Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

– К тому же, – добавил Эрик, – в агентстве мой начальник озверел бы, если бы я приударил за какой-нибудь нашей клиенткой. Когда у Сэмми работаешь, подбираться к дамам гораздо легче.

Он подмигнул мне, произнося последнюю фразу. Мой интерес к разговору вдруг угас.

Ох, снова-здорово, значит. Даже на “Золотом глобусе”.

Разочарование смешалось во мне с отвращением. Я забыла: это же киноиндустрия, тут каждый мужчина может к тебе подкатить. Нужно сжать зубы и терпеть.

Я уже понимала, как пройдет вечер. Эрик будет меня донимать, кокетливо выдавая по крупицам профессиональную мудрость, полный решимости заманить меня попозже вечером в постель. Но просто взять и уйти от Эрика я не могла. Это было бы грубо, это могло бы дурно сказаться на нашей компании. Поэтому я скрепя сердце продолжила разговор.

– А ты? – спросил он. Его взгляд сполз и задержался на вырезе моего платья, где изгиб корсажа охватывал грудь. – Давно с Зандером работаешь?

– Почти шесть лет, – уверенно сказала я. – Я к ним пришла сразу, как выпустилась; тогда нас всего трое было – я, Сильвия и Зандер.

– Ого, давно уже.

Эрик казался удивленным. Я подумала, должна ли я была чаще менять работу внутри киноиндустрии, выискивать получше работодателей, получше должности. Расширять связи.

– Да, пожалуй, – сказала я. – Мне нравится делать фильм от начала до конца. Я много работала с Зандером над сценарием “Твердой холодной синевы”, так что оказаться тут, на “Глобусе”… невероятно для нас важно.

– А ты, значит, развивашка? – пошутил Эрик; так в Голливуде называют руководительниц по развитию. – И если Зандер сегодня выиграет, то обратится к тебе со сцены?

– Ну, я все-таки этим не ограничиваюсь. Когда работаешь в маленькой компании, приходится делать много разных дел. Но да, мое любимое – это сценарии. И получается это у меня, наверное, лучше всего.

– Значит, Зандеру очень повезло, что ты с его сценариями работаешь.

Я никогда раньше об этом в таком ключе не думала, потому что заниматься сценариями мне очень нравилось. Но Эрик был прав. Я хорошо справлялась со сценариями.

– Наверное, – сказала я.

Я поглядела по сторонам, на помещение, заполненное нами, разодетыми в пух и прах, все мы говорили с одной и той же интонацией, застенчиво хвастались – или хвастались откровенно – своими последними достижениями, своими захватывающими новыми проектами. Все мы тешили самолюбие друг друга, искали каких-то знакомств, какого-то хитрого продвижения своих собственных интересов в этом глупом денежном фарсе.

Я ничем не отличалась от всех остальных. Или отличалась?

– Дамы и господа, Голливудская ассоциация иностранной прессы просит вас занять свои места, – провозгласил над собравшимися вкрадчивый, бестелесный мужской голос. – Церемония вручения “Золотых глобусов” этого года начинается!

Вообще говоря, о том, что церемония “Золотых глобусов” вот-вот начнется, тот же самый вкрадчивый бестелесный голос объявлял последние полчаса, загодя предупреждая всех, что общение пора сворачивать. Теперь же, после последнего объявления, свет приглушили, камеры рядом со сценой повернулись к ней, и все в зале замолчали.

Уж что-что, а заглохнуть, когда включается камера, полный зал работников кино сумеет.

Два больших экрана по обе стороны сцены, ожив, передавали изображение с камер в гигантском размере.

Барабанная дробь предварила объявление нашего ведущего. И, несмотря на циничные мысли, только что меня посещавшие, что-то глубоко у меня в животе дрожало от детского восторга, от радостного возбуждения, с которым могло сравниться одно: быть ребенком рождественским утром. Прилив предвкушения, которое никогда не может по-настоящему оправдаться – и до тошноты переполняет тебя надеждой.

