Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

И тогда начался настоящий обыск. Ополченцы свободно передвигались среди пленников, обшаривали их, хватали все, что попадалось под руку. Некоторым пассажирам удалось добраться до берега, сохранив часть своих ценных вещей, и большинство отдавали их беспрекословно. Большинство, но не все. Исмаэль, индийский торговец-мусульманин с Гоа, успел снять с себя верхнюю одежду и сложил ее в сверток, который и привлек внимание бдительного ополченца. Исмаэль отказался подчиниться, и и завязавшейся потасовке сверток выскользнул у него из рук. Оттуда выпало шесть или семь серебряных песо. Разъяренный оказанным сопротивлением вояка прекратил драку, отрубив Исмаэлю голову. Будо, другой индийский торговец с Гоа, попал в такую же передрягу. Один из ополченцев догадался, что Будо что-то спрятал у себя во рту, и попытался силой разжать ему зубы. Будо выплюнул два кольца на землю и втоптал их в песок. Раздосадованный ополченец изобразил безразличие, но спустя десять минут подкрался сзади и отрубил Будо голову, подняв ее высоко как трофей.

Другие пассажиры корабля погибли по причинам, не связанным с грабежом. Мужчина по имени Суконсаба и мирянин-францисканец, родившийся недалеко от Гоа, получили ранения во время кораблекрушения и едва живыми выбрались на берег. По свидетельству Адриано де лас Кортеса, испанского иезуита, написавшего мемуары о крушении «Путеводной», «мы подозревали, что те двое несчастных еще не были мертвы, когда китайцы отрубали им головы». Масмамут Ганпти – возможно, раб владельца судна Гонсало Феррейры – добрался до берега невредимым, но попал в беду, защищая своего хозяина от ополченцев, которые пытались сорвать с него одежду. Китайцы схватили строптивца, отрубили ему руки и стопы в наказание за сопротивление, а затем отсекли и голову. Ганпти, которого де лас Кортес описывает как «мавританского моряка» и «храброго чернокожего», погиб «ни за что, не давая китайцам ни малейшего повода». Еще одного из слуг Феррейры постигла та же участь, но не за то, что он бросил вызов ополченцам, а за то, что оказался слишком слаб и не мог поспевать за остальными, когда позже китайцы повели выживших вглубь материка.

Среди утонувших и убитых в то утро – мавры, чернокожие, гоанцы, южноазиатские мусульмане, маканцы, португальцы, испанцы, рабы, тагалы и японцы[22]22
  «Маврами» первоначально называли мусульманских торговцев из Морей на побережье Пелопоннеса. Позже так стали называть мусульман Средиземноморья, а потом и мусульман всего мира. Имя Масмамут вполне может быть версией Мохаммеда. Маврами также стали называть чернокожих африканцев.


[Закрыть]. Список жертв, по сути, представляет собой краткое описание удивительного разнообразия пассажиров «Путеводной». Португальцев на борту был 91 человек Некоторые родились в Макао или жили и работали там, другие происходили из португальских колоний, разбросанных по всему земному шару, от Канарских островов до Гоа и Макао. Помимо португальцев из европейцев на борту были шестеро испанцев. Соглашение между Испанией и Португалией запрещало кораблям одной страны перевозить граждан другой, но его игнорировали в случае необходимости, особенно когда речь шла о священниках или мирянах-католиках, миссионерах, каковыми и были все шестеро испанцев. Один из них прибыл аж из Мексики.

Европейцы составляли чуть меньше половины списка пассажиров. Следующей по численности группой на корабле были японцы – 69 карликовых пиратов. Португальцы в Макао активно нанимали японцев для ведения дел с китайцами. Японцы умели писать китайскими иероглифами, поэтому лучше, чем португальцы, справлялись с оформлением сделок. Благодаря физическому сходству японцы, в отличие от европейцев, могли свободнее передвигаться среди китайцев. Иногда им даже удавалось незаметно просочиться вглубь страны, о чем португальцы и мечтать не могли. Отец Адриано был знаком с одним японцем, католическим священником по имени Мигель Мацуда. Именно он чудом спасся, когда в его одежде застряла пуля от аркебузы. Изгнанный японским правительством на Филиппины в 1614 году за обращение в христианство, Мацуда обучался у миссионеров-иезуитов в Маниле, готовился стать священником. Теперь он направлялся в Макао, планируя вернуться в Нагасаки на португальском корабле и проникнуть обратно в Японию, чтобы распространять христианское учение. Это была опасная миссия, которая могла закончиться поимкой и казнью Мацуды.

