Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Павел Сюй был единственным, кто защищал этих двух иезуитов еще в 1616 году, хотя он и предупредил другого миссионера, что иезуитам следует тщательнее скрывать свои контакты с Макао. «Весь Китай боится португальцев», – подчеркнул он, и Макао был средоточием этих тревог. Враждебно настроенные чиновники рассматривали его не как безобидную торговую базу, а как базу, из которой португальцы управляли сетью агентов внутри Китая для разжигания религиозных беспорядков, контрабанды и шпионажа. В миссионерах видели шпионов. Вот почему Шен Цюэ, обвиняя Семеду и Ваньоне, назвал их «кошачьей лапой франков». Отчет нанкинского министерства обрядов подтверждал это. Макао был перевалочным пунктом для иезуитов, портом, который обеспечивал им проход в любую точку мира, и каналом, через который, как понимало министерство, Ваньоне ежегодно получал 600 унций серебра для распределения среди миссий в Китае (позже министерство сократило этот объем до 120 унций). Макао был не просто форпостом иностранной торговли, отмечается в отчете нанкинской цензуры три месяца спустя, но очагом португальских посягательств на суверенитет Китая: «Их религия свила в Макао свое гнездо». Иезуиты в конце концов осознали вред своих контактов с Макао, хотя не могли обойтись без колонии. Макао был необходим для их деятельности в Китае, и, уйдя оттуда, они лишились организационной и финансовой поддержки миссии.

Павел Сюй настаивал на том, что следует различать рыжеволосых и маканских иностранцев, как посоветовали ему друзья-иезуиты. Маканские иностранцы поддерживали миссию и предоставляли ей базу, откуда можно было отправлять миссионерок в Китай. Если бы голландцы отобрали Макао у португальцев, миссии иезуитов в Китае пришел бы конец. Друзья и враги миссионеров неизбежно становились друзьями и врагами Павла Сюя. Лу Чжаолуи был убежден, что никакие иностранцы не заслуживают доверия, будь то португальцы или голландцы. Чиновник министерства обрядов Сюй собрал надуманные аргументы и превратил их в меморандум из сотен слов, – жаловался Лу, – суть которых состоит в том, что маканских иностранцев и рыжеволосых следует отличать: одних – как послушных, а других – как упрямых». Сюю нужно было это разграничение, чтобы защитить свои связи с иезуитами от обвинений в том, что португальские священники ничем не лучше голландских пиратов. Лу не видел никакой разницы между ними.

Иезуиты хорошо понимали жизненную важность связи с Макао для успеха своей миссии. В 1633 году, через год после того как Жоао Родригеш вернулся в Макао из экспедиции за канонирами, он отправил письмо главе своего миссионерского общества в Европе[24]24
  Родригешу повезло вернуться в Макао. 12 португальских артиллеристов погибли зимой за год до этого в провинции Шаньдун, когда китайские солдаты подняли мятеж из-за невыплаты жалованья. Когда мятежники штурмовали город, который защищали португальцы, Родригешу удалось спастись, спрыгнув с городской стены н сугроб. Благодаря глобальному похолоданию он всего лишь сломал руку при паленин.


[Закрыть]. В письме он подчеркивал необходимость защиты колонии и ее репутации, «ибо от этого зависит торговля, столь необходимая для двух Индий Его Величества [Ост-Индии и Вест-Индии – последняя подразумевает португальские владения на территории нынешней Бразилии], а также миссии по обращению Китая, Японии, Кочинчина, Тонкина и других стран в нашу священную религию». Макао был финансовым и стратегическим центром иезуитского предприятия на Востоке. Язык Родригеша поразительно созвучен языку заявления, опубликованного нанкинским министерством обрядов. «Город Макао является узким проходом, через который подданные и все необходимые поставки для богослужений и временного содержания попадают в эти страны». Если бы письмо Родригеша попало в руки Лу Чжаолуна, это укрепило бы подозрения чиновника в том, что Макао служит плацдармом для иностранного проникновения в Китай. Точно так же он узнал бы, что оба священника, вывезенные из Китая в клетке в 1617 году, вернулись в 1630-х годах, наручная китайские законы и обращая людей в свою подозрительную веру, и его худшие опасения по поводу угрозы со стороны Макао власти династии подтвердились бы.