Нашего ведущего представили, свидетельствующие о его скромности шутки он отпустил, и для начала церемония награждения уверенно одолела телевизионные номинации. Тогда – в первое десятилетие нового тысячелетия – телевидение все еще считалось бедным младшим родственником кино. Поэтому присутствовавшие среди нас киноработники вежливо пережидали телевизионные награждения. Мы без остановки пили шампанское. Когда начали раздавать кинонаграды, все уже были хороши. Зал загудел. Речи стали сумбурнее, внятности поубавилось. Я с детства смотрела такие церемонии по телевизору, но в зале все это ощущалось как нечто более реальное. Награды за дизайн костюмов, визуальные эффекты, музыку – каждая была подлинным признанием чьего-то блистательного творческого свершения. Я слышала признательность победителей, когда они благодарили членов съемочных групп и коллег, своих родных, своих спутников жизни – все это казалось таким прекрасным. Я впервые чувствовала, что я на своем месте: я понимала эту страсть, понимала, как тяжело это все дается. Я тоже была частью этого кинематографического сообщества.

Следующей была награда за лучший монтаж – первая, на которую нас номинировали. Мы все понимали, что рассчитывать особенно не на что. (“Твердая холодная синева” была единственной номинанткой в этой категории, не выдвинутой заодно на “Лучший фильм”.)

Но надеяться нам никто не запрещал. Шансов было мало, но все наши – так мы настроились. Сильвия потребовала, чтобы весь наш стол взялся за руки, словно мы были некоей изготовившейся к бою командой героев в боевике, которая молилась, чтобы пережить очередной набег пришельцев-убийц. Но возбуждение и волнение были настоящими. Когда Пита назвали в числе номинантов, мы все умильно на него посмотрели; он застенчиво улыбнулся в ответ. Зандер показал ему большой палец. Я уверена, что, когда вскрывали конверт, каждый из нас повторял про себя название нашего фильма – “Твердая холодная синева” – в надежде, что награждающие его произнесут.

Секунда – и они этого не сделали.

Никто из нас не удивился; Пит – в первую очередь.

Он пожал плечами – и каждый из нас беззвучно сказал ему “жаль”. Сконфуженные, все за столом разняли руки.

Оказаться среди номинантов – это уже была победа: и для фильма, и для Пита. О нем будут думать в связи с более солидными проектами, ему будут предлагать зарплаты повыше. Награды – это не легковесные знаки признания; они ощутимо сказываются на всей дальнейшей карьере киноработника. Все, как всегда, переводится в деньги.

Так что мы все равно были за Пита рады.

На очереди были Зандер и награда за лучший сценарий.

Последние несколько дней Сэмми твердил, что, судя по разговорам посвященных, картина вырисовывалась для нас благоприятная. “Вэрайети” квалифицировал нас как темную лошадку на этих бегах. Наш фильм был “изящным, неожиданным и изысканно нервным портретом в тонах напряженности и отчуждения”. “Лос-Анджелес таймс” предсказывала, что награда достанется историческому эпосу, который заодно был фаворитом в номинации “Лучший фильм (драма)”. Но в интернете “Индивайр” предсказывал, что голоса за лучший сценарий могут разделиться между этим фильмом и шикарным, радующим душу мюзиклом, которому прочили “Лучший фильм (мюзикл или комедия)”. Там написали: “Неизменно непредсказуемая ГАИП может в конце концов не устоять перед жанровой тревожностью удивляющей и жесткой «Твердой холодной синевы» Зандера Шульца”.

Возможно, если бы не все эти ожидания, я бы отреагировала иначе.

Но когда награждающий – симпатичный молодой актер, который потом дважды играл в паре с Холли Рэндольф, – поднялся на сцену, у меня едва сердце из груди не выскочило. Возможно, у всех остальных за столом тоже. Мы снова взялись за руки; в левой у меня оказалась сухая, вся как из бумаги, рука Пита, в правой – крупная, вся как из кожи, рука Гэри. Я порадовалась, что мне не пришлось брать за руку ни Хьюго, ни Эрика. Сидевшая напротив меня Сильвия встретилась со мной глазами и улыбнулась. Я увидела, как Зандер посмотрел на другую сторону зала, где Сэмми, привстав, наставил на Зандера палец, как пистолет, словно говоря: “Все путем”.