Третьей по численности после японцев и европейцев была группа, к которой принадлежали Исмаэль и Будо: 34 мусульманских торговца из португальской колонии Гоа в Индии, двое из них путешествовали со своими женами. Наконец де лас Кортес мимоходом упоминает «индейцев из Манилы» (тагалов), мавров, чернокожих и евреев, не уточняя их количество.

Этот необычный пассажирский список «Путеводной» показывает, кто передвигался по торговым путям, сеть которых раскинули португальские мореходы. Если бы де лас Кортес не взял на себя труд записать рассказ о кораблекрушении и если бы его рукопись не сохранилась в Британской библиотеке, мы бы не узнали о пестром национальном составе путешествовавших на галеоне. Владелец и капитан судна были португальцами, но их пассажиры представляли собой на удивление интернациональную публику, выходцев из самых разных уголков земного шара – от Мексики на востоке до Канарских островов на западе. Мемуары де лас Кортеса показывают, что большинство пассажиров на так называемом «португальском корабле» составляли вовсе не португальцы, а люди буквально со всего земного шара. «Путеводная» не была исключением, поскольку списки пассажиров других кораблей свидетельствуют о том же самом. Так, последнее успешное португальское торговое судно, отправившееся в Японию в 1638 году, перевозило 90 португальцев и 150 «полукровок, негров и цветных», если верить еще одному подобному отчету. Европейские корабли, возможно, и доминировали на морских путях XVII века, но европейцы всегда оставались в меньшинстве на борту.

Жители прибрежной деревни были поражены многообразием толпы, вышедшей из волн. Наблюдая за их реакцией, де лас Кортес предположил, что они «никогда раньше не видели иностранцев или представителей других народов». Он догадался, что «никто из них никогда не ездил в другие страны, а большинство даже не покидали своих домов». Два мира, встретившихся на берегу тем февральским утром, существовали на противоположных полюсах глобального опыта, доступного в XVII веке. С одной стороны были те, кто прожил жизнь исключительно в собственных культурных границах; с другой – те, кто пересекал эти границы, регулярно и постоянно смешивался с народами разного происхождения, разного цвета кожи, разных языков и привычек.

Поскольку записей о том, как местные жители отреагировали на появление европейцев, не сохранилось, мы можем заполнить пробел лишь сведениями из других источников. Вот впечатления китайского писателя об испанских купцах, посетивших Макао-. «У них длинные тела и высокие носы, кошачьи глаза и клювастые рты, кудрявые волосы и рыжие бакенбарды. Они любят торговать. Заключая сделку, они просто поднимают несколько пальцев [чтобы показать цену] и, даже если сумма сделки достигает тысяч унций серебра, не утруждают себя заключением контракта. В каждом начинании они указывают на небеса как на своего гаранта и никогда не изменяют своему слову. Их одежда элегантна и опрятна». Автор старается понять европейцев через историю, с которой он знаком. Рассуждая о том, что родом они из тех краев, которые китайцы называют Великим Западом (Европой), лежащих за пределами Малого Запада (Индии), он делает вывод об их связи с Индией. Возможно, он отдаленно знаком с христианскими верованиями, поскольку далее предполагает, что испанцы изначально были буддистами, но утратили подлинную веру и теперь имеют доступ только к ложным доктринам.

