Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Это транзакция, прагматичный обмен, и не более того.

Как по сигналу, Том кивает на DVD с “Яростной”, лежащий на журнальном столике.

– Пересматривали?

Мы сидим на противоположных концах дивана, между нами – полторы подушки. Диктофон – рядом, на журнальном столике, но не включен.

– Забавно – наткнулась на распродаже в библиотеке Куинса. На той неделе.

Я описываю случившееся подробнее, преувеличивая свое потрясение.

Он отзывается со вдумчивым воодушевлением; его голубые глаза горят.

– А что библиотекарша сказала? О том, что вы на этом фильме работали?

– Я… ей не говорила. Я просто… Ну а зачем?

Молчание, и я смотрю на пар, поднимающийся над моим марокканским мятным чаем, чувствую, как давит на меня вес минувших десяти лет. В этот момент он кладет палец на кнопку записи диктофона.

– Вы не против? – спрашивает он.

Загорается красный огонек, и он откидывается назад. Мы снова на безопасном расстоянии друг от друга.

– Какие сейчас чувства вызывает у вас этот фильм? – спрашивает он.

– Я знаю, что должна гордиться, – говорю я. – Фильм-то хороший. Награды получал, в некоторых кругах это культовая классика. Но… к его созданию имела отношение другая моя ипостась. Более молодая, более доверчивая я.

Сара, которая хотела одного – появиться в титрах, где мое имя было бы сдавлено до неузнаваемости.

– Мне стыдно, что я была такой доверчивой. За то, что так вкалывала… впустую.

– Вам правда кажется, что впустую?

– Да, – раздраженно огрызаюсь я. – Впустую. Ну, серьезно… Что я с этого получила?

Я обвожу рукой квартирку, груды непрочитанных студенческих сценариев, из которых никогда ничего не выйдет.

– Что вы сейчас чувствуете, когда думаете об этом фильме? И о съемках, и обо всем, что произошло?

– Я чувствую стыд. За свою глупость… И я чувствую вину.

Смотрю в сторону, на пустой телеэкран. На его тусклой черной поверхности отражаются наши фигуры.

Мысленно я вижу – со спины – фигуры двух молодых женщин, входящих в золоченый лифт лос-анджелесского отеля десять лет назад.

– Вину? – Вопросительная нота в голосе Тома звучит, как колокол.

– Да, вину. – Я снова смотрю ему в глаза. – Готовы дослушать мою историю?

После той вечеринки дома у Хьюго все оставшееся время съемок я была зомби.

– В каком смысле “зомби”?

Тут я могла бы пошутить насчет Джорджа Ромеро, “Съемки живых мертвецов” или чего-то в таком духе, но ничего смешного в этом нет.

Наверное, оцепенение, в которое я впала наутро после той вечеринки… в общем, это оцепенение длилось до конца съемок, а возможно, и несколько месяцев после них. Будучи не в силах никому рассказать о том, что случилось в тот вечер, я спряталась в одинокий, безрадостный кокон – и сосредоточилась исключительно на завершении съемок, на том, чтобы одолевать рабочую логистику, бесконечный список дел, внешне играть роль дружелюбного, компетентного продюсера.

Но больше ни с чем справиться я не могла. Я лишилась всех прочих устремлений, всякого реального ощущения восторга и товарищества.

Внутри я развалилась на части.

Над всем этим нависал бесформенный страх снова увидеть Хьюго. У меня внутри что-то распоролось, хоть я и говорила себе, что в тот вечер он прижал меня к стене, по руке погладил, а больше ничего и не сделал. Я же знаю, что он сделал бы больше, будь у него возможность.

Скрытый ужас пульсировал за самым пределом моей слышимости – словно низкий, мощный бас, настойчивый, действующий на нервы, – каждый раз, когда я оказывалась с Хьюго в одном помещении. А избегать его было невозможно. Он был повсюду; близился конец съемок, и он делался все шумнее, оживленнее, радостнее.

Со мной Хьюго вел себя так, как будто на вечеринке ничего необычного не произошло. Я просто поднялась к нему в комнату подписать договоры, а потом пошла домой.