Мы услышали, как награждающий сказал несколько слов о важности хорошей истории, о том, что ни один фильм далеко не уедет без захватывающего повествования, и т. д., и т. п. Потом он объявил номинантов.

– Зандер Шульц за “Твердую холодную синеву”.

Когда он произнес это, мы все сжали друг другу руки – и не разжимали. Как будто совместное давление наших ладоней могло как-то повлиять на результат, уже распечатанный и спрятанный в конверте на сцене.

Он объявил других номинантов; мы сидели тихо.

– И награда достается…

Глаза Сильвии были закрыты. Глаза Зандера смотрели прямо, почти не выражая чувств, устремленные на его нетронутый десерт на столе. Хьюго просто потупился и ухмылялся.

На сцене награждающий вскрыл конверт. Откашлялся и произнес:

– И награда достается…

Этот молодой, обаятельный актер поднял взгляд и ухмыльнулся в камеру.

– Надо мне было поставить на этого парня, – заметил он, а потом объявил громким голосом: – Зандеру Шульцу. “Твердая холодная синева”.

Весь наш столик очумел. Меня охватило изумление. И радость.

– О господи! – крикнула Сильвия, заключая Зандера в объятия.

Хьюго хлопнул его по спине, потом обнял, бормоча:

– Получилось у нас!

Грета жадно впилась ему в губы и что-то прошептала на ухо.

На нашей части столика я обняла Пита, потом Гэри. Рядом со мной как-то оказался Эрик и, с излишней теплотой прижав меня к груди, украдкой поцеловал в шею. Я высвободилась и пошла поздравить Зандера, но он уже направлялся к сцене, лавируя между столиками с доброжелателями, которые его не знали, но явно решили не забыть попозже вечером задружиться с этим многообещающим новым сценаристом/режиссером, несомненно, восходящей звездой.

Сильвия подошла меня обнять, напряжение, которое было между нами, ушло, и я увидела у нее на глазах слезы. Я и сама прослезилась.

Все за нашим столом до того перевозбудились, что так и стояли на ногах, но к тому моменту, когда Зандер добрался до сцены, снова расселись по своим местам.

На сцене Зандер держался на удивление непринужденно. Я знала, что он не слишком любит быть перед камерой, но он не выказывал той скованности, которую выказывают некоторые специалисты – как правило, по звуковым и визуальным эффектам, композиторы и гримеры, – оказавшись в центре внимания. И то сказать, режиссеры как никто умеют манипулировать вниманием.

Он был, как всегда, невозмутим, спокоен и собран. И излишне холодноват.

Не было ни “ничего себе”, ни инсценировки изумленного вздоха, к которым зачастую прибегают награжденные, чтобы показаться скромными или симпатичными. Зандер прошагал туда и принял свою награду, словно с самого начала ее заслуживал.

Подавшись к микрофону, он заговорил. Я смотрела на него, и по моим венам неслись восторг, потрясение, адреналин – и невозможный поток гордости.

– Первые люди, которых я должен поблагодарить, – это мои мама с папой. На мои десять лет они подарили мне фотоаппарат “Кэнон AE-1”, и с тех самых пор я смотрю на мир сквозь объектив и пытаюсь рассказывать истории в картинках.

По залу пронеслось одобрительное бормотание.

– Так что спасибо вам, мама с папой, за то, что всегда меня поддерживали. За то, что всегда верили, что я могу быть фотографом, потом – режиссером. Что мне все по плечу.

Я, дрожа от нетерпения, ждала, когда Зандер произнесет мое имя и мир на один краткий миг узнает, что Сара Лай существует и внесла свой вклад в этот фильм.

– Это большой шаг для визуала вроде меня – перейти к написанию слов на бумаге. Никаким таким писателем я никогда не был, поэтому эта награда – награда Голливудской ассоциации иностранной прессы за сценарий – много для меня значит. Она подтверждает, что ты можешь сделать все, что захочешь, если поставишь себе такую цель.

У меня мелькнула мысль: вот сейчас он может произнести мое имя – редактора его сценария, но, разумеется, время для этого еще не пришло.

– Также я хотел бы поблагодарить моих брата и сестру, Дэвида и Эмми. Они дали мне то, к чему я мог стремиться. В детстве они были моими первыми моделями и предметами.