Если белые мужчины вызывали любопытство, то чернокожие повергали в шок. «Наши черные особенно заинтриговали их, – пишет де лас Кортес. – Они не переставали удивляться, когда видели, что даже после мытья те не становились светлее». Иезуит путешествовал с чернокожим слугой. Не проявляются ли в записях его собственные предубеждения? В то время у китайцев в ходу было несколько понятий для обозначения чернокожих. Поскольку всех иностранцев называли «призраками» (гуями), то эти стали «черными призраками». Еще их называли рабами Куньлуня, используя прозвище, данное тысячу лет назад темнокожим иностранцам из Индии – земли, лежащей за горами Куньлунь на юго-западной границе Китая. Ли Жихуа, коллекционер из Цзясина, опознавший стеклянные серьги, которые торговец пытался выдать за древнекитайские изделия, жил в дельте Янцзы, далеко на севере. Он никогда не видел чернокожих, но отмечает в своем дневнике, что их называли лютинь (этимология слова утрачена), и якобы они так хорошо плавали, что рыбаки использовали их, чтобы заманивать настоящую рыбу в свои сети. Ли рассказывал, что каждая рыбацкая семья в Южном Китае держит в своем хозяйстве лютиня.

Китайский географ Ван Шисин дает чуть более достоверное описание. Он представляет чернокожих мужчин в Макао с «телами, как будто покрытыми лаком. Белыми остаются только их глаза». Ван придумывает им устрашающую репутацию. «Если хозяин прикажет, чтобы раб перерезал сам себе горло, тот сделает это, даже не задумываясь. Это в их природе – владеть смертоносными ножами. Если хозяин выходит и приказывает рабу охранять его дверь, тот не сдвинется с места, даже если его накроют наводнение или пожар. Если кто-то легонько толкнет дверь, раб убьет его, не разбираясь, вор это или нет». Ван вслед за Ли Жихуа упоминает о них как об умелых подводных пловцах. «Они хороши в нырянии и, обвязываясь веревкой вокруг талии, могут доставать предметы из воды». И, наконец, он отмечает их высокую стоимость. «Чтобы купить одного раба, нужно 50 или 60 унций серебра». Цена должна поразить читателей, поскольку на эту сумму можно было купить 15 быков.

Ван включает эту информацию в свой энциклопедический обзор географии Китая, чтобы задокументировать разнообразие мест и людей в пределах границ Китая, куда входит и Макао. Ли Жихуа приводит свои данные с другой целью: проиллюстрировать убежденность в том, что «на небесах и на земле время от времени появляются странные вещи; и количество объектов в мироздании беспредельно». Ли осознавал, что живет во времена, когда традиционные категории знаний не исчерпывают всего, что существует в мире, и могут потребоваться новые категории, чтобы осмыслить новшества, вторгающиеся в обиход китайцев XVII века. Забавно, что большая часть этих знаний получена понаслышке. Описание голландцев у Ли – «у них рыжие волосы и черные лица, а подошвы стоп имеют длину более двух футов» – представляет собой скорее стереотипный портрет иностранца, чем информацию, которую можно назвать полезной.

Первые дни плена были изнурительными. Военный офицер не был настроен проявлять снисходительность. К тому же он не желал держать чужеземцев под своим надзором дольше необходимого, опасаясь, что начальство обнаружит ошибки в его действиях, поэтому отправил их маршем в гарнизон Цзинхай, один из обнесенных стеной военных постов вдоль побережья. Командир гарнизона осмотрел пленных, но, не имея переводчика, мало что выяснил. Он тоже рассудил, что безопаснее предположить худшее, чем позже быть уличенным в небрежности, поэтому не поверил словам пленных о том, что они невинные торговцы, и обращался с ними как с пиратами, за кого их и принимал. Он отправил их дальше по иерархии, к чиновникам префектуры Чаочжоу, которые несколько дней тщательно допрашивали пленных и командира Цзинхая. И снова не нашлось переводчика, хотя через несколько дней чиновники Чаочжоу смогли найти китайца, который работал в Макао и достаточно хорошо знал португальский, чтобы выполнять базовый перевод. Ко всеобщему удивлению, мужчина узнал одного из торговцев из Макао, уроженца Португалии Антониу Вьегаса, который продал ему груз гвоздики несколькими годами ранее. Затем нашелся офицер, который раньше работал сапожником в Маниле и неплохо знал испанский, чтобы переводить испанцам (де лас Кортес был удивлен, что офицер не слишком смутился, признавшись в своей профессии, поскольку испанцы считали починку обуви унизительным занятием и по возможности скрыли бы наличие такого сомнительного прошлого). Сапожник-офицер оказался человеком отзывчивым и осторожно хлопотал за иностранцев, стараясь улучшить их положение. Чиновники Чаочжоу отыскали еще одного переводчика – он работал среди китайских торговцев в Нагасаки и женился на японке, так что мог переводить для японских пассажиров корабля.

