Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Думаю, пришло время поиграть в бутылочку. Вы знаете, что это значит?

Сгрудившиеся в комнате люди, уже знакомые с этой игрой, хором радостно завопили. Я разговаривала с Сильвией, и тут она посмотрела на меня скептически.

– Думаю, мне пора, – она вскинула на плечо сумку. – Старовата я для этих игр. Пошли.

Она взглянула на меня, ожидая, что я пойду за ней.

Я колебалась.

– Я, может… ненадолго задержусь.

Это была моя последняя вечеринка в Нью-Йорке, и мне было слишком весело, чтобы идти домой.

– Как-никак пятница, вечер, – добавила я.

Сильвия прищурилась. Сказать, что назавтра предстоят какие-то встречи, она не могла. Мне нужно было только собраться в Лос-Анджелес.

– Сара, ты уверена? Хочешь остаться здесь?

Она показала рукой на коловращение незнакомых людей, смеющихся, развалившихся на диванах, – масса загорелых ног, растрепанных волос, немногочисленных мужчин, напитывающихся бьющей через край женской энергией.

– Сильвия, я не пропаду. Хочешь, напишу, как домой вернусь? – пошутила я.

– Ну, одна дочь, о которой нужно волноваться, у меня уже есть, – улыбнулась она. – Ладно уж, отдыхай. Только не делай ничего такого, чего бы не стала делать я.

Мы обнялись на прощание. Увидимся уже в Лос-Анджелесе – и приступим к съемкам нашего первого голливудского фильма. Это все еще было как во сне – невозможно поверить.

Стоило Сильвии выйти, как атмосфера вечеринки изменилась. Словно Зандер дожидался ухода приставленного к нему взрослого.

– Так. Давайте-ка займемся делом, – провозгласил он. – Бутылка.

Он положил на пол пустую бутылку из-под “Моэта” и жестом велел всем сесть на корточки вокруг нее.

– И кокаин, – объявил Хьюго.

Он убедил молодую женщину по имени Кристи раздеться до трусов, снять лифчик и улечься на стеклянный журнальный столик. Когда он высыпал на ее полную, вздымающуюся грудь тонкую полоску кокаина, она хихикнула.

– Спокойнее, милая. – Хьюго положил широкую ладонь на голый живот Кристи. – Это высший сорт, его беречь надо.

К тому времени я привыкла к зрелищу растянувшейся на столе голой женщины, с чьей груди Хьюго, Зандер или еще кто-нибудь нюхает кокаин. Поначалу я думала, что так делается только в кино. Но со скрытой зачарованностью наблюдала за всеми действующими лицами, и каждый раз и нюхающий, и голая женщина разражались смехом, словно все это было уморительной шуткой для своих, ходившей между ними долгие годы.

Некоторые женщины предпочитали поцеловать Хьюго и, неспешно подойдя к нему, обвивали руками его загорелую шею. Некоторые целовали его жадно, возможно, надеясь, что немного его прославленного богатства передастся им благодаря чародейству их языка и губ.

Тем вечером ничего нового не было. Крутилась бутылка, и кружилась вокруг меня комната. Когда бутылка показывала на кого-нибудь из малочисленных мужчин, тот иной раз смеха ради дефилировал к Хьюго (неизменно вызывая этим взрыв хохота), а потом все же вынюхивал дорожку кокаина. Когда бутылка указывала на женщину, та обычно предлагала поцелуй, но иной раз просила заодно и кокаина понюхать. Как правило, Хьюго ей не отказывал.

Зандер был в этом цирке шпрехшталмейстером, и своей властью он распоряжался, как какой-то гиперактивный ведущий телеигры. Немногословный, тихий Зандер в эти минуты изгонялся. За него был играющий на публику фокусник, управлявший каждым движением и каждым человеком в комнате.

– КРУТИ! – крикнул он.

И кто-то шагнул вперед, чтобы крутануть бутылку в очередной раз. Та замелькала на ковре и остановилась, указывая на девушку рядом со мной.

Она спрятала лицо в ладонях и захихикала.

– Я? – спросила она.

Толпа в ответ заревела, но в круг вошел Зандер.

– Нет-нет! – резко объявил он, подняв руки. – Решение начальства.