И возможно, для него ничего странного в этом не было. Возможно, так он вел себя со всеми молодыми женщинами в своем окружении.

На предпоследней неделе съемок я с тяжелым сердцем сидела в баре “Шато Мармон”, болтала с кем-то из съемочной группы и думала, где сейчас Хьюго. Кортни уже пошла домой. Она оставила мне два сценария, которые Хьюго попросил ее распечатать и вечером ему принести. Я взяла их с неохотой, как будто они были заразные.

Но из любопытства я на эти сценарии взглянула. “Мертвые не умеют говорить”. “Невидимые пожары”. Возможно, какие-то триллеры, вероятно, в жанре хоррора – но имен сценаристов я не узнала. На сценариях не было логотипа агентства, а это означало, что они попали к Хьюго со стороны. Он что, обсуждал с Зандером новые проекты, не известив ни меня, ни Сильвию?

В принципе, это было поводом для беспокойства, но работа над фильмом продолжалась, и поразмыслить об этом я не успевала. “Я думаю, что Хьюго хочет почитать их на выходных”, – туманно сказала мне Кортни, села в свой RAV 4 цвета электрик и уехала.

И, ясное дело, не прошло и часа, как я получила от Хьюго смс.

Эти 2 сценария от Кортни нужны мне сегодня. Принеси ко мне в номер 72. Я сейчас там.

От одной мысли об этом меня замутило.

Ни за что на свете я не пошла бы к нему в номер одна.

Зажглось другое сообщение, словно он прочел мои мысли:

Принеси их сама. Не вздумай посылать консьержа. Нам много о чем нужно поговорить.

Я задумалась: получится ли у меня встать буквально на пороге его номера, пихнуть туда сценарии, когда он откроет дверь, и дать деру?

Но потом я вспомнила, как он загнал меня на лестницу – и в ту спальню. Он был физически сильнее меня. Ему всего-то было бы нужно втащить меня внутрь, захлопнуть дверь, закрыть на задвижку… Ощущение его мясистых рук, крепко вцепившихся в мое предплечье, его пальца, пробирающегося вниз по моему голому плечу, сказанные им слова. Я с отвращением содрогнулась.

Я стояла у лифтов отеля в ярости от того, что приходится вот так вот проводить вечер, и пыталась придумать, как сделать так, чтобы мой начальник снова меня не облапал.

Я, наверное, с головой погрузилась в свои мысли, потому что едва не проглядела Зандера, быстро проходившего мимо в своих обычных черной футболке и джинсах. Увидев меня, он остановился.

– Сара, не ожидал тебя здесь увидеть.

Я подняла глаза. Вне съемок Зандер казался более раскованным – вовсе не имел того напыщенного вида, с которым ходил на площадке. Он, похоже, собрался тусоваться: волосы намазаны гелем, бейсболки нет. Как бы меня ни возмущала неприветливость Зандера в последние недели, при виде его я испытала странное чувство облегчения.

– О, привет, – сказала я. – Куда направляешься?

Он пожал плечами.

– Встречаюсь кое с кем в “Мондриане”. А у тебя какие планы?

– Я, м-м… – я замолчала. В голову мне пришла мысль. – Скажи, есть у тебя пять минут?

Зандер с недовольным видом глянул на часы.

– В общем, нет.

Я пропустила это мимо ушей.

– Послушай, мне очень, очень нужно, чтобы ты сделал мне одолжение. Хьюго попросил меня занести ему эти сценарии, а я не хочу подниматься к нему в номер. Можешь сбегать ему их отдать?

– Что?

Бросил одно резкое слово. О таком просят личного помощника или стажера, а не самого автора сценария и режиссера, когда фильм находится в производстве.

Придется намекнуть на правду. Иначе мне его не убедить.

Я поглядела на него умоляюще, задышала неровно и возненавидела себя в эту минуту за то, что пришлось разыгрывать деву в беде перед Зандером Шульцем: роль, которая вызывала у меня отвращение, и человек, которого мне было отвратительно просить о помощи.

– Сам знаешь, каков Хьюго пьяный или под кайфом, – сказала я. – Я просто… я просто не хочу туда подниматься. Женщина. Одна.