Командир из Цзинхая изложил своему начальству в Чаочжоу обвинение иностранцев в пиратстве. Он утверждал, что они – пираты, так как первыми напали на ополченцев и сопротивлялись аресту. Они вынесли на берег серебро и закопали его впрок. Они не могли заниматься законным предпринимательством, так что наверняка были бандой иноземцев-головорезов, объединившихся для грабежа. Среди них было двое-трос белокурых, а значит, могли быть и рыжеволосые. Наконец, никто не мог отрицать, что в банде было много японцев, которым категорически запрещалось сходить на берег. Косвенные доказательства позволяли сделать вывод о том, что это пираты, и командир мастерски задержал их, прежде чем они смогли причинить какой-либо вред.

Затем чиновники префектуры захотели выслушать пленников, прежде всего насчет спрятанного серебра. Когда задали вопрос, забирал ли у них кто-нибудь из китайцев серебро, португальский священник по имени Луиш де Ангуло заявил, что ополченец отнял у него 50 песо. Как только эти слова были переведены, все солдаты из Цзинхая бросились на колени и яростно запротестовали, уверяя, что никто из них ничего подобного не делал. Кража имущества пленного при исполнении служебных обязанностей считалась серьезным проступком. На этом этапе все переводчики выразили желание откланяться. Они знали, что сделают с ними солдаты из Цзинхая, если правда выйдет наружу. Чиновники и так с подозрением отнеслись к рассказу командира, и, по мере того как всплывали новые истории о кражах, подозрения усиливались. Теперь расследование повернулось в другом направлении, и под пристальным вниманием оказался командир из Цзинхая.

Если разбирательство затрагивало иностранцев, окончательный вердикт не мог быть вынесен на уровне префектуры. Дело передали на рассмотрение властям провинции Кантон (теперь Гуанчжоу), и уж они должны были решать, отпускать ли де лас Кортеса и остальных в Макао. Процесс затянулся на целый год.

Иностранцы, прибывающие с моря, вызывали тревогу не только у рыбаков или чиновников, которым было поручено охранять побережье от контрабандистов и пиратов. Лу Чжаолун, уроженец Сяншаня, уезда, где находился Макао, высокообразованный представитель кантонской знати, поднялся по бюрократической лестнице в 1620-е годы и занял должность секретаря в центральном правительстве. Нет никаких оснований полагать, что история о крушении «Путеводной» не дошла до него, хотя, учитывая международный характер инцидента, отчет должны были направить в высочайшие инстанции. В любом случае Лу всегда был в курсе того, что происходит в его родном округе, хотя бы для того, чтобы блюсти интересы своей семьи и друзей.

Присутствие такого большого количества иностранцев на побережье беспокоило Лу. Еще больше его беспокоило количество китайцев, довольных торговлей с этими пиратами, особенно рыжеволосыми. Китайцы на самом деле мало что знали об этих людях. Первое упоминание о стране под названием «Хелан» (Голландия) появилось в «Правдивых записях», придворной хронике, летом 1623 года. Хотя в отчете признается, что «их намерения не простираются дальше желания приобрести китайские товары», чиновники двора с тревогой воспринимали неконтролируемое присутствие рыжеволосых на побережье. Некоторые из них, такие как Лу Чжао лун, хотели, чтобы исчезли все иностранцы, а не только рыжеволосые.