Все замолчали, думая, что это, наверное, шутка такая.

Зандер нагнулся и слегка повернул бутылку, чтобы та указала на меня. По-бесовски ухмыльнулся мне и отступил.

Мое сердце прянуло от возмущения. А вот хер тебе, Зандер.

Каждый раз, следя за игрой, я считала, что меня это не касается. Словно ее правила в принципе на меня не распространялись. Но теперь толпа смотрела на меня и ждала.

– Внимание, внимание, – разъяснил Зандер, – это Сара, она работает со мной и Хьюго над нашими фильмами. Я знаю Сару вот уже пять лет, и до сих пор не видел, чтобы она вынюхала дорожку кокаина. Ну, или чтобы Хьюго поцеловала. Но сейчас или одно, или другое случится!

Он взмахнул рукой, и все сборище одобрительно загоготало. Я почувствовала, что щеки у меня вспыхнули от ярости и пяти выпитых бокалов шампанского. На долю секунды я пожалела, что не ушла раньше, с Сильвией.

Я посмотрела на Хьюго, который раскрыл объятья и манил меня, разыгрывая соблазн.

– Иди же, Сара, – замурлыкал он. – Сама же знаешь, ты этого хочешь.

Зандер расхохотался. Я вскипела.

– Зандер, нельзя так вот двигать бутылку, – попыталась я его урезонить.

– Нет-нет, мне можно! – крикнул он. – Я тут режиссер. Значит, управляю кадрами. В прямом смысле.

– Иди ты на хер, Зандер! – крикнула я в ответ, но толпу это, кажется, только повеселило.

Зандер фыркнул.

– Люблю, когда Сара злится.

– Пора бы уж нам увидеть Сару с дурной стороны, – пошутил Хьюго.

Я злобно на них уставилась, но поняла, что не смогу выкрутиться, не обломав всем кайфа. Все вечернее веселье вдруг налезло на этот идиотский необязательный выбор. Если я не соглашусь на одно или другое, все собравшиеся запишут меня в зануды, каждый увидит, в каком ничтожном состоянии я на самом деле пребываю.

– Давай, Сара. Время не ждет! – крикнул Зандер. – Что выбираешь?

В отношении веществ моя политика была следующей: только спиртное и время от времени косяк, никаких тяжелых наркотиков. Но поцелуй с Хьюго исключался. В противном случае я не смогла бы потом смотреть ему в глаза, и никто не воспринимал бы меня всерьез как продюсера. Тем более если бы это произошло по велению Зандера.

Снюхай уже эту дорожку херову и забудь.

– Ладно-ладно, хорошо, – сказала я и шагнула к голой девушке на столе.

Зандер с Хьюго засмеялись.

– Вот это дело! – торжествовал Хьюго.

Я никогда раньше не оказывалась так близко к голому женскому телу, и, хотя я видела белых женщин раздетыми, их бледно-розовые соски каждый раз служили мне странным напоминанием о том, что они не такие, как я. Я попыталась отвести глаза.

– Ну же, Сара, – подольщался Хьюго.

Я взглянула на Кристи; она смотрела на меня из положения лежа.

– Нюхала когда-нибудь кокаин? – спросила она. Вокруг томных глаз размазалась потекшая тушь.

Я не ответила.

– Са-ра, Са-ра! – начал скандировать Зандер, словно я участвовала в каком-то спортивном состязании. Хьюго присоединился. Остальные тоже стали вслед за ними меня подбадривать, и вот уже все эти незнакомые мне тусовщики кричали: “Са-ра! Са-ра!”

Я, разумеется, кокаина раньше не нюхала. Учась в начальной и средней школе, я слышала кучу лекций о том, что нужно просто сказать “нет”, видела по телевизору кучу озадачивающих рекламных роликов, в которых мозг под действием наркотиков сравнивался с жарящейся яичницей. Наркотики – плохо. Наркотики погубят твою жизнь. Спасибо, понятно.

Но ни на одном школьном уроке тебя не предупредят, что на каком-то этапе твоей работы в кино, в три часа ночи, в частном клубе, двое твоих начальников заставят тебя вынюхать дорожку кокаина с груди голой женщины. Что иногда просто сказать “нет” нельзя.