Смешок в публике.

– Теперь агенты: Андреа Пэрис и команда агентства ТМС, не могу представить себе более надежного отряда, который бы за меня стоял. Сэмми Левковиц – когда я выяснил, что ты выбрал наш фильм, я подумал, что вижу сон. Но это реальность – ты сделал это возможным.

Он отсалютовал Сэмми наградой, и Сэмми широко улыбнулся; на него смотрел весь зал.

– Сильвия Циммерман, мой продюсер; этот фильм обязан тебе очень многим, так что спасибо тебе за твой тяжкий труд в течение долгих лет, с тех пор когда мы вместе делали рекламные ролики. Пит Йоргенсон, я очень рад, что ты монтировал этот фильм; ты заслуживаешь всяческого признания. Эл Маккендрик, ты великолепный оператор. Кто еще, кто еще…

Зандер посмотрел на наш стол, и мы все, включая евреев и неверующих, воззрились на него так, словно он был вернувшийся на землю Мессия. В тот миг он просто не мог ничего сделать неправильно.

– Сэм – и Боб, и Джозеф, и… и Чаудер, и Кайл, вся съемочная группа. Любой режиссер мечтает работать с такими людьми на своем дебюте. Энни за костюмы, Джону за музыку, Дэниель за прически и макияж…

Зандер сделал паузу. Я ждала – вместе со всеми остальными в зале.

– Грета, ты сегодня со мной. Спасибо тебе, детка. Шломо Саммерс, который взял меня помощником фотографа, когда мне было всего шестнадцать, который первым дал мне шанс, показал, что могут сделать для истории свет и простой фрейминг. Спасибо, спасибо. “Инсержент медиа”, где мне дали снимать мой первый музыкальный клип, спасибо, я очень многому научился, когда над ним работал.

– И да. Наконец… человек, который по-настоящему расширил мои горизонты, хотя узнать его мне довелось недавно: Хьюго Норт. Это невероятно – что мы создали за минувшие несколько месяцев и будем создавать дальше. Это только начало. Ждите нашего следующего фильма, друзья. Это будет нечто. Спасибо моим продюсерам – Хьюго, Сильвии. Мне не терпится снимать новые фильмы и делать то, что я люблю. Это очень много для меня значит. Спасибо – и хорошего вам вечера.

Теперь понятно, что это должно было запомниться как искренняя, достойная речь. Режиссер-дебютант воздает должное всем тем, благодаря кому он получил эту награду. Зал взорвался недурными аплодисментами, а за нашим столиком все, кроме меня, встали с мест и кричали, улюлюкали, экстатически хлопали.

Я еще немного посидела, думая, не пропустила ли чего. Не отказали ли мне на долю секунду уши, не упустили ли они звука моего имени, произнесенного Зандером среди целой вереницы протараторенных им имен.

Но я его не пропустила. Я прослушала всю речь Зандера – и меня в ней не было.

Все равно что невидимая, я сидела за этим столиком на “Золотых глобусах” в своем одолженном дизайнерском платье, и мою грудную клетку медленно раздавливало. Внутри я чувствовала пустоту.

Хьюго, Сильвия и Грета тем временем обнимались, не в силах сдержать слез, и подзывали меня к себе. Я медленно встала на ноги, аплодируя, натягивая на лицо благодарную улыбку под стать их улыбкам.

Сильвия посмотрела на меня и широко улыбнулась. Может, она и не заметила упущения.

У меня навернулись слезы, но это не были слезы радости. Что же, по меньшей мере окружающие могли перепутать.

Осматривая столик, я встретилась глазами с Эриком.

– Поздравляю, – сказал он, хлопая. Но в его понимающем взгляде я усмотрела толику жалости.

Глава 47

Переноситься из того вечера десять лет назад, от ажиотажа и возбуждения “Золотых глобусов”, от поздравлений и обожания, которые там были везде, в мою тихую квартиру в Бруклине, кажется какой-то несуразицей. Том Галлагер смотрит на меня с моего дивана; ни он ничего не говорит, ни я.