В июне 1630 года, спустя пять лет после крушения «Путеводной», Лу Чжаолуц отправил императору Чунчжэню первый из четырех меморандумов, или политических рекомендаций. В то время двор был втянут во внешнеполитический спор о том, где кроется реальная опасность: на юге или на севере. Кто представляет большую угрозу режиму: европейские и японские торговцы на южном побережье или монгольские и тунгусские воины на северной границе? Это вечная головоломка для китайских политиков, и ответ определял направление потока военных ресурсов. Последние события на обоих рубежах заставляли спешить с решением. На севере те, кого позже назовут маньчжуры, захватили почти все земли за Великой Китайской стеной и совершали оттуда набеги по своему усмотрению. Рыжеволосые, маканские иностранцы и карликовые пираты тревожили юго-восточное побережье. Там не было Великой Китайской стены, за которой вооруженные силы династии Мин могли бы занять оборонительную позицию. Берег оставался открытым. Береговая линия была негостеприимна и малодоступна для крупных судов, но многочисленные острова изобиловали местами для якорных стоянок, где корабли, пришедшие из Великого Западного океана, могли заключать сделки с китайскими торговцами, пренебрегая всякими правилами внешней торговли.

Лу Чжаолун был уверен, что наибольшая угроза Китаю лежит на юге, а не на севере. Как чиновник, которому было поручено следить за деятельностью министерства обрядов, отвечавшего за отношения с иностранцами, он не мог не знать, что там происходит. Министерство на протяжении 1620-х годов проявляло готовность найти общий язык с португальцами в Макао и их миссионерами-иезуитами. Лу встревожился.

В первом из своих четырех меморандумов для императора Чунчжэня он предостерегал его от каких-либо договоренностей с иностранцами из Макао.

«Ваш чиновник родился и вырос в уезде Сяншань и знает истинные намерения маканских иностранцев, – сообщает Лу своему императору. – По природе своей они агрессивны и склонны к насилию, а их разум непостижим». Он напоминает, что первые контакты ограничивались торговлей с подветренной стороны прибрежных островов, и отмечает, что с тех пор португальцы смогли закрепиться в Макао. «Поначалу они ставили палатки и разбивали там лагерь, но со временем построили здания и обнесли Зеленый остров стеной, а после этого возвели орудийные башни и прочные крепостные валы, чтобы защищаться изнутри». С ними прибыла пестрая компания иностранцев. По мнению Лу, это доказывало, что португальцы совершенно не обращали внимания на строгие законы Китая о том, кому разрешен въезд в Китай, на каких условиях и как должно себя вести на его территории.

В частности, разрешив японцам сойти на китайскую землю, не получив предварительного разрешения Китая, португальцы продемонстрировали полное пренебрежение китайскими законами.

«Бывает, что они салятся на свои корабли и силой пробиваются вглубь страны, – напомнил Лу императору. – Подкрепляя свои безнравственные намерения, они оказывают сопротивление правительственным войскам, грабят наш народ, похищают наших детей, скупают селитру, свинец и железо», запрещенные к вывозу из Китая как материалы военного назначения. Хуже того, они провоцируют недостойное поведение среди обычных китайцев. «Преступные типы из провинции Фуцзянь устремляются в Макао, чтобы поживиться за счет тех, кто вынужден зарабатывать там на жизнь, а таких не меньше двадцати или тридцати тысяч. Бандиты из провинции Гуандун вместе с ними создают проблемы в неисчислимых количествах». Ключевой проблемой была не культура, а преступность, особенно с китайской стороны.