Макао благодаря своему удачному расположению служил координационным центром миссии иезуитов в Китае, именно поэтому туда и поспешил из Манилы де лас Кортес, иезуит и летописец крушения «Путеводной». В своих мемуарах он упоминает только, что у него были дела в Макао, и не раскрывает никаких подробностей. Добравшись наконец до Макао, он встретился не с кем иным, как с Жоао Родригешем. Что за дела их связывали, де лас Кортес не рассказывает, но спустя два месяца он на первом же корабле вернулся в Манилу.

На обратном пути де лас Кортесу снова не повезло: он попал в шторм. Из пяти кораблей конвоя, который пересекал Южно-Китайское море, только четыре добрались до Манилы. В мемуарах иезуит выражает глубокую озабоченность в связи с утратой груза потерянного судна, который, как он отмечает, включал китайские шелка, купленные в Макао за 300 тысяч песо. Роскошная парча и легкая, как перышко, кисея ослепительной цветовой гаммы – такие ткани ни один европеец не смог бы соткать или купить где-нибудь еще, но де лас Кортеса не интересовала красота шелков. Его больше волновала их стоимость. «Если подсчитать, сколько за него можно было бы выручить при продаже в Маниле, – пишет он о потерянном грузе, – то, без сомнения, пришлось бы добавить еще 200 тысяч песо, что увеличивает потери до полумиллиона песо». Последняя содержательная запись в его отчете о приключении в Китае, этот расчет сам по себе примечателен. Затонувший груз раскрывает истинную цель поездки де лас Кортеса в Макао: покупку китайских шелков, которые иезуиты могли затем продать в Маниле с прибылью, позволявшей финансировать их миссию на Филиппинах. Возможно, для закупки этих шелков он вез груз серебра, когда переправлялся в Макао на судне «Путеводная». Если пропавший шелк был собственностью иезуитов, то миссия де лас Кортеса в Макао обернулась жестокой двойной потерей.

Последствия отклонения от курса и посадки на мель у побережья Китая были одинаково катастрофическими и для людей на борту галеона, и для владельцев груза в его трюме. Прошел целый год, прежде чем пассажиры и экипаж получили окончательное решение суда в Кантоне. Медлительность процесса обеспечивал комиссар по надзору, совмещавший обязанности главного прокурора и губернатора провинции. Де лас Кортес не называет его имени, но, вероятно, это был Пань Жуньминь.

Пань Жуньминь вступил в должность комиссара по надзору в 1625 году. Через несколько месяцев ему предстояло уехать на повышение в другое место, но, видимо, он еще оставался в Кантоне, когда началось разбирательство по делу португальского галеона. О Пане мало что известно, кроме того, что он был родом из провинции Гуйчжоу, расположенной глубоко на юго-западе Китая, племенного региона, где мало кто получал образование, необходимое, чтобы стать чиновником, а чужаками считали разве что племена, живущие в горах. Де лас Кортес, возможно, был первым европейцем, с кем Пань когда-либо имел дело. Иезуит почувствовал, что Пань заинтригован и внимателен к деталям. Действительно, казалось, что ему было интереснее разузнавать больше об иностранцах, чем вести судебный процесс.

Пань начал разбирательство с тщательного обследования потерпевших, вплоть до осмотра подошв босых ног, проверяя, не гнали ли их с места на место принудительно. Вскоре ему стало совершенно ясно, что иностранцы пострадали от рук его офицеров. Он вызвал командира из Цзинхая и подверг его допросу. Командир придерживался прежней версии: эти люди – рыжеволосые и карликовые пираты, а не безобидные торговцы из Манилы и Макао, за которых они себя выдают, и его люди задержали их должным образом. Некоторые, возможно, ранены, но это произошло в результате кораблекрушения, еще до встречи с ополченцами. Он не несет ответственности за их физическое состояние. Командир призвал комиссара сосредоточиться на главном вопросе: потерпевшие были иностранцами, и среди них имелись японцы, незаконно проникшие в страну.