За окном село солнце. Мы сидим в сгущающихся сумерках, и, чтобы переменить атмосферу, я включаю лампу. Мы щуримся от внезапной вспышки искусственного света.

Я понимаю, что у меня на глазах слезы, и, потупившись, вытираю их.

Стыд – по-прежнему самое сильное чувство из тех, что я сейчас испытываю. Стыд от того, что, в конце концов, такую важную роль во всем этом играло мое самолюбие.

Если бы Зандер назвал меня в своей речи на “Золотых глобусах”, почувствовала бы я, что на самом деле что-то значу? Продолжила бы я работать на него с Хьюго, покрывала бы их все более отвратительное поведение, мирилась бы с этим ради возможности самой оказаться в центре внимания, обессмертить свое собственное имя на экране, на очередной афише, в очередной статье в “Вэрайети”?

Интересно, каким бы человеком я сейчас была – тридцатидевятилетняя Сара Лай, живущая в Лос-Анджелесе, каждый день ездящая на работу из своего дома в Хиллз, на ее страничке на IMDB – внушительный перечень продюсерских заслуг, каждый вечер – приглашения на показы и вечеринки, вероятно, замужем за кем-нибудь из киноиндустрии… И, возможно, при этом все равно несчастная. Полая.

– Есть ли у вас ощущение, что… поскольку Зандер в своей речи вас не поблагодарил, вы как будто оказались за бортом?

– Я все время была за бортом, с самого начала, – говорю я не без обиды. – Ничего такого у меня в ДНК нет, чтобы меня там за свою держали.

Том кивает и записывает что-то в блокнот.

– Слушайте, я понимаю, что все это кажется ужасно мелочным. Это мелочно и есть. Что-то я очень сомневаюсь, что еще хоть одна живая душа сидит сейчас и разбирает речь Зандера Шульца на “Золотых глобусах” десятилетней давности.

– Но тогда у вас не было ощущения, что это мелочно, – говорит Том.

– Нет, ощущение было такое, как будто меня пырнули ножом в сердце. Как будто все, что я сделала для Зандера и этого сценария, для компании – как будто весь мой вклад стерли, в упор не заметили. Вот это было хуже всего.

Объективно – не хуже того, что Хьюго пытался со мной сделать на своей вечеринке. Но с Хьюго я не работала несколько лет, а с Зандером работала. Этого фильма вообще могло бы не быть, не доведи я сценарий до ума. А он, стоя на этой сцене, когда на него глазел весь Голливуд, даже не подумал приткнуть мое имя – всего-то три гласных, господи, – в целый список людей, которых ему нужно было поблагодарить.

Он даже Грету поблагодарил, модель, которую тогда трахал, – с которой до того встречался всего восемь месяцев и которую через неделю после “Глобусов” быстренько бросил.

– На самом деле нет, – исправляюсь я. – Хуже всего было не это. Хуже всего было то, что это так много для меня значило – упомянет он меня в своей речи или нет. Человек получше сумел бы просто… быть выше всего этого, да?

Задавая этот вопрос, я смотрю Тому прямо в глаза и вдруг чувствую, что как-то освобождаюсь. Мне больше нечего скрывать.

– Я же ничем их не лучше, да?

Я формулирую это так, словно прошу некоего подтверждения, но Том медленно качает головой.

– Ну, самолюбие есть у всех. Но вы к себе слишком строги.

Я молча осознаю эти слова, позволяю себе им поверить.

– Значит, после “Глобусов” вы ушли из “Конквеста”?

– После всего, что я сделала для него, Хьюго, Сильвии… Это стало последней каплей. Но я не по своей воле оттуда сбежала, – признаю я.

Я проваландалась до конца “Глобусов”, притворялась, что на седьмом небе от счастья, еще много выпила, отделалась от ухаживаний Эрика, который в итоге нашел кого-то посговорчивее, чтобы увести домой. И как-то так вышло, что около шести утра я оказалась пьяной в хлам, несчастной, на каких-то отходняках на вечеринке в гостях у кого-то, кого даже не знала. Я в одиночестве мерзла возле бассейна – и в ужасе поняла, что у меня на шее и пальцах на двадцать две тысячи долларов одолженных украшений.

– И что же было потом?