За два года до того, как Лу Чжаолун обратился к своему патрону с этой проблемой, новоиспеченный император встал на сторону политической группировки, которая боялась маньчжуров больше, чем европейцев, и согласился пригласить команду португальских артиллеристов из Макао в Пекин для усиления обороны северной границы Китая. Но другая партия оказалась достаточно сильна, чтобы задержать делегацию в Нанкине. Они утверждали, что, даже если вторжение с севера неизбежно, привлечение иностранных наемников вряд ли решит проблему укрепления плохо защищенной границы. Разве не китайцы первыми изобрели пушку? Почему китайские боеприпасы не подходят (де лас Кортес в своих мемуарах язвительно отзывается о качестве китайского огнестрельного оружия)? «Как такое возможно, будто, только после того как иностранцы обучат нас, мы будем способны продемонстрировать нашу военную мощь?» – позже недоумевал Лу. Более того, оправдывала ли опасность на одной границе уязвимость Китая на другой?

Многие придворные чины поддержали идею использования европейской артиллерии для защиты границ Китая. Самое впечатляющее свидетельство ее превосходства было продемонстрировано в Макао в 1622 году. В июне того года флотилия VOC подошла к берегам Макао к надежде вырвать эту богатую факторию из рук португальцев и взять под свой контроль торговлю с Китаем. Нападение вполне могло увенчаться успехом, если бы математик-иезуит Джакомо Ро не выполнил баллистических расчетов для одного из артиллеристов, защищавших город. Артиллерист, с которым работал Ро, попал точно в склад с порохом, который нападавшие голландцы обустроили на берегу. Возможно, успеху выстрела Ро в не меньшей степени способствовала удача, но это не имело значения. Отныне Ро неизменно почитали за математические способности, позволившие спасти португальский Макао от голландцев.

Некоторые китайские чиновники извлекли из этой победы урок и самодовольно потирали руки: пусть иностранцы воюют друг с другом, а Китаю остается лишь подливать масла в огонь этой вражды. После битвы за Макао китайцы разрешили торговать португальцам, а голландцам запретили. Мы не тратим ни гроша. – заявил генерал-губернатор Дай Чжо в Кантоне, – и все же, применяя тактику сталкивания иностранцев лбами, распространяем нашу власть даже за пределы морей».

Лу Чжаолун был не согласен с тем, что Китаю нужно обращаться за помощью к иностранцам. Наем португальских артиллеристов означал слабость, а не ситу. Другие придворные придерживались более агрессивной точки зрения. Для них победа Ро доказала, что Китаю необходимо приобретать более совершенные технологии, чтобы защищаться от врагов. Император Чунчжэнь тоже так думал и издал указ, разрешающий португальской артиллерийской команде начать работу, еще до того как Лу отправил ему свой первый меморандум[23]23
  Это был не первый случай, когда правительство династии Мин привлекало португальцев из Макао для оказания военной помощи. Предыдущий император также пригласил их после восшествия на престол. В 1622 году семь португальских артиллеристов отправились на север с переводчиком и свитой из 16 человек. Но когда в 1623 году во время показательного залпа взорвалась пушка, убив португальского стрелка и ранив трех китайцев, их отослали обратно.


[Закрыть].

Группу из четырех артиллеристов, двух переводчиков и двух десятков индийских и африканских слуг возглавлял Гонсалу Тейшейра Корреа. Переводчиками выступали китаец и старший священник-иезуит Жоао Родригеш, много лет возглавлявший миссию в Японии. Родригеш, уже знакомый китайским чиновникам на юге, не пользовался у них доверием.

В Кантоне судья Ян Цзюньянь, друг Лу Чжаолуна, полагал, что Родригеш вмешивается во внутренние дела Китая. Он подозревал, что старый иезуит не был просто переводчиком, но судья не мог ослушаться приказа из Пекина, так что позволил Родригешу проехать через Кантон.

Несмотря на императорское разрешение на проезд делегации до Пекина, официальные лица, разделявшие мнение Лу Чжаолуна, чинили ей препятствия на каждом шагу. Команда застряла в Нанкине, как и предыдущая. Чиновники не разрешали им двигаться дальше без подтверждения от императора, что им это дозволено. Родригеш сообщал в отчете, отправленном домой, что они ждут попутного ветра, чтобы подняться по Большому каналу, но пытался сохранить лицо даже в такой ситуации. Наконец 14 февраля 1630 года прибыл императорский указ: со всей поспешностью отправляться в столицу. Маньчжурские отряды были замечены в окрестностях Пекина. Услуги иностранцев были востребованы как никогда.