Согласно отчету де лас Кортеса об их пребывании в суде, комиссар Пань хотел знать, прибыл ли какой-либо груз вместе с иностранцами. Если так, тогда его следовало рассматривать как контрабанду, и любой китаец, завладевший такими товарами, мог быть признан контрабандистом. Как отмечал друг Лу Чжаолуна, судья Ян, в деле, связанном с незаконной торговлей между кантонскими солдатами и голландскими купцами, «тем, кто находится на борту [иностранных судов], не разрешается привозить товары на берег, а тем, кто на берегу, не разрешается подплывать на лодках к кораблям и получать товары». Командир из Цзинхая настаивал, что выжившие сошли на берег безо всякого имущества, кроме того, что было на них надето. Он упрямо твердил о том, что на галеоне не было серебра и никто из его подчиненных ничего не брал у иностранцев. Пань был достаточно опытным судьей, чтобы понимать, что это чепуха, но у него не было доказательств обратного, и пришлось отказаться от попыток вытянуть правду из свидетелей.

Затем Пань обратился к де лас Кортесу. Он задал ряд тщательно сформулированных вопросов, призванных выведать правду. Доверяя де лас Кортесу больше, чем своим офицерам, Пань вскоре определил, что с потерпевшими действительно обращались жестоко, что на корабле был груз серебра, позже частично разграбленный. Пань именно это и подозревал, но, зная, что командир скрывает факт кражи серебра, ничего не мог поделать. Затем он перешел к эпизодам с обезглавливанием; вещественные доказательства – от рубленные головы Ганпти и других – покоились в корзинах в зале суда.

«Вы видели, как кто-нибудь из Цзинхая убивал людей, чьи головы предъявлены этому суду?»

«По правде говоря, – заявил де лас Кортес, – мы видели, как обезглавили семерых наших людей, но не можем сказать, отрубили им головы еще живым или после того, как они уже умерли, то ли от утопления, то ли от переохлаждения, то ли от травм, полученных во время кораблекрушения».

Комиссар Пань пытался выяснить, погибли кто-нибудь из иностранцев от рук китайцев, но иезуит предпочел увильнуть. Он подозревал, что предъявлением обвинений в убийстве ничего не добиться – кроме отсрочки их отъезда. Пань, похоже, угадал намерения де лас Кортеса и принял его показания как согласие пойти на компромисс, чтобы закрыть дело и позволить потерпевшим отбыть домой. Располагая лишь немыми свидетельствами в виде отрубленных голов, Пань отклонил обвинение в убийстве и изрек банальность: «Мы не можем вернуть мертвых к жизни».

Проблему пропавшего серебра разрешили таким же образом. Известно, что иностранные суда перевозили до десяти тысяч унций серебра, как отмечает судья Ян в другом деле, однако ни одна из сторон не сообщила о потере хотя бы одной унции. Паню пришлось закрыть этот вопрос. «Что до серебра, которое перевозил корабль, – заявляет он в своем окончательном решении, – пусть оно считается потерянным в море, поскольку о его возвращении ничего определенного сказать невозможно». Пань также отказался распорядиться о выплате иностранцам компенсации за убытки, заметив: «Не кажется вероятным, чтобы столь малое число европейцев могло владеть каким-либо значительным количеством серебра». Такая формулировка предполагала, что серебро находилось в собственности частных лиц, а не компаний. Это можно расценивать либо как странное уклонение от ответственности и оправдание бездействия, либо как признак недостаточных знаний Паня о внешней торговле.

Может, комиссара Паня одурачили? Вряд ли. Из отчета де лас Кортеса следует, что комиссар прекрасно осознавал, что происходит, и еще яснее понимал пределы своих полномочий по судебному преследованию, когда с места преступления, расположенного за 350 километров, не доставили никаких улик. Ему пришлось закрыть разбирательство, установив, что потерпевшие кораблекрушение прибыли в Китай по несчастливому стечению обстоятельств, а не намеренно, что они не занимались пиратством и что следует разрешить им вернуться в Макао. Все обвинения были сняты.

Географ Вермеера физически и интеллектуально находится совершенно в ином мире, где не работают аргументы, звучавшие в зале суда Паня. Он – не житель прибрежной деревни, которой угрожают пираты; ему не нужно бояться океана, поскольку его соотечественники контролируют все водные пути; и он не заинтересован в прибылях, которые получают торговцы VOC от своих заморских путешествий. Что его действительно интересует, так это информация, которую они привозят обратно: информация, которую он будет собирать, анализировать и воплощать в морских картах, – и торговцы затем смогут взять их с собой в большой мир, все более изученный. И если этого полезного знания окажется недостаточно, будут накоплены и систематизированы новые знания. Задача географа в XVII веке состояла в том, чтобы активно участвовать в этом бесконечном цикле обратной связи и корректировок Об этом просит и Хондиус в картуше на изгибе земного шара, который мы видим над головой географа. Не могли бы те, кто «изо дня в день отправляется в экспедиции во все уголки мира», сообщать ему о своих передвижениях, чтобы он мог подготовить новое издание, точнее прежнего?