Я представила себе, как яростно клянут меня родители.

Выбрасывая этот образ из головы, я нагнулась над голым телом Кристи и взяла свернутую стодолларовую купюру, лежавшую рядом с ней. Один конец трубочки был мокрый.

Это и показалось мне самым омерзительным. То, что я должна была вставить вот эту самую стодолларовую купюру, сдобренную кокаином и испачканную соплями Хьюго, Зандера и всех остальных, себе в ноздрю. Я злобно уставилась на купюру, потом заметила, что Кристи на меня смотрит.

– Прости, – пробормотала я.

– Ничего, – хихикнула она и добавила:

– У тебя потрясные волосы.

– М-м, спасибо, – сказала я. Чудовищная неловкость.

Хьюго наклонился и глянул на нас плотоядно:

– Вот умница. Давай.

Реагировать я не стала.

Технически это было так себе. Нужно было убрать волосы назад, зажать левую ноздрю, правой рукой нацелить трубочку. Как вот в кино это выглядит таким легким делом? Но один глубокий вдох – и я втянула кокаиновую дорожку в правую ноздрю.

Я понюхала еще, чтобы все уж наверняка попало внутрь. Экономная китаянка во мне инстинктивно почувствовала, что если кокаин такой дорогой, то нужно беречь каждую крупицу.

Потом я подумала: а какая, на хер, разница, платит-то Хьюго.

Хьюго и Зандер возликовали. Остальные тоже.

– Ур-р-р-а-а-а, молодец, Сара! – заревел Зандер. – Жди прихода!

К моему удивлению, меня охватил восторг. Была короткая паника, вызванная этими школьными рассказами о здоровом образе жизни, но ее быстро унесла прочь неожиданная эйфория. Я не знала, в кокаине причина или в ощущении, что я нарушила запрет. Но, укрепленная шампанским, наркотиком и подбадриванием, я чувствовала, что как-то перенеслась в сферу повыше, под взгляды всех этих людей, которые теперь считали меня своей.

Вот, значит, каково это. Пребывать в этом беспечном мире, где нет правил.

Хьюго подался ко мне и пробормотал:

– Ну, значит, в другой раз, Сара. Погоди.

Кокаин вымыл из меня всю злость, я только рассмеялась и плавной походкой направилась вперед. Отойдя, я увидела, что Хьюго склонился над Кристи, которая теперь лежала, опершись на локти, и заигрывала с ним. Опять закричал Зандер, толпа подбодрила его, и бутылка завертелась вновь.

Голова у меня тоже кружилась, вращалась по своей вольной орбите. Возможно, все эти предостережения насчет наркотиков были неправдой.

Если Хьюго, Зандер и множество других людей в киноиндустрии все время под кокаином и при этом умудряются функционировать, то я, Сара Лай, уж как-нибудь не помру, вынюхав одну дорожку. Бояться нечего. Уходить с вечеринки рано. Мир – чудесное место, полное новых возможностей, новых ощущений.

Все со мной будет хорошо. Одна дорожка кокаина – это ничто.

Несколько часов спустя я ехала домой, трясясь в болезненном свете вагона метро; занималась августовская заря. Нейронные процессы в моему мозгу шли с удвоенной скоростью, и я решила не рассказывать о том, как я нюхала кокаин, ни Карен (она бы этого не поняла), ни Сильвии – ни в коем случае. Сильвия сказала бы:

– Ни к чему тебе это, Сара. Ты не такая, как все эти девушки.

Я и правда не была такой. Я держала свою жизнь в своих руках.

И вот я, очертя голову, в последние тридцать шесть часов в Нью-Йорке выехала из квартиры, упаковав чуть ли не всю свою взрослую жизнь в коробки, которые оставила у родителей во Флашинге.

Им я сказала, что работа в Лос-Анджелесе – временная, только этот фильм снять. Но в глубине души я надеялась, что переезжаю в Лос-Анджелес навсегда. Что я сбегу от невротического, требовательного ритма жизни в Нью-Йорке, от вертикальных преград небоскребов, от тесных кварталов, от всех двадцати семи лет, на протяжении которых моя семья чего-то от меня ждала. Начинался новый этап моей жизни. Голливудская прелесть манила, мерцала на далеком горизонте – и, как множество глупцов до меня, я пересекла континент, порабощенная этим миражом.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 14.56

сц: Начать с того, что Хьюго производил вполне приличное впечатление. Деньги, которые были нам нужны, чтобы снять второй фильм Зандера… для него это была капля в море. И если в его условия входило владение компанией, то это казалось справедливым. У нас была договоренность.