В 65 километрах к югу от столицы путь португальским артиллеристам преградила банда маньчжурских налетчиков. Это была случайность, которая обернулась невероятной удачей для партии, выступавшей за привлечение европейских технологий. Артиллеристы отступили в расположенный неподалеку город Чжуочжоу и установили восемь своих пушек на городской стене. Пушечный огонь не причинил маньчжурам реального ущерба, но произвел достаточный эффект, чтобы убедить их убраться восвояси. Настоящей битвы не последовало, как и настоящей победы. Тем не менее придворным сторонникам экспедиции этого хватило, чтобы отмести возражения таких оппонентов, как Лу Чжаолун.

Как только Тейшейра и Родригеш оказались в столице, они поняли, что их отряд из четырех артиллеристов слишком мал, чтобы переломить ход военных действий против маньчжуров, великолепно организованных и мобильных, не говоря уже о способных китайских стрелках, воевавших на их стороне. Португальцы решили воспользоваться внезапным ростом своей репутации, предложив рекрутировать из Макао еще триста кавалеристов. Возможно и даже весьма вероятно, их подбил на это заместитель военного министра. Не кто иной, как Сюй Гуанци, тот самый чиновник, который выступил с первой просьбой о военной поддержке еще в 1620 году. Он написал императору 2 марта 1630 года, что европейские пушки превосходят китайские качеством металла и отливки. Они использовали лучший порох, их прицелы обеспечивали высокую точность выстрела. После долгих размышлений император попросил министерство обрядов подготовить конкретное предложение по реализации этих мероприятий. За это время Сюй Гуанци был переведен из военного ведомства в министерство обрядов. 5 июня он представил императору официальное предложение отправить Родригеша обратно в Макао, чтобы разместить заказ на большее количество пушек, набрать побольше артиллеристов и доставить их в Пекин для усиления пограничных войск династии Мин. В том же месяце по его приглашению в столицу прибыл не кто-нибудь, а сам Джакомо Ро, математик-иезуит, спаситель Макао.

Сюй Гуанци был больше известен иезуитам под христианским именем. Сюй Гуанци или Павел Сюй был самым высокопоставленным придворным чиновником, когда-либо принявшим крещение. Как и Лу Чжаолун, Павел Сюй родился на побережье, но гораздо дальше – в Шанхае, где угроза с моря исходила скорее от Японии, чем из Европы. Мирную жизнь Шанхая не нарушали ни маканские иностранцы, ни рыжеволосые. Город находился гораздо севернее прибрежной зоны, где они вели торговлю. Тем не менее благодаря случайным встречам, подстегнутым негасимым любопытством Сюя, этот уроженец Шанхая за свою жизнь познакомился со многими европейцами. Однако его знакомые не были ни маканскими купцами, ни голландскими пиратами. Это были миссионеры-иезуиты со всей Европы, и они привезли с собой знания, которые, как верил Сюй, имели огромную ценность для Китая.

Иезуиты проникли в Китай из Макао за десять лет до того, как Сюй, пытавшийся пробиться по карьерной лестнице, в 1595 году встретил одного из них в южном провинциальном городке. Пять лет спустя у него состоялось другое знакомство, с Маттео Риччи, блестящим итальянским ученым-иезуитом, возглавлявшим миссию иезуитов в Китае до самой смерти в 1610 году. Во время своей третьей встречи в 1603 году Сюй принял крещение и взял христианское имя в честь апостола Павла. Сюй стал близким соратником иезуитов, прежде всего Риччи, вместе с которым трудился, чтобы доказать ценность новых знаний, привезенных миссионерами из Европы. Немногие китайцы приняли христианство; вековые традиции научили их сомневаться в вере, которая требует отказаться от прежних обрядов и убеждений. Сюя это не смущало. Он полагал, что христианство – такая же часть более широкой европейской системы знаний, как металлургия, баллистика, гидравлика и геометрия, и именно эти предметы стремился изучить и адаптировать для применения в Китае. Он не видел причин принимать одни направления того, что называлось западным знанием, и отвергать другие.