С помощью такого механизма обратной связи (включающего в себя множество заимствований и даже откровенный плагиат из работ других авторов) европейские картографы постоянно уточняли свои карты на протяжении XVII века. Устаревшие представления вытеснялись новыми знаниями, их впоследствии заменяла более свежая и полная информация. Результат не всегда бывал безупречным: на многих картах Северной Америки трансконтинентальный канал рисовали еще долгое время после того, как исчезла последняя надежда его обнаружить. Тем не менее благодаря накопительному эффекту корректировки и проработки карга мира постепенно заполнялась.

Несколько белых пятен на карте упорно не поддавались изучению: внутренние районы Африки, середина Тихого океана, северная оконечность Северной Америки, два полюса – и исследователи упорно стремились заполнить белые пятна, зачастую просто ради самого процесса, а не потому, что кому-то нужно было это знание. Торговцев больше интересовала точная информация о маршрутах следования морских судов, чтобы снизить вероятность кораблекрушений и сократить время в пути туда и обратно – и тем самым увеличить скорость оборота своего капитала. Однако не эту историю рассказывает «Географ» Вермеера. Левенгук предстает перед нами как человек науки, а не как делец. Без таких ученых, как он, посвятивших свою жизнь накоплению полезных знаний, торговцам не видать было географических карт. Два импульса – к познанию и стяжательству – действовали сообща.

Китайские географы оказались в иной ситуации – у них не было обратной связи и стимула изменить то, что уже начертано их предшественниками. Даже если знания о мире за пределами границ страны можно было получить у моряков, китайские ученые не проявляли к ним большого интереса. Исключением был географ Чжан Се – он взял себе за правило беседовать с моряками, ходившими в водах Юго-Восточной Азии, когда составлял свое «Исследование Восточного и Западного океанов». Как он поясняет во вступлении, «все территории, описанные в этой книге, относятся к местам, куда заходят торговые суда». Чжан резко высказывался об авторах, которые пишут историю, просто повторяя древние факты и игнорируя современные открытия. Такие люди, по его мнению, скорее упрочивают невежество, чем производят знания. Чжан поставил себе целью записывать информацию о последних событиях, включая наблюдения за «рыжими иностранцами», поскольку те оказывали большое влияние на морскую торговлю.

Однако книга не произвела должного впечатления на тех, кто действительно путешествовал; честно говоря, никто из читателей Чжана и не считал, что это необходимо. Материал в книге, как пишет автор предисловия, «был собран для того, чтобы предоставить информацию историкам будущего», но не морякам и купцам времен Чжана, из рассказов которых он, собственно, и черпал свои сведения. Его книга предназначалась не для этой аудитории, а для любознательных, как он сам, ученых, которые не надеялись когда-либо выехать за границу и хотели узнать больше о землях за пределами своих берегов. Чжан Се понимал, что китайцам теперь следует ожидать появления таких кораблей, как «Путеводная», у побережья Китая, но его традиционно настроенные читатели не знали, как относиться к этой идее.

Маттео Риччи, соратник Павла Сюя, возглавлявший миссию иезуитов в Китае до своей смерти в 1610 году, охотно делился знаниями европейцев о мире природы, так как считал, что они произведут впечатление на китайцев и помогут ему донести до них христианские истины. В какой еще более ясной форме он мог представить новые географические знания, чем в картах? Европейские карты мира к тому времени существовали в нескольких версиях, и Риччи скопировал и переработал некоторые из них, добавив названия мест и пояснения на китайском языке в надежде привлечь внимание ученых, с которыми встречался. Китайцам в поздние времена династии Мин нравились карты. Купеческие настенные карты были не так популярны, как в Голландии, но они существовали, и их развешивали на стенах. Разглядывая эти европейские карты, китайцы не знали, что делать с этой информацией, по той простой причине, что большинству из них не хватало эмпирической основы для взаимодействия с образами Риччи.