тг: То есть вы хотите сказать, что он не соблюдал условий договоренности?

сц: С юридической точки зрения? Да по сути-то соблюдал, хитрая гадина. (Пауза.) Но проблема была в других поступках, в том, что происходило вне профессиональной сферы нашего сотрудничества.

тг: Что вы подразумеваете под этими поступками?

сц: Началось, наверное, с гулянок. Там по рюмке, сям по рюмке, кокаинчику нюхнуть… Ну, понятно – это киноиндустрия и Нью-Йорк. Кокаин там повсюду… Но дело в том, как это неформальное общение использовалось для формирования профессиональных связей… В этом Хьюго был мастер.

тг: Вы бы сказали, что это было непрофессионально?

сц: Опять же, это кинопроизводство. Профессионально, непрофессионально – неважно. Просто столько всего, что там делается… происходит не в офисе, не на встречах. (Пауза.) Взять Зандера, например… Во всех этих ночных гулянках, которые они так обожали, я участвовать не могла. Наркотики, женщины. Уж простите, я не совсем по этой части. (Фыркает.) Так что вред от этого был. Вот есть режиссер, с которым я работаю восемь лет и чуть не на паперти стою, чтобы он снял свой первый фильм. И тут на него налетает этот миллиардер: любая выпивка за его счет, в гостиницах номера с готовыми на все девицами, – и на этом вот строит с моим режиссером свои рабочие отношения? Детский сад какой-то.

тг: А как, на ваш взгляд, относилась к этим гулянкам Сара Лай?

сц: Она была молодая и впечатлительная. Я уверена, что на каком-то уровне ей это нравилось. С чего бы не понравиться, когда тебе двадцать с чем-то лет? Врать не стану, работа в кино во многом гулянками и привлекает. Но, наверное, я о ней беспокоилась.

тг: Почему же?

сц: Она – иммигрантская дочка, закончившая Колумбийский университет. Для нее это был совершенно другой мир. Столько возможностей… испортиться.

тг: В каком смысле испортиться?

сц: Таких историй – пруд пруди. Впечатлительная девушка – или юноша – излишне увлекается вечеринками, наркотиками, сексом, роскошью. Поистреплется – и на свалку.

тг: Думаете, Саре это грозило?

(Пауза.)

сц: Нет, я думаю, для этого она была слишком умна. Но было в ее натуре что-то такое, из-за чего она могла хватить через край.

тг: Было ли у вас ощущение, что… вы должны ее защищать? От такой вот порчи? Или от кого-то, кто мог ее испортить?

сц: Хм-м. (Пауза.) Послушайте, я ведь ей не мама. У нее есть родители, а меня на своих-то детей едва хватало. Ну и в конце концов, она ведь была большая девочка. Двадцать семь лет? Двадцать восемь? Она могла сама принимать решения, иметь дело с последствиями. Ну и, пожалуй, я как работодательница несла за нее ответственность только в пределах офиса и съемочной площадки. Все за закрытыми дверьми было на ее усмотрение. Она должна была полагаться на себя.

(Молчание.)

тг: Вы действительно тогда так думали?

сц: А мужчинам-начальникам вы эти вопросы задаете?

тг: Я не могу…

сц: Понимаю, понимаю. Вы “не можете говорить”, кого расспрашиваете. (Пауза.) Послушайте, мы работали в суровом мире. Когда я только начинала, в восьмидесятые и девяностые, начальниц было еще меньше. И единственным способом чему-то научиться было сразу пойти на глубину без спасательного жилета. Многие утонули. А некоторые прекрасненько выплыли.

Глава 23

– Итак, вы полетели в Лос-Анджелес…

После уборной я снова в нашей, скажем так, исповедальне, и Том Галлагер поторапливает меня: ему не терпится добраться до клада.