Зандер молчал и смотрел на меня. Может, и подействует на него.

Каждая феминистская молекула моего тела кипела от негодования, но я гнула свое.

– Сам знаешь, каков он. С женщинами.

Может быть, Зандер знал это наверняка, а может быть, и не знал. Но он так и стоял на месте, обдумывая мои слова.

– Это займет у тебя буквально пять минут, – прибавила я. – Номер 72. Пожалуйста. Была бы мужчиной – не просила бы.

Зандер глядел на меня, как бы оценивая правдивость моего заявления. Коротко кивнул, в его глазах проглянуло понимание – или, может быть, я это вообразила.

– Ладно, – сказал он. – Сделаю.

Чувство облегчения захлестнуло меня.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – сказала я. – С меня по-крупному причитается.

Зандер нахмурился.

– Ты как вообще справляешься?

Это что-то новенькое. Зандер спрашивает, как у меня дела, выказывая некий редкий признак заботы о другом человеке?

– М-м… – Я почувствовала в голосе дрожь и удивилась тому, что разволновалась так легко – от этого малейшего проявления сочувствия. Прикрикнула на себя: не плакать! Только не перед Зандером. Ничего более унизительного я и представить себе не могла. – М-м, да все в порядке. Устала просто от стольких недель съемок.

Я отвела взгляд, чувствуя, как на глазах выступают слезы.

– Да, вид у тебя усталый. Ну, немного осталось. Так, где эта крутая Сара, которую я так давно знаю? Куда она делась?

Не знаю, хотела я сказать ему. С ней что-то стряслось. И она пустилась в бега.

Глава 40

В ту минуту я ближе всего подошла к тому, чтобы открыть Зандеру правду о Хьюго. Может, он уже знал, просто ему было все равно, потому что поведение Хьюго не сказывалось неблагоприятно на нем – режиссере, пользовавшемся его щедростью.

Если бы я тогда что-нибудь сказала…

Качаю головой. Какой смысл задавать этот вопрос?

Так я и провела те последние недели съемок – как в тумане. Я вконец обессилела, скача из офиса на съемочную площадку, а оттуда – выпить с кем-то или наскоро пообедать где-нибудь в скрещении лос-анджелесских улиц. Но из всех мест прочнее всего засело мне в память то, куда я все время возвращаюсь: лобби “Шато Мармон”.

Входишь – и перед тобой уютные кресла в стиле ар-деко, тени от пальм, падающие на стены. Впереди виднеется бар, где наша съемочная группа провела много вечеров, выпивая рюмку-другую перед тем, как разойтись по домам. А за углом – лифты, неприметно уносящие постояльцев в роскошные номера и апартаменты наверху.

За неделю до окончания съемок я, как обычно, направлялась туда – и осознала, что всю эту неделю почти не видела Холли и не говорила с ней. После шести недель съемок Холли, скорее всего, ужасно устала от изнурительной работы, от бремени надежды на то, что эта роль станет поворотной в ее карьере, – ей удавались каждая сцена, каждый дубль, каждое мгновение, что она существовала перед камерой.

Я же ушла в свой жалкий кокон, парализованная стыдом, напавшим на меня после вечеринки у Хьюго.

Еще я втайне завидовала Холли. Несмотря на нашу дружбу, во время съемок между нами постепенно выросла стена. А как иначе? Холли была нашей звездой, и на площадке исполнялось любое ее желание. Если она замерзала, ей подавали пальто. Ей в одну секунду освежали макияж. Ее отвозили, куда ей было нужно. Актеры существуют как некие бессмертные сущности, осеняющие съемочную площадку своим присутствием, – свет выставляется буквально так, чтобы озарять их неземную красу, режиссеры, костюмеры, гримеры постоянно напоминают им, что выглядят они потрясающе, что они невероятные, что они – само совершенство (при условии, что они не нарушают правил игры).

Я же тем временем работала не покладая рук в нескончаемом потоке писем и звонков, да и Сильвия с Хьюго донимали меня своими требованиями.

Так что да, я стала досадовать на ту легкость, с которой существовала Холли, на то, как все с ней носятся. А кто бы не стал?