Павел Сюй пришел в восторг от карт Риччи, поскольку его убедила теория о круглой земле, и он верил, что карты могут донести эту идею более наглядно, чем письменное объяснение. Карты мира Риччи вошли в две великие энциклопедии той эпохи – «Компендиум иллюстраций и письменных произведений» и «Компендиум трех царств» (где три царства – это небо, земля и человечество). Составитель первой энциклопедии радостно отмечал, что благодаря новым картам «можно не выходя из дома получить полное представление о мире». Тем более что шагнуть из дома в мир так и не получилось. Публикация карт в популярных энциклопедиях могла бы запустить обратную связь, вдохновить китайских читателей выйти с картой в мир, чтобы проверить полученные знания. Но ничего подобного не произошло. Эти карты не уточнялись и не совершенствовались для следующих публикаций, как было заведено в Европе, и они не вытеснили традиционную космологию. Проблема заключалась в том, что у китайских моряков не было возможности проверить и развить эти знания. Ни один китайский купец не совершал кругосветного плавания и не находил, что земля круглая. Единственными, кто приносил эту информацию из других стран, были иностранцы, а им не всегда можно было доверять. И, соответственно, не нашлось такого человека, как географ Вермеера, кто хотел или был способен использовать поток сведений из внешнего мира, постоянно пересматривая накопленное полезное знание, для кого-то действительно необходимое.

Внешний мир входил в жизнь европейцев в форме идей и предметов, вроде тех, что мы видим в комнате, изображенной Вермеером. Для большинства китайцев внешний мир по-прежнему существовал далеко за пределами страны. Возможно, он проникал в воображение Павла Сюя; даже комиссар Пань чувствовал, что ему есть чему поучиться у тех, кого внешний мир вручил его заботам. Но если спросить командира из Цзинхая и Лу Чжаолуна, они бы в один голос сказали, что этот мир должен оставаться снаружи.

5
ШКОЛА
КУРЕНИЯ

Среди коллекционеров местной экзотики в Делфте XIX века Ламберт ван Мертен был самым одержимым. Наследник семьи, сколотившей состояние на торговле алкоголем, Ламберт посвятил свою жизнь и средства созданию обширной коллекции предметов искусства, статуй, керамики и любых архитектурных фрагментов, которые находил в реставрируемых зданиях. Он приобрел больше предметов, чем мог вместить его дом, но ему посчастливилось иметь еще более богатого и разумного друга – Яна Схаутена. Схаутен пришел на выручку и согласился помочь с покупкой огромного трехэтажного дома, который ныне находится дальше по каналу Ауде Делфт, на той стороне, где размещается Делфтская палата VOC. Там ван Мертен мог хранить все свои сокровища. Когда ван Мертен умер, Схаутен превратил дом в музей, открытый и по сей день.

При посещении музея я случайно наткнулся на большую, диаметром 43 сантиметра, бело-голубую тарелку в витрине в задней комнате на верхнем этаже. На тарелке изображена оживленная сцена в китайском саду с участием бессмертных, ученых, слуг и мифологических существ (илл. 5). Португальцы первыми среди европейцев попробовали свои силы в изготовлении посуды, похожей на китайскую, но делфтские гончары опередили всех и создании недорогих имитаций. На этой тарелке роспись в псевдокитайском стиле выполнена с драматическим мастерством, но ее ни за что не перепутать с китайским оригиналом. Многочисленные мелкие детали выдают ее голландское происхождение. Сколы по краям указывают на то, что глина европейская, а глазури не хватает твердости и гладкости цзиндэчжэньской посуды. Фатальным проколом является надпись из трех символов на табличке в руках конфуцианского чиновника в центре композиции. Отважная попытка изобразить китайские иероглифы вылилась в полнейшую бессмыслицу. Так что тарелка – фальшивка, хотя такой приговор, пожалуй, слишком суров. Подражание никогда не преследовало цель одурачить покупателя. Китайскость привнесена лишь для того, чтобы радовать глаз и тешить воображение. Это веселая и невинная подделка.