– Каким он вам представлялся?

А каким представляется Лос-Анджелес каждому киношнику, впервые туда попавшему? Этот город до того отягощен ожиданиями, столько раз был воплощен на экране, до того наполнен образами золотых закатов и окаймленных пальмами улиц, что реальность сливается с вымыслом. Одного от другого не отличить.

Сколько фильмов снято о наивных инженю, прибывающих в Лос-Анджелес с надеждой найти себе место в мире, который крут и жесток, – и все-таки готов принять необычайно одаренную пришелицу, способную заново изобрести колесо шоу-бизнеса? Такова бредовая идея, которую распространяет Голливуд. Но на каждые “Поющие под дождем” или “Ла-ла-ленд” приходится “Сансет-бульвар” или “Малхолланд-драйв”. Какие таланты, какую красоту и юность притягивает этот Город ангелов. Каких черствых, жадных до денег функционеров он штампует, отбрасывая остальных, как ненужный хлам.

В воскресенье, через два дня после последней вечеринки у Хьюго в номере, я вышла из Международного аэропорта Лос-Анджелеса на широкий тротуар и была ошеломлена теплым воздухом, ярким небом, облаком выхлопных газов. Водитель такси, Рико, помог мне с моими двумя чемоданами и начал болтать о чудесах Лос-Анджелеса. Глазея в окно, я поражалась размаху шестиполосных автострад, количеству проносившихся мимо нас машин, полосе золотой земли, тянувшейся вдоль горизонта. В Нью-Йорке каждый квадратный дюйм пространства застроен и стиснут, выложен четырьмя столетиями вертикальной архитектуры и человеческих устремлений. В Лос-Анджелесе, куда ни глянь, видишь широкое небо и холмы – как бы ни расползалась урбанизация, всегда есть еще пространство, еще возможности. Я дивилась отдельным домам, расставленным по отдельным участкам земли, – ведь в Нью-Йорке жилье громоздится друг на друге, сдавленное и безликое.

Узнав, что я киношница и в Лос-Анджелесе впервые, Рико пришел в возбуждение. Он дал мне сводку обо всех окрестностях: потянулись от Санта-Моники – фешенебельные жилища Беверли-Хиллз – безвкусица и туристы Голливуда – мимо даунтауна Лос-Анджелеса до зеленых лужаек Пасадены, – и дальше.

Вскоре я поняла, что без машины мне никуда не попасть.

Когда мы остановились у снятого для нас кондоминиума рядом с Калвер-Сити, он радостно вручил мне свою визитку – на случай, если мне понадобится водитель. Я подумала о том, скольких воодушевленных молоденьких девушек, мечтавших о блистательной карьере, он возил из аэропорта. Сегодня я, разумеется, думаю о том, скольких желавших вернуться к нормальной жизни после того, как их мечты были растоптаны, он переправлял домой.

Будь это кино, визитка Рико мне бы пригодилась. Он бы спас меня в какой-нибудь решающий момент, обнаружив некий тайный ресурс – боевое искусство, снайперскую меткость, банду латиноамериканских братков, – чтобы дать отпор злодеям, с которыми я бы непременно в Лос-Анджелесе столкнулась. Ведь когда в кино некто прибывает в незнакомое место, первый встречный всегда в конце концов оказывается значимой фигурой, человеком, которому суждено помочь ему на его пути.

Но поскольку это было не кино, Рик дал мне визитку, а я ему так и не позвонила.

Сильвия, Зандер и Хьюго прибыли позже на той же неделе. Каждый естественным образом устроился с жильем и средством передвижения на тот манер, который соответствовал его натуре.

Сильвия остановилась у друзей в Малибу – заняла их флигель. Они же одолжили ей лишнюю “БМВ”, и она добиралась на ней до Калвер-Сити по часу с лишним: сначала по Первому шоссе, потом по Десятому. У Хьюго был дом в Беверли-Хиллз, но большую часть времени, что мы работали над “Яростной”, он регулярно навещал номер в “Шато Мармон”. У него, разумеется, был личный водитель. Зандер же на время предпроизводства и съемок поселился в “Шато Мармон” в бунгало. Машина с водителем для него тоже входили в смету фильма.