В тот пятничный вечер я засиделась в офисе; все остальные уже давно ушли. Из-за пробок я запоздала на наши еженедельные пятничные посиделки в “Шато Мармон”. Подумала, не воспользоваться ли услугами парковщика, но цена была запредельная. Покружив по соседним кварталам, я в конце концов с грехом пополам втиснулась между двумя машинами, а потом десять минут шла в горку к отелю.

В лобби я прибыла запыхавшейся. Швейцар был не в восторге от того очевидного обстоятельства, что я припарковалась в другом месте и пришла пешком. В лобби-баре я увидела всего нескольких осветителей и звуковиков – малую часть обычной компании.

– А где все? – спросила я.

– Разошлись пораньше по домам, – пробормотал Чес, второй ассистент оператора. – Или ужинать пошли.

– Ясно, – я проклинала себя за то, что так задержалась в офисе. – А где Холли?

– Ей нужно было куда-то сходить. – Чес отпил крафтового пива. – Может, она еще где-то в отеле.

Озадаченная, я вышла в фойе, глядя в “блэкберри”. Может, Холли пошла в уборную. В уборные “Шато Мармон” всегда имело смысл зайти и просто так – ради исторического интерьера и возможности краем глаза увидеть какую-нибудь знаменитость в состоянии некоторого опьянения.

Но, подняв глаза от телефона, я заметила прямо за углом Кортни с Холли – они собирались войти в открытые двери лифта.

Я окликнула их. Они обернулись.

– Привет! – сказала я. – Уходите?

Кортни решительно кивнула. Она находилась в деловом режиме, держала Холли под локоть, как будто вела ее навстречу некоей понятной без слов участи.

– Привет! – откликнулась Холли, сверкнув своей ослепительной улыбкой.

– Уходим-уходим, – объяснила Кортни. – Просто Хьюго сказал, что хочет сейчас с Холли о чем-то поговорить.

– Погодите… – В голове у меня зазвонил набатный колокол. – Вы идете к нему в номер?

Я в смятении посмотрела на Кортни, хотела…

(Глубокий вдох. Начни сначала.)

…хотела установить какой-то контакт, но лицо у нее было пустое и ничего мне не сказало.

– Пять минут, и все, – заверила меня Холли.

– Он не сказал зачем? – спросила я, пытаясь их задержать.

– Нет. – Кортни пожала плечами. – Сказал только, что это довольно срочно и мне надо немедленно ее привести.

Я уже была всего в нескольких футах от них, но они успели зайти в лифт и глядели на меня оттуда, ни о чем не догадываясь. Кортни нажала на кнопку седьмого этажа.

Внутри у меня что-то свело от напряжения.

– И ты все время будешь с ней? – Я обращалась непосредственно к Кортни, ждала подтверждения.

– Возможно, – сказала она. Лицо ее было непроницаемо.

– Просто… – Я хотела сказать что-то еще, что угодно. Взглянула на Холли – и она пытливо посмотрела на меня.

– Сара, что-то не так? – спросила она.

Я замешкалась с открытым ртом.

И в это мгновение двери лифта закрылись, отрезав их от меня.

– Ох, нет, – прошептала я в никуда.

Я приросла к месту в этом сияющем лобби, желая, чтобы лифт не работал, чтобы тросы не двигались, чтобы двери не открылись на седьмом этаже, приближая их к номеру 72.

Всего-то мгновение. Повисло, словно дрожащая капля росы на кончике листа. Водный шарик набухает и набухает, и вот в него уже можно заглянуть, вообразить другое будущее, тысячу возможных направлений, в которых все могло пойти иначе.

Но еще один вдох – и предшествующий мир внутри этого трепещущего мгновения кончился, канул в грязь и больше никогда существовать не будет.

– Так что вы с тех пор думаете о событиях того вечера?

Том Галлагер ждет моего ответа.

В горле, во рту у меня неприятно покалывает, словно оцепенение десятилетней давности вернулось, сковывает меня, не дает сказать больше.