Фигуры на тарелке ван Мертена усердно занимаются делами, каких европейцы ожидали от рисованных китайцев: парят в облаках, пересекают мосты, ловят журавлей. Среди причуд и несоответствий, которые вы никогда бы не увидели на «настоящем» китайском блюде, – лысый бессмертный верхом на мифологической собаке-тигре, яростно посасывающий трубку с длинным чубуком. Ни изо рта, ни из трубки дым не выходит, вместо него – клубящиеся небесные облака, сквозь которые пролетает бессмертный. Насколько я успел заметить, ни один художник по фарфору в Китае никогда не изображал курильщика на тарелке. Только гораздо позже, в XVIII веке, китайский художник мог бы включить в свой репертуар курящего персонажа, да и то только для эскизов или гравюр на дереве (ранний пример появится позже в этой главе). Новым практикам требуется время для адаптации, так что курение не было допущено в сферу изобразительного искусства до начала XX века. Китайская живопись консервативна в таких культурных материях.

Это не единственное изделие из голландского фарфора с изображением курильщика. Делфтские художники-керамисты уже несколько десятилетий рисовали этих персонажей на своих плитках. И не только они изображали курящих. Делфтские живописцы с таким же успехом делали это на холсте, используя курение как примету дружеской атмосферы общения и праздника. Делфтский художник «веселой компании» Ян Стен с удовольствием вставлял в свои сатирические сцены курильщиков всех возрастов. Более светские Питер де Хох и Хендрик ван дер Бурх вкладывали курительные трубки в руки мужчин для придания непринужденной позы моделям, увлеченным беседой. Ян Вермеер никогда не изображал курящих, так что ни одна его картина не откроет нам дверь в мир повсеместного распространения табака. Но, может, делфтская тарелка – самое раннее изображение китайского курильщика европейским художником?

Откуда у художника взялась идея, что китайцы курят? Он не копировал китайский оригинал, поскольку ни один китайский художник не стал бы изображать сцену курения на фарфоре. Если европейский художник-керамист сам придумал образ, то, должно быть, где-то слышал, что китайцы курят. Видимо, до него дошла какая-то крупица мирового потока информации. К тому времени европейцы уже приобщились к курению, научившись получать удовольствие от табака еще во второй половине XVI века. Китайцы и все азиаты присоединились к ним в XVII веке и сделали это по своей воле, без вмешательства деловых или культурных элит – и почти незаметно для окружающих – это один из непредсказуемых эффектов глобальной мобильности в XVII веке. Ничто не указывало на неизбежность распространения табакокурения по всему миру, но это произошло. Курильщик-небожитель на делфтской тарелке открывает нам еще одну дверь, и через нее мы вернемся в мир, каким он стал в XVII веке.

Именно в Пекин отправлялись все образованные молодые люди Китая, чтобы заработать себе репутацию и состояние. Холодный зимой, покрытый монгольской пылью весной, выжженный летом, приятный только осенью, город тем не менее был резиденцией императора и центром власти. В его экзаменационных залах самые честолюбивые соискатели проходили через сложную экзаменационную систему, чтобы поступить на государственную службу. Быстрого продвижения по карьерной лестнице никто не обещал. Каждый кандидат начинал с нижней ступени в своем родном уезде лишь очень немногие достигали высшей степени «имперского ученого», и еще меньшее число принимали на службу при дворе. Принадлежность к родовитой семье помогала в подготовке к нелегкому испытанию, но семья уже не могла ни на что повлиять, когда соискатель заходил в экзаменационную комнату, где три дня подряд выполнял письменные задания. – если только семья не была знакома с экзаменатором, которого можно подкупить, но это считалось тяжким преступлением, да и организовать взятку было делом нелегким. Принадлежность к семье обладателей ученой степени подразумевала наличие социальных навыков и политических связей. Соискателю, успешно сдавшему экзамен, это помогало получить достойную должность в столице, а не отправляться в провинцию и потом пробивать себе путь обратно в центр. Подъем по экзаменационной лестнице, ведущей в Пекин, был пугающе крутым. Но и переход с должности окружного судьи на должность в столице был почти таким же трудным, и мало кому из судей удавалось его осуществить.

Янь Шикунь происходил из хорошей семьи, но сдал экзамены на ученую степень только в 1631 году, когда ему было уже за тридцать. Семейные связи позволили ему наверстать упущенное. Янь был направлен прямиком в Академию Хань-линь, школу управления и императорскую канцелярию в Пекине, и дослужился до поста вице-министра обрядов. Он получил желанную должность наставника наследника престола, когда принц достиг совершеннолетия в 1637 году, а в 1640-х годах стал советником принца. Император покончил с собой, когда в апреле 1644 года Пекин захватили повстанцы, за несколько коротких недель до вторжения маньчжуров. Законный наследник, находившийся под влиянием иезуитов, направил папе римскому отчаянную просьбу послать армию, чтобы изгнать маньчжуров из Китая, но что папа мог поделать, находясь на расстоянии в полмира?