Благодаря связям Хьюго я остановилась в скромном кондоминиуме в пяти минутах езды от нашей студии и производственных офисов. Я договорилась, что компания будет оплачивать мне проживание до конца съемок. Квартиру рядом с моей должен был занять еще один член нашей команды: Холли Рэндольф собственной персоной.

До прибытия Холли я провела там три недели. Все это время я в основном воспроизводила то же рабочее расписание, по которому жила в Нью-Йорке: отправлялась из квартиры в офис, тратила десять часов на письма, телефонные разговоры и встречи, наскоро где-нибудь ужинала и возвращалась в квартиру поспать. Созванивалась с какими-то университетскими друзьями и встречалась с ними по выходным, подфлиртовывала с Тэдом, продюсером, с которым познакомилась в Каннах. Ничего серьезного не было, но я примеряла на себя другое существование.

Было странное ощущение безграничных возможностей: вот я в городе, где почти никого не знаю и почти никто не знает меня. Я больше не была усердной дочерью тревожных китайских рестораторов. Груз моей семьи испарился в свете, пространстве и воздухе этой новой географии. Я ликовала, я освободилась. Я могла быть кем угодно – или сочинить себе новую роль.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 15.08

сц: Разумеется, я была недовольна тем, что пришлось перебраться в Лос-Анджелес и снимать там. Я очень ясно дала понять, что я против этого, но они взяли меня за горло. Зандеру просто было плевать. Он всю жизнь мечтал быть голливудским режиссером, и для него это был шаг вперед.

тг: Что вы тогда в связи с этим чувствовали?

сц: Злость. Но я смирилась и продолжила работать. В конце концов, если ввяжешься в конфликт самолюбий с человеком вроде Зандера, то обязательно проиграешь.

тг: Что вы хотите сказать?

сц: Просто… ну, кому-то всегда приходится уступать. И, работая продюсером при таком режиссере, как Зандер, я должна была экономно расходовать силы. (Пауза.) Удивительное дело – это в некотором роде как матерью быть.

тг: Правда?

сц: Ты должна удовлетворять потребности некоего требовательного существа. А уж кинорежиссер это или пятилетний ребенок… ну, иногда разница не так уж велика. (Смеется.) Продюсерство и материнство. И то, и другое – работа, которая никогда не кончается, и то, и другое – дело совершенно неблагодарное.

тг: Но у вас получалось заниматься и тем, и другим?

сц: Едва-едва. Уж не знаю, о чем я тогда думала. Я хотела быть эдакой успешной работающей мамочкой из Верхнего Ист-Сайда и, наверное, была ей. Но еще я была совершенно без сил. А ведь к тому же кое-кто все время лез в мои дела, пытался отобрать у меня ту малюсенькую область, которую я себе за все эти годы работы в этом бизнесе выгородила.

тг: Кое-кто – это кто?

сц: Да тот же Хьюго. И со временем Сара, когда переросла свою роль помощницы. Нет, я, конечно, пыталась как-то все это удержать. Но как только мы перебрались в Лос-Анджелес, все вышло из-под контроля. Может, все со временем стали поступать так, как им их природа велела. Так что, может, это было неизбежно.

тг: Вы бы сказали, что все, что произошло, было неизбежно?

сц: Нет, это отговорка. Человек несет ответственность за свои поступки. Даже я. (Пауза.) Зандер с Хьюго были правы. Когда съемки перенесли в Лос-Анджелес, это действительно дало компании кучу возможностей. Таких, о которых я и подумать не могла. (Пауза.) Значит, если оглянуться назад, – что означал переезд в Лос-Анджелес? Наверное, он означал, что я лишилась власти. Все переменилось. Но тогда я этого не понимала.

Глава 24

Привет! Как тебе Лос-Анджелес? Ты сто лет не писала. Я таааак растолстела, с ума сойти.

Карен написала мне это смс, когда я пробыла там уже несколько недель, и она была права – я довольно давно не давала о себе знать. Я сидела за столом в нашем офисе, вокруг меня стоял гул шести телефонных разговоров.

Да, прости. Куча дел, написала я в ответ. Это была правда, но я также много развлекалась – ходила в гости, выпивала с университетскими друзьями и друзьями их друзей. Если ты продюсер, который собирается снимать в Лос-Анджелесе фильм, то тебя очень охотно зовут на всякие сходки.