– Я думаю… – хриплю я, потом откашливаюсь. – Я думаю, знать наверняка нельзя, если только там не было камеры. Но если спросить Холли и Хьюго о том, что произошло тем вечером…

Рассказы о том, как они его провели, существенно отличались бы один от другого.

Я так и не могу заставить себя ничего сказать, поэтому захожу со стороны.

– Знаете, время идет, и я все время ощущаю странный провал, какой-то покаянный разрыв между собой и женщинами, которые это пережили.

Девушки в университете, о которых ходили слухи. О том, что случилось с ними в те вечера, когда они возвращались домой в слезах, опираясь на дружескую руку. Или знакомая, которая пишет что-то в Фейсбуке и касается “происшествия”, “неудачного свидания”, состоявшегося много лет назад. Что в такой ситуации говорить? Как преодолеть это неловкое разделение? Это простое, неравное уравнение: одну из вас изнасиловали, другую нет?

Никакой логикой, никакой объяснимой арифметикой не оправдать того, что карты ложатся так, как ложатся. Это чистая случайность. Лотерея. Вот что я знаю сегодня. Во всяком случае, я говорю себе это, чтобы облегчить чувство вины.

– Вы часто произносите слово “вина”, – отмечает Том, словно задравший цену психотерапевт.

Я ничего на это не отвечаю, но слово “вина” проходит сквозь весь этот разговор, сквозь последние десять лет моей жизни.

Так что да, когда я думаю об этом мгновении в лобби “Шато Мармон” – стою перед дверьми лифта, которые вот-вот закроются и решат судьбу Холли, – я гадаю, что я могла сделать для того, чтобы все кончилось иначе. Ведь это было неизбежно, правда? Конечно, в тот конкретный вечер я могла бы заплатить двадцать долларов за парковку, не опоздать на посиделки и, возможно, как-нибудь не дать Холли подняться в номер Хьюго. Или, когда я стояла перед дверьми лифта, я могла бы не замешкаться, ворваться туда, сказать Холли правду о Хьюго: сказать, что я знала, сказать, что со мной случилось.

Но в конце концов Хьюго так или иначе победил бы.

Он настолько привык получать, что хочет, что события одного вечера никак не помешали бы ему добиться желаемого. Посредством обаяния или денег, власти или опьянения – все равно. Это были всего лишь разные, одинаково оправданные способы достижения его целей.

Я, разумеется, говорю не только о сексе. Большинство вещей он мог купить. Благодаря своему состоянию большинство людей он мог убедить. Он пробрался в киноиндустрию, и мы втроем – Сильвия, Зандер и я – сдуру распахнули перед ним дверь. А уж когда он финансировал производство фильма, то считал, что все в итоге принадлежит ему. И Холли в том числе.

– Полагаете ли вы, что в тот вечер Хьюго изнасиловал Холли? – прямо спрашивает Том.

– Да, полагаю, – наконец произношу я хриплым голосом. – Теперь полагаю.

– Но тогда вы ничего не говорили?

Я киваю.

В тот момент я не хотела себе этого представлять, хотя совершенно точно этого боялась. Я еще долго стояла перед лифтом после того, как он закрылся, – застыла, задумавшись. До тех пор, пока золоченая стрелка циферблата над ним не вернулась к единице и его двери, открывшись снова, не выпустили наружу одного лишь коренастого официанта, толкавшего тележку с перевернутым подносом и двумя пустыми бокалами.

Я подумала, не попросить ли консьержа позвонить в номер Хьюго и сказать, что к нему пришли по неотложному делу, но “Мармон” славился тем, что постояльцев там не беспокоили. Да и это наверняка разозлило бы его еще сильнее.

К тому же откуда мне было знать, какие именно виды Хьюго имел на Холли? Я напомнила себе, что он никогда бы не повел себя с Холли так, как повел себя со мной на той вечеринке у него дома. У Холли был агент, она была нашей звездой, она была как-то защищена. Казалось, что каждый раз, когда она выходит на съемочную площадку, ее окружает некая волшебная аура. Разумеется, она защитит ее и теперь, когда до конца съемок остается еще неделя.