Янь не был исключительной фигурой в истории династии. Один из многих компетентных чиновников, поднявшихся не выше уровня вице-министра, он не фигурирует в официальных хрониках того периода. Внимание некоторых историков он привлек благодаря сборнику коротких анекдотов о столичной жизни в последнее десятилетие правления династии Мин. В 1643 году он закончил рукопись «Собрания сочинений из Нефритового зала». Это был не самый удачный год для публикации книги. Годом ранее по северному Китаю прокатилась массовая эпидемия, а годом позже повстанцы захватили столицу и свергли династию. Вот почему сегодня эта книга – настоящий раритет. Янь не предполагал, что династия Мин падет, но знал, что в империи неспокойно. Его книга, как он говорит в своем предисловии, должна напомнить людям о том, какой была жизнь в столице, когда времена еще были хорошими.

В первой части «Собрания» Янь отмечает, что жители Пекина за последнее десятилетие столкнулись с парой незначительных перемен. Эти перемены были «на каждом углу», как он выразился, и они воспринимались как тревожные звонки. Во-первых, разносчики стали продавать пустынных рябков. Рябки не водились в окрестностях Пекина. Они обитали дальше на севере, вдоль южного края пустыни Гоби. По местным преданиям, эти птицы залетали так далеко на юг, только когда военные маневры на северной границе нарушали их естественную среду обитания. Яню рассказывали, что пустынные рябки появились в Пекине в 1632 году. Предприимчивые птицеловы ловили и продавали их. Появление рябков в Пекине могло быть признаком изменения погоды, поскольку 1632 год выдался влажным и дожди могли повлиять на перемещение птиц на юг. Но рябки стали свидетельством неспокойной обстановки на северной границе, где маньчжуры собирали свои войска для вторжения. Рябки в этом смысле сыграли роль канареек в угольной шахте. Никто не посмел бы произнести такие слова вслух, поскольку даже упоминания о возможности вторжения было достаточно для обвинения в государственной измене. Но все понимали, что на самом деле означала миграция рябков.

Вторым признаком того, что мир перевернулся с ног на голову, стало появление табачных лавок. В 1597 году, когда родился Янь, никто в его родной провинции Шаньдун, расположенной к югу от Пекина, даже не пробовал табака. Да и мало кто из китайцев знал, что это такое. На юго-восточном побережье были курильщики, и табачный лист все-таки добрался до столицы, где он фигурирует в списке закупок для окружной администрации в 1596 году (по цене в два раза выше, чем корица или сера на пекинском рынке, и в семь раз дороже, чем жасминовый чай). К тому времени, когда Янь прибыл в Пекин для сдачи экзаменов в 1631 году, употребление «дымящегося ликера», как некоторые его называли, уже распространилось в столице. Янь относит появление табака в Пекине ко временам правления императора Тяньци, который взошел на престол в 1621 году и умер шесть лет спустя. Пекинские фермеры, пишет он, выращивают табак «последние двадцать лет».

Янь чувствовал, что должен объяснить читателю, как это странное растение оказалось в Пекине. Он начинает с того, что курение было неизвестно в Древнем Китае, поскольку в классических сочинениях оно не упоминается. Должно быть, явление пришло из-за границы. В столице курили в основном солдаты, которых перебросили на север для защиты границы от маньчжуров, поэтому Янь заподозрил южное происхождение табака. Спрос со стороны солдат побудил местных фермеров превратить свои поля в табачные плантации, на которых они зарабатывали в десять раз больше, чем если бы выращивали зерно. При таком изобилии табака жители Пекина постепенно приобщились к курению. Эти перемены в конце концов привлекли внимание императора Чунчжэня. Он был недоволен тем, что фермеры отказывались от зерна в пользу табака, это могло пагубно сказаться на запасах продовольствия в столичном регионе. В 1639 году император издал указ, согласно которому любой, кого поймают за продажей табака в столице, будет обезглавлен. Официально табакокурение – это пустая трата времени, здоровья и денег, но местные жители (и здесь Янь рассказывает то, о чем умалчивали правительственные источники) сочли запрет чрезмерным.