Но извещать об этом Карен я почему-то нужным не нашла. Что сказать сестре, находящейся на седьмом месяце беременности? Я не знала.

Я в Лос-Анджелесе машину напрокат взяла, это безумие.

Тут я душой не кривила. Несколько лет назад папа настоял на том, чтобы я получила права, но в Нью-Йорке они мне почти не пригодились. А когда я ездила на своей малопримечательной “хёнде акцент” по расползшемуся во все стороны Лос-Анджелесу, у меня было ощущение ужасающей непредсказуемости. Взять напрокат навигатор я поскупилась, так что за одним неверным поворотом мог последовать другой, и я бы с неизбежностью заблудилась в тысячах улиц. Еще меня возмущало то, что общественного транспорта, считай, нет, и пешком никуда не дойти. Но я привыкала.

К надписи “Голливуд” уже съездила?

Я поморщилась; вопрос Карен почему-то меня раздражил. Он показался мне очень глупым, очень незамысловатым.

Я не туристка, ответила я. Да и времени на это нет.

Ну ясно. Постарайся не слишком убиваться на работе.

Знала бы Карен, как я на ней убивалась.

Но, возможно, в ее словах что-то было. Я как-никак выросла, боготворя кино, и когда я впервые поехала по Сансет-стрип, меня как током ударило, иначе не скажешь. Я свернула с невообразимо крутого бульвара Ла-Сьенега, и передо мной выросли рекламные щиты высотой с десятиэтажный дом, расхваливающие новейшие телесериалы и блокбастеры. Вот я – и по одну руку студии с их гигантскими павильонами и кипучими офисами, а по другую – Сенчери-Сити, где царят в своих высотных зданиях главные агентства. Со всех сторон, в квартирах и домах по всей округе – в Западном Голливуде, Лос-Фелисе, Сильвер-Лейке, даунтауне Лос-Анджелеса, в других местах, – жили, трудились, мечтали начинающие актеры, сценаристы, режиссеры, художники, комики, танцоры, певцы, продюсеры. А над этим всем, высоко на не слишком далеких холмах, но особняком, отчужденные от наших земных борений, стояли узнаваемые белые буквы “Голливуд”.

Нет, я так и не съездила к “Голливуду” за те месяцы, что там прожила. В этом было бы что-то безнадежное. Как будто, совершив паломничество к этому святому месту на холме, я бы окончательно поддалась мифу. Я была профессионалом; я не собиралась поклоняться общественному алтарю популярности.

Так что все эти месяцы я каталась туда-сюда по магистралям и автострадам, пережидала бесконечный красный свет, меняла полосы, причудливыми путями перемещалась по своему временному пристанищу, Лос-Анджелесу. Как и все, я носила темные очки. Потому что солнце там всегда слишком яркое. Всем нам слепил глаза блеск Лос-Анджелеса, и мы толком не понимали, куда направляемся.

Прозвенел звонок; на моем пороге стояла Холли Рэндольф.

Она провела шесть часов в самолете, но все равно светилась; вид у нее был будничный – полосатая футболка и джинсы.

– Привет, добро пожаловать в Лос-Анджелес! – Я раскинула руки для объятья. Она обняла меня с таким же воодушевлением.

Я отметила дату прибытия Холли в своем календаре – отчасти потому, что на ней было завязано очень много предпроизводственных дел (примерка костюмов, физподготовка, репетиции), но еще и потому, что, пожив несколько недель обособленной, зависимой от машины лос-анджелесской жизнью, я истосковалась по близкому человеческому общению.

– Не верится, что все это взаправду!

Она вошла в мою квартиру, которая, надо признать, ничего особенного собой не представляла: обычный бежевый ковер и пресно обставленные комнаты, как в любом американском кондоминиуме.

– Ничего, проживем, – задумчиво сказала она, оглядевшись вокруг. – Все лучше, чем у меня в Куинсе на третьем этаже без лифта.

Я сказала что-то жизнеутверждающее о фильме, сказала, что всем не терпится завтра начать с ней работать.