Поэтому я развернулась, вышла из лобби, пересекла неоновый поток бульвара Сансет и спустилась с холма к своей скромной арендованной машине. Что бы ни произошло между Хьюго и Холли, произошло между исполнительным продюсером картины и ее звездой. Она взрослый человек и сама о себе позаботится.

Как-то мне удалось крепко проспать ту пятничную ночь. Возможно, меня так выматывали съемки, что сон стал для моего тела желанным убежищем.

Но утром сердце у меня упало – я вспомнила то бесплодное мгновение перед лифтом “Шато Мармон”, вспомнила, как медные панели, сдвинувшись, отрезали меня от Холли с Кортни.

Я оцепенела еще сильнее – и то же самое происходит сейчас.

На прикроватной тумбочке мигнул “блэкберри”. Я не хотела видеть прорвы писем, просьбы Сильвии рассказать ей новости или, еще того хуже, какого-нибудь сообщения от Хьюго. Но я посмотрела, и ничего существенного там не было. Обычные рассылки, бодрое послание от производственного отдела с пожеланием как следует отдохнуть в последние выходные.

И один пропущенный звонок от Холли в два часа ночи.

Я помедлила, думая, звонить ли ей. Наверное, не стоит беспокоить нашу звезду субботним утром.

В конце концов я послала ей короткое смс.

Привет, прости, пропустила твой звонок. Ты в порядке?

Она мне так и не ответила.

Я прерываюсь, вокруг меня – глухо шумящая, чудовищная тишина. Я понимаю, что впилась ногтями в потертую обивку дивана, как будто могла зарыться обратно в свое убежище.

Я встаю, голова идет кругом. Извинившись перед Томом, бреду в свою тесную кухню и наливаю стакан холодной воды из-под крана. Облокотившись на стол, роняю голову на руки, закрываю глаза, пытаюсь отгородиться от невысказанного.

Ты так ему всего и не рассказала.

Эти слова звучат, монотонно и язвительно, у меня в ушах.

Кадры, кстати вырезанные несколько сцен назад. Вовремя сделанная купюра-другая, сокращающая правду.

Чего там требуют в суде? Правду, только правду и ничего, кроме правды…

Только правду.

– Все хорошо? – кричит из гостиной Том. Диктофон поставлен на паузу и ждет.

– Одну секунду, – отвечаю я слабым голосом.

Вот же дура херова, говорю я себе. Чем, по-твоему, это должно было кончиться?

Я понимаю, какое подозрение должна вызывать у Тома. Типичный кающийся виновный из какого угодно криминального фильма, дергающийся на допросе.

Сейчас же расскажи ему, а не то лишишься всякого доверия.

Под этой раковиной так и стоит неоткупоренной эта блестящая бутылка “Моэта”. А под ее тяжелое стекло засунута неприметная записка от Хьюго.

“Напоминание о наших приятных встречах и кинематографических успехах”.

Я достаю из кармана телефон и снова включаю автоответчик. Слушаю сообщение, оставленное неделю назад.

Привет, Сара. Это Хьюго – я, похоже, снова чуть-чуть тебя не застал. Послушай, я понимаю, что прошли годы, но иногда… эти годы и нужны, чтобы оценить человека, который по-настоящему заслуживает признания. Ты слишком талантлива и слишком предана своему делу, чтобы не поработать у нас снова. Как со мной связаться, ты знаешь.

Было время, много лет назад – а может быть, и два месяца назад, – когда я могла бы немедленно, самым жалким образом откликнуться на такое сообщение. Вот так вот, как нечего делать, предлагают вернуться в обойму. Мои грехи будут смыты, мое положение в киноиндустрии восстановлено.

Но я не откликнулась. И через несколько дней получила еще одно сообщение, мрачнее по тону; говорил он негромко.

Сара, это Хьюго. Я еще вот что хотел сказать. Если ты с кем-нибудь общаешься, с какими-нибудь журналистами, – я был бы очень осторожен. Пресса любые твои слова может вывернуть наизнанку. А… ты же знаешь, что ты знала тогда. Не веди себя так, как будто ты совсем уж ни при чем. Тебе ведь защититься надо.

Вкрадчивое британское произношение, голос, которого я никогда больше не хотела слышать. Десять дет спустя он по-прежнему вызывает у меня холодное отвращение.