– Думаете, я сбежала с драгоценностями? – спрашиваю я с каменным лицом. – Что у нас тут, какое-то кино о краже?

Мы хихикаем.

– Наверное, так и надо было поступить. Одолженные украшения были записаны на номер Хьюго, и я с превеликим удовольствием устроила бы ему неприятностей.

Чудесным образом дизайнерское платье, в котором я сидела у всеми покинутого бассейна на излете той январской ночи, осталось целехоньким. Ни одной блестки не отвалилось, никто не наступил на изумрудно-зеленый шелк и ничего на него не пролил.

Но я испытала внезапное нутряное желание как можно скорее избавиться от платья и украшений, отделаться от них, вернуть их законным владельцам и отползти обратно в нормальную, скромную сферу существования, которой мне не следовало покидать. Вызвала такси. Я даже не понимала, где именно в Лос-Анджелесе я нахожусь, и адрес выяснила, только порывшись в куче почты, сваленной в постирочной дома, где я была. В итоге я все-таки попала в квартиру Клайва, отперев дверь ключом, который он мне оставил.

А несколько часов спустя, в слепящем свете похмельного понедельника, я, надев темные очки, вручила украшения консьержу в “Шато Мармон”. С тех пор ноги моей в этом отеле не было.

С победой Зандера на “Золотых глобусах” наши дела стремительно пошли в гору. В Нью-Йорке компания Сэмми занималась рекламой “Твердой холодной синевы”, но еще больший интерес вызывали мы как продюсерская компания – и “Яростная”. Это в итоге обернулось еще одной премьерой в Каннах, молниеносной сделкой с компанией Сэмми, обрушившимися на Зандера предложениями, которые, если подойти к ним с умом, могли бы обеспечить наше будущее на несколько лет вперед.

Но ни Сильвия, ни Хьюго, ни Зандер не заметили, что я больше этим не горела. И вполне возможно, что никому из них не было до этого дела. Я перестала выкладываться, энтузиазма как не бывало. У меня стало вызывать негодование каждое распоряжение, которое давал мне Зандер, я больше не осыпала его комплиментами – а для него к тому времени это стало обычном делом.

А потом, несколько недель спустя, Хьюго и Зандер вытащили своего туза из рукава. В договорах, которые мы в такой спешке подготовили годом раньше, после судьбоносной встречи с Хьюго в Каннах, было кое-что интересное. Если помните, Сильвия и Зандер не трудились читать то, что в документах набирают мелким шрифтом. Всю бумажную работу они сплавили мне – но что я в свои двадцать семь лет понимала в слиянии компаний? Разумеется, договором занимался адвокат Сильвии, но по большому-то счету адвокаты не несут ответственности за то, что их клиенты берут ручку и решают подписать лист бумаги.

В договоре был один пункт, который и стал оружием в руках Хьюго. В этом пункте говорилось, что если двое из троих совладельцев компании (Сильвии, Зандера и Хьюго) не захотят больше работать с третьим, то они могут решить ликвидировать компанию и вернуть себе все доли в собственности. Возможно, этот пункт был нужен для того, чтобы защитить Сильвию и Зандера от Хьюго. Но едва ли Сильвия предвидела, что из-за него ее саму выдворят из “Конквеста” и продюсерская компания, которую она развивала почти десять лет, стремительно развалится.

Она позвонила мне как-то в апреле, вне себя от ярости. Хоть в прошлом мне и довелось испытать на себе множество оттенков злости Сильвии, такого гнева в ее голосе я не слышала никогда.

– Сара, ты же занималась договорами, когда Хьюго той весной инвестировал в компанию, правда?

– Да… – медленно ответила я. По ее тону я уже поняла, что этот разговор – из тех, которых я бы предпочла не вести.

Она кляла меня на чем свет стоит ровно пятнадцать минут. Я вообще понимаю, что наделала? Хьюго выставляет ее из ее собственной компании, и ответственность за это на мне. Без нашего с ней ведома, пока я была занята надзором за съемками в Лос-Анджелесе, а Сильвия была в Нью-Йорке, они с Зандером последние восемь месяцев приобретали сценарии, готовя почву для своей собственной, отдельной продюсерской конторы. Возможным это сделала я, потому что той весной занималась бумагами кое-как. Я безответственная и неблагодарная. После всех возможностей, которые она предоставила мне за эти годы, вот так вот я с ней, да?