– В общем, я очень рада, что мы будем жить бок о бок, – сказала она. – В Лос-Анджелесе иногда теряешься и очень одиноко себя чувствуешь.

– Ну, у меня есть машина, – сказала я. – Если, конечно, захочешь рисковать жизнью, катаясь с человеком из Нью-Йорка, который, считай, не водит.

Холли засмеялась.

– Да я бы с удовольствием как-нибудь погоняла – подальше от съемочной площадки.

Это было сказано так небрежно, что я подумала: она, наверное, просто проявляет вежливость. Но кто знает – может, она действительно хотела дружить.

В тот день Холли разобрала вещи, вздремнула, и мы пошли перекусить в какое-то развеселое мексиканское местечко – тут тебе и латиноамериканская поп-музыка, и фруктовая “маргарита”. Чувствуя себя детьми в начале лета, мы заказали по коктейлю: Холли “пина коладу”, я – клубничную “маргариту”. Мы чокнулись, я оглядела ресторанчик и отметила, что очень многие посетители – молодые и задорные, вроде нас: двадцать с чем-то лет, энергичные, амбициозные. Весь город был полон обнадеженных людей, гнал наши мечты в такие края, о которых мы и подумать не могли.

Дни Холли проходили в упражнениях: сценический бой, специальные программы тренировок, чтобы фигура была мускулистой и все-таки женственной. Задачей хореографов с тренерами было сделать так, чтобы она идеально двигалась в кадре. Задачей Клайва, нашего главного гримера, и Джины, нашей художницы по костюмам, было сделать так, чтобы она идеально выглядела. Холли требовалась для примерок, проверок, фотографий.

Результаты всех этих трудов представлялись на одобрение Зандеру, а иногда и нам, продюсерам, давали слово.

Серьезная проблема была связана с прической Холли. Зандеру она чем-то не нравилась, хоть тресни.

– Не пойму, в чем дело, – сказал он как-то раз в производственном офисе Клайву. – Что-то с ней сейчас не то.

Клайв был поджарым бородатым мужчиной, не оставлявшим никаких сомнений в том, что он принадлежит к так называемой “Бархатной мафии” Западного Голливуда. Прическами и гримом в кино он занимался лет двадцать. В прическах Клайв понимал. Он успел испытать на Холли конский хвост и пучок, имитировал длинное каре, боб-каре, завивку, – но ничего такого, что было бы коротковато или смотрелось бы слишком изысканно.

– Вся суть в естественной красоте Кэти, – гнул свое недовольный Зандер. – Она не заморачивается, у нее нет времени особенно возиться с прической. Но при этом нужно, чтобы ее прическа как-то выделялась.

Клайв поднял бровь.

– А что вы подразумеваете под “выделялась”?

Этого Зандер сказать не мог. Кинорежиссеры превосходно высказываются о том, что им не нравится, а вот объяснять, что нравится, они не большие умельцы. Поэтому остальным приходится гадать, предлагать то одно, то другое, стремительно расходуя деньги и время, пока кто-нибудь в конце концов не попадает в точку.

– Может, попробовать другой цвет? – предложил он Зандеру. – Если дело не в укладке, то, может, так “выделяться” будет.

Глядя на меня из-за спины Зандера, Клайв жеманно закатил глаза.

Не говоря ни слова, Зандер перебирал полароидные снимки Холли с разными прическами, словно это были плохие карты, недвусмысленно говорившие ему, что его дело швах.

– Та-а-а-а-к… – Клайв все хватался за соломинку. – Можно сделать ее посветлее…

– Нет, – тут же отрезал Зандер. – Посветлее не надо. Не хочу, чтобы у нее был базарный вид.

– Милый мой, – мурлыкнул Клайв, – не у всех блондинок базарный вид. Я же не выбеленную блондинку имел в виду и не платиновую. А вот хороший медовый…

– Нет, она и так почти блондинка! Если сделать ее светлее, она будет похожа на Мэрилин Монро.

– Первое: никто не похож на Мэрилин Монро. Кроме Ее Платинового высочества. Второе: существует великое множество оттенков блонда. Пепельный, медовый, клубничный, масляный, прочие съедобные, если только пепельный не считать… Мое гримерское дело – показать их вам, о всесильный режиссер-повелитель.