Но даже выслушав это второе сообщение, я все равно решила поговорить с Томом Галлагером. Почему?

Значок мусорной корзинки на экране телефона манит меня. Меня тянет удалить сообщения, но я останавливаюсь.

От них тоже может быть толк.

А потом я понимаю: если Хьюго Норт, человек, на котором уйма успешных фильмов, масса роскошной деловой недвижимости и проекты, стоимость которых сейчас составляет три миллиарда восемьсот миллионов долларов, не поленился несколько раз попробовать связаться со мной, Сарой Лай, скромной преподавательницей безвестного местного колледжа, то он, наверное, весьма и весьма испуган. Может быть, в правде, которой я располагаю, и есть какая-то сила.

Я слишком хорошо его знаю, и внешняя сторона дела мне головы не заморочит.

Когда я раздумываю об этом, по-прежнему не зная, что делать, мой взгляд падает на подоконник. Там стоит фотография в рамке, на ней я и трехлетняя Элис, смотрит на меня, восторженно сморщившись, – а рядом толстянка, которую мама подарила мне два года назад, когда я въехала в эту квартиру. Овальные упругие листья блестят в слабом дневном свете.

– Принесет тебе удачу и процветание, – сказала она, тщательно направляя его на север, к грязной вентиляционной шахте моего дома.

Фыркаю: ирония так ирония. Много счастья он мне принес, ничего не скажешь.

Еще раз глубоко вздохнув, я снова наполняю стакан водой и выливаю его на землю в цветочном горшке.

Хер с ним.

Хватит прятаться.

Ты победил, Том Галлагер. Услышишь все до конца.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 16.45

тг: Назвали бы вы тогда “сырьем” Холли Рэндольф?

сц: Слушайте, если вы это записываете – пожалуйста, но публично цитировать меня в связи со всем этим нельзя. (Пауза.) Холли Рэндольф могла бы им быть, будь она девушкой другого склада. Девушку похлипче запросы Хьюго поломали бы и все, она превратилась бы в его игрушку или что-то в этом роде. Но Холли была сильная… Поэтому мы ее на эту роль и взяли. (Пауза.) Я ничего такого не слышала – что она спала с Хьюго или что между ними хоть что-то такое было. А если она с ним спала, то была очень осмотрительна.

тг: Как вы думаете, что произошло с Холли во время съемок “Яростной”?

сц: У меня нет оснований подозревать, что произошло нечто неподобающее. Фильм-то для нее ого-го сколько сделал – в смысле карьеры. Сомневаюсь, что ей было на что жаловаться.

тг: Как вы думаете, могло ли случиться так, что… некое происшествие было замято, а вы об этом не прослышали?

сц:Я не прослышала? Я все-таки была продюсером этого фильма. (Пауза.) Но, как я уже говорила, это фильм, это Хьюго. Все возможно. А меня во время съемок часто в Лос-Анджелесе не было. Так что да – наверное, небольшая вероятность есть.

тг: Почему вы говорите “небольшая”?

сц: Ну, потому что… Казалось, что Холли в порядке. На вид ее поведение было слишком нормальным, чтобы кто-нибудь из нас заподозрил дурное.

тг: Она… разумеется, очень хорошо умеет делать вид. Можно даже сказать, что это входило в ее обязанности.

сц: И все равно – я бы удивилась.

тг: Как вы думаете, кто-нибудь другой из тех, кто был занят в производстве фильма, мог знать о чем-то, что происходило с Холли?

сц: Ну, если бы она рассказала своему агенту, я бы точно об этом услышала. (Пауза.) Кажется… кажется, тогда они довольно тесно общались с Сарой. Они жили дверь в дверь в этих квартирах, которые сдают на время съемок. Они были… они казались друзьями.

тг: Но Сара вам ничего не говорила?

сц: Нет. И я уверена, что Сара сказала бы, если бы о чем-то подозревала.

тг: Почему?

сц: Потому что на нее всегда можно было положиться – с того момента, как я взяла ее на работу. Мы были командой. Ну какой ей был резон что-то такое от меня скрывать?