Я не знала, как реагировать. Плакала, разумеется. (Я иногда просто шалею, когда думаю о том, как много я плакала на работе в двадцать с чем-то лет, но я была чувствительная и впечатлительная. И работала с людьми, склонными к очень неприятным срывам.) Я пыталась защищаться – но от каких аргументов?

– Я не юристка, Сильвия. Я ничего не знаю о слиянии компаний…

– Значит, надо было мне что-то сказать! – крикнула она в ответ.

Но я знала, что тогда Сильвия с Зандером не желали, чтобы им докучали юридическими тонкостями. У них была одна забота – сделать фильм. И что, они действительно ожидали, что у меня, двадцатисемилетней, хватит подготовки для того, чтобы уследить за всей документацией?

Пытаться переубедить Сильвию смысла не было – она уже все для себя решила. Разумеется, во всем была виновата я.

– Ты не понимаешь, Сара, – сказала она напоследок дрожащим голосом; ее злость в конце концов перешла в отчаяние. – Ты все погубила. Я потеряю компанию, которую с таким трудом создавала. Я потеряю Зандера – его заберет Хьюго. Может быть, ты слишком молода, чтобы понять, что это значит.

Вскоре после, растратив всю свою ярость, она повесила трубку.

Все я, конечно, понимала. Каково это, когда все твои усилия отрицаются, все твои достижения вырывают у тебя из рук. Но она так и не дала мне возможности ничего об этом сказать.

Без боя Сильвия из компании не ушла, и несколько недель спустя Хьюго позвал меня встретиться с ним с глазу на глаз. Я нутром чуяла, по какому поводу.

Бывает секунда – сразу перед тем, как мужчина на тебя нападет, – когда ты, женщина, слишком поздно понимаешь: “Вот, значит, что сейчас будет”.

Короткий, ужасный миг ясности перед тем, как разразится буря.

Со временем у тебя начинает развиваться в этом отношении некое шестое чувство. Начинаешь едва ли не предвидеть это, все время быть настороже.

С Хьюго так было каждый раз, когда я бывала с ним наедине после той его вечеринки. Поэтому, войдя в стеклянную переговорную у нас в офисе и оказавшись лицом к лицу с ним, сидящим на дальнем конце длинного стола, я увидела в этом предопределенный последний поединок, непременное завершение того, что началось в его пустом особняке в Беверли-Хиллз.

Я была рада, что стена комнаты прозрачная, что за ней стучит по клавиатуре Зигги (я попросила его во время моей встречи с Хьюго из офиса не уходить). Но несмотря на это, я все равно была начеку, все рефлексы наготове, мозг закипает, пытаясь предвидеть, с какого направления Хьюго нанесет удар.

– Доброе утро, Сара, – пробормотал он и указал на кресло наискосок от него, рядом.

Я села через два кресла.

– Давненько мы тебя толком не видели. Как ты знаешь, дел у нас хватало.

Хьюго протараторил обычные формальности: как все чудесно складывается – заключили сделку с Сэмми Левковицем, он купил новый дом на Манхэттене, чтобы его семья могла приезжать из Англии. Я кивала и пыталась быть вежливой.

– Так. Очень жаль, что нам пришлось так договориться с Сильвией, – сказал он потом, делая неизбежный переход. – Но, видишь ли, Зандер слишком уж долго работал с Сильвией. Он просто почувствовал, что эти отношения выдыхаются. Он человек творческий – захотел нового притока сил, новых вдохновений.

Я зло смотрела на него, желая, чтобы он поскорее прокрутил этот бессмысленный монолог и заговорил о сути.

– И это уже касается тебя, Сара.

Хьюго устремил на меня взгляд – так, наверное, орел хищно глядит на одинокого зайца на холме. Я уставилась на него в ответ. Он слегка повел глазами.

– Сара, мы очень признательны тебе за все, что ты сделала для последнего фильма, за те заметки о сценариях Зандера, которые ты за эти годы подготовила.