Лу Чжаолун вполне справедливо считал Павла Сюя своим главным противником в спорах по поводу использования европейских технологий в Китае. Переубедить императора можно было, только подорвав весомый авторитет Сюя. Скромная победа португальцев при Чжочжоу значительно усложнила ему задачу. Лу понимал, что нужно действовать осторожно. Своим главным аргументом он выбрал национальную безопасность. «Приглашение издалека иностранцев не только создаст опасность для внутренних территорий, но и даст чужакам возможность выявить наши слабости и ознакомиться с нашим положением, а значит, посмеяться над нашей Небесной династией, которую некому защитить». Чтобы иностранцы и дальше пребывали в благоговейном страхе перед Китаем, их следовало удерживать на расстоянии. Зрелище трехсот наемников, «людей иного сорта, скачущих галопом на лошадях по имперской столице, размахивающих мечами и выпускающих стрелы из луков», слишком беспокоило, чтобы допустить такое. Отдать суверенитет Китая в их руки – это безумная авантюра. Кроме того, расходы на перевозку и содержание такой орды слишком высоки. За ту же цену правительство могло бы заказать отливку сотен пушек.

Лу Чжаолун закончил свое обращение персональными нападками на Павла Сюя, целясь в его самое уязвимое место – христианство. «Все маканские иностранцы практикуют учение Владыки небесного, – жаловался он в заключительной части своего первого обращения к императору. – Его учение настолько заумно, что легко вводит в заблуждение и сбивает с толку людей». Он привел примеры появления христиан в некоторых уголках Китая. Обвинение выходило за рамки опасений насчет разрушительных действий трехсот португальских солдат. В нем крылась гораздо более глубокая тревога о том, что иностранцы подорвут верования китайцев. Лу вскользь даже предположил, что чужая религия может склонить умы китайцев против власти династии. Тысячелетние буддийские секты вновь стали активны в столичном регионе, подстрекая к восстанию в городе. Что, если и тайные христианские общины замышляют нечто подобное? Хуже того, китайские христиане могли иметь скрытые связи с иностранцами, а через них и с Макао, и кто знает, к чему привели бы такие связи. «Для меня нет ничего более сомнительного в мире, чем учение Владыки небесного, – заявил Лу, желая знать, почему император прислушивается к кому-то вроде Сюя, предпочитающего христианство трудам Конфуция. – Не потому ли он так изобретателен и деятелен, что стремится сохранить маканских иностранцев и планировать их будущее?»

Христианство было не единственным слабым местом Сюя. Многим не давали покоя его связи с Макао. Недовольство тем, что вытворяли иностранцы в Макао, красной нитью проходит через все жалобы китайцев на европейцев в тот период. Именно эта озабоченность стояла за преследованием христиан в Нанкине в 1616 году, когда другой вице-министр обрядов, Шэнь Цюэ, выслал из Китая двух миссионеров. Альфонсо Ваньоне и Алвару Семеду доставили обратно в Макао – как описано в английском переводе более позднего рассказа Семеду, в «очень узких деревянных клетках (такие используются в этой стране для перевозки приговоренных к смертной казни из одного места и другое), с железными цепями на шеях и кандалами на запястьях, со свисающими длинными волосами, нелепо одетых, чтобы выставить их странным и варварским народом, – пишет Семеду о себе и Ваньоне в третьем лице. – Так перевозили святых отцов, с невыразимым шумом, который издавали их кандалы и цепи, Перед повозкой несли три таблички, на которых крупно был написан приговор императора, запрещающий нести с этими людьми какую-либо торговлю или разговоры. В таком экипаже они выехали из Нанкина». В течение 30 дней их везли в этих клетках на юг, в Кантон, а оттуда отправили в Макао с суровым предупреждением возвращаться в Европу и никогда больше не ступать на китайскую землю.