Глава 41

Разумеется, Сильвии я об этом ни слова не сказала. Потому что говорить было почти нечего. Что я видела, как два человека заходят в лифт, направляясь в номер Хьюго? Это вообще можно было подать как обычное дело. Женщин постоянно приглашают в гостиничные номера.

Но мое молчание было моим наказанием. Остаток съемок я прожила, парализованная испугом. Прошли дни, прежде чем я увидела и услышала Холли, хотя она жила от меня в одном шаге. За выходные она так и не ответила на мое смс, и я от этого испытывала то беспокойство (по-прежнему ли она хочет дружить?), то облегчение (будь что не так, она бы обязательно мне сказала).

Я написала ей еще одно обтекаемое сообщение.

Если тебе от меня что-нибудь нужно или хочешь поговорить, только скажи.

Но снова ничего.

Казалось чуть ли не абсурдом, что впереди у нас была еще одна съемочная неделя. В понедельник мне пришлось провести бóльшую часть дня в офисе, и я лишь мельком увидела, как она уходит со съемочной площадки, когда пришла туда сама. Во вторник было то же самое. Но среда была важным днем, потому что тогда должна была состояться пересъемка кульминационной сцены, которую мы пытались снять на второй неделе. Последнее столкновение между Кэти Филипс и главным злодеем, Максом, происходит на крыше ее уединенного летнего домика после того, как все остальные вышли из игры. Ночь, за Кэти только что охотились по всему дому, она уцелела и теперь – посреди грозы – берет верх в отчаянной драке. Макс, следуя примеру всех великих кинозлодеев, разбивается насмерть.

Съемка была трудная – в нее входили дождь, ветер, спорадические вспышки молнии (все, разумеется, искусственное) и хореографическая драка между Холли и Барри на декорациях, построенных на возвышении и с уклоном (чтобы изобразить наклонную крышу). Камера держалась на кронштейне, который двигался вдоль крыши и поднимался над ней, чтобы снимать драку с разных ракурсов – пусть зритель еще сильнее поволнуется.

Мы поставили эту сцену на вторую неделю, но аппарат, который должен был имитировать молнию, не работал как следует: он не производил эффекта молнии по команде, в тот самый момент, когда Зандеру это было нужно. (Сет потом требовал, чтобы поставщики осветительной аппаратуры заменили аппарат и сделали нам скидку.) Хьюго, Сильвия и я пытались убедить Зандера обойтись материалом, который у нас уже был, но он оставался непреклонен.

– Нет, молния должна освещать лицо Кэти в тот самый момент, когда она произносит эту реплику. В тот раз не получилось, а на постпроизводстве этого не подделаешь, – настаивал он. – Надо переснять.

Режиссеры – требовательные перфекционисты, которым всегда нужно повиноваться; поставить пересъемку можно было только на последнюю неделю производства, когда все уже совершенно обессилели. И Холли – прежде всего.

В день пересъемки я и еще много народу стояли на краю площадки, не сводя глаз с прибора-молнии, словно это был какой-то троянский конь, наделенный властью даровать нам в тот день либо победу, либо поражение.

Я увидела, как Холли входит на студию с Джо, помощником режиссера, с ними были Клайв и Мариса. Ее героиня, Кэти, всю вторую половину фильма носила один и тот же наряд: джинсы, облегающую толстовку на молнии, а под ней – очень ей шедший серый топ. Но в этой сюжетной точке с толстовкой уже распрощались, и ее торс был облачен только в топ – подобающим образом разодранный. Клайв также добавил ей при помощи грима шрамов, синяков и грязи, которыми Кэти постепенно покрыла лицо и руки во время своих испытаний. Особенно миловидная царапина была у нее под ключицей – украшала ее фарфоровую кожу над самой грудью. На этот счет распорядился Зандер.

Надо сказать, для Клайва эти шрамы стали кошмаром – ему нужно было каждый день их фотографировать и кропотливо воссоздавать на теле Холли в одном и том же виде. Серая майка тоже существовала в десяти – по меньшей мере – вариациях, в разной степени замызганных и разодранных сообразно тому, когда та или иная сцена происходила по сюжету.