Мои заметки? Мне хотелось закипеть. А может, за то, как я в одиночку заставила его спасти средненький сценарий, каких тысячи?

– Как я уже говорил, ты сделаешь превосходную карьеру. Но нам кажется, что ты, наверное, не совсем… нам подходишь в смысле движения вперед. Поэтому, в духе начала с чистого листа, мы бы хотели попробовать поработать в нашей продюсерской компании с новой командой. Новая команда, новый материал, новые идеи, все новое. Надеюсь, ты сумеешь понять.

Я, разумеется, не удивилась. Уже довольно давно этого ожидала. Так что я просто сказала “ладно” таким тоном, который давал понять, что мне нужно еще кое-что услышать.

– Мы хотим отдать должное той работе, которую ты сделала для проектов Зандера, и мы понимаем, что у тебя не будет зарплаты, пока ты будешь искать что-то новое. Поэтому мы хотели предложить тебе десять тысяч долларов в качестве прощального подарка – просто чтобы помочь тебе двинуться в будущее, которое, я уверен, будет для тебя весьма перспективным.

Десять тысяч долларов? Лучше бы я с украшениями сбежала.

Десять тысяч долларов – это меньше, чем наш оператор Стэн зарабатывал на “Яростной” за неделю. Возможно, меньше, чем составил общий счет Хьюго за две недели в “Клубе Искра”. Зандер легко заработал бы эту сумму за день фотосъемки для модного лейбла.

И вот это они предлагали мне после того, как я шесть лет впахивала на карьеру Зандера? Да, конечно, в своем юношеском энтузиазме я не подписала с Сильвией договора, когда начала на нее работать. А прошлогоднее соглашение с Хьюго делало меня главой отдела развития, но не определяло, что со мной будет в случае ликвидации компании. Так что можно было поторговаться.

Я все еще ничего не сказала.

– Что думаешь, Сара?

Я откашлялась, попыталась унять сердцебиение, овладеть ситуацией.

– Спасибо за предложение, Хьюго, – правда спасибо. Но я не вполне уверена, что это достаточное вознаграждение – учитывая все то, что я сделала для компании за эти годы.

Последнюю фразу я произнесла медленно, словно по капельке роняла яд в лужицу воды. Закончив, взглянула на Хьюго. Я все еще была в ужасе, но я это сказала. Я говорила себе, что терять мне нечего. Вспомнила слова, сказанные мне Сильвией несколько лет назад.

Когда придет время, знай себе цену.

Просто смотри ему в глаза – и торгуйся.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 17 часов 28 минут.

тг: Вы скучаете? По работе в кино?

сц: Конечно, скучаю. Я была чертовски хорошим продюсером, я умела сделать фильм. Я создала компанию с нуля – но и все свои связи сама завела. Поэтому после того, что случилось с Хьюго, я могла открыть новую продюсерскую компанию, найти новых режиссеров, нянчиться с их карьерами. Но что-то во мне говорило: я сделала это для Зандера – и чем все кончилось? (Пауза.) Зачем тратить время и силы на человека, который откланяется, как только ему предложат зарплату повыше? Режиссеру ничего не стоит послать продюсера на хер и забыть навсегда. В материнстве хотя бы то хорошо, что дети от тебя в жизни никуда не денутся. И в какой-то момент научатся благодарности. На это может уйти время, но матерей своих они не забывают.

тг: Что же получается… в материнстве больше радости, чем в работе?

сц: (Смеется.) Только потому, что на некоторых работах творится вот такая вот херня. Но слушайте, вся эта дилемма – карьера или работа… Не должны женщины из этого выбирать. Мужчины-то не выбирают. (Пауза.) Да хоть того же Хьюго взять. Четверо детей – и мне кажется, что я ни разу не слышала, чтобы он хоть об одном из них слово сказал. Жена живет своей жизнью, радуется своей коллекции кредитных карточек, а он трахает все, что видит. (Пауза.) Если хоть с одной девушкой у нас на съемках действительно произошло что-то плохое, то мне очень жаль. Я просто… отвлеклась, наверное. Мы все отвлеклись. Я не увидела, каков Хьюго Норт на самом деле.