Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

6
НАВЕС СЕРЕБРА

Восемь лет минуло с тех пор, как Ян Вермеер написал картины «Офицер и смеющаяся девушка» и «Девушка, читающая письмо у открытого окна». Его жена, Катарина Болнес, провела эти годы по большей части беременная, и, если я прав, рассматривая модель на этих картинах, она, похоже, снова была в положении, когда муж привел ее в студию позировать для картины «Женщина, держащая весы» (илл. 6). Катарина выглядит старше. Теперь, когда ей чуть за тридцать, она больше не похожа на девчонку ни осанкой, ни манерами, она уже хозяйка своих эмоций. Тогда Катарина была поглощена радостями юности; теперь она спокойно, без видимых усилий сосредоточена на стоящей перед ней задаче. Вермеер затемнил студию, чтобы приглушить оживление ранних версий этой комнаты, закрыв нижние ставни и блокировав большую часть света шторой поверх окна. Катарина держит весы. Ее рука расположена строго в точке схода картины, но в центре нашего внимания находится лицо женщины. Безмятежное как маска, своей тихой сосредоточенностью оно притягивает взгляд. Наши глаза могут метнуться к ниткам светящегося жемчуга и поблескивающей золотой цепочке, небрежно перекинутой через край шкатулки с украшениями, но неизбежно ж» зарекаются к ней.

Единственный намек на движение – картина Страшного суда во фламандском стиле, которая висит на стене позади Катарины. Голова и верхняя часть фигуры женщины изображены на фоне апокалиптического видения – Христос с воздетыми руками призывает мертвых выйти из могил и предстать перед его судом. Небесный трон сиял прямо над головой женщины, и смертные по обе стороны от нее смотрят на небеса и молят о спасении. Вопреки оживлению и бурному движению этой картины Катарина кажется такой же спокойной и невозмутимой, как гладкий участок беленой стены рядом с пышно оформленным холстом. Картина внутри картины предназначена для того, чтобы подвести зрителя к теме моральной осознанности. Честные люди должны тщательно взвешивать свое поведение, как Христос взвесит добро и зло на Страшном суде. Возможно, Вермеер даже хотел, чтобы мы, разглядывая нежную фигуру Катарины, подумали о Деве Марии, которая ходатайствует за бедных грешников, чтобы они тоже могли попасть на небеса.

Аллегория суда очевидна. Но давайте отвлечемся от иконографии картины и направим свое внимание на то, чем на самом деле занята земная женщина перед нами. Она держит в руке весы, собираясь что-то взвесить, но что именно? Эта картина когда-то была известна как «Женщина, взвешивающая жемчуг», но такое название явно не подходит. На столе одна или две нитки жемчуга, но они небрежно отложены в сторону; ни одна отдельная жемчужина не ожидает взвешивания.

Из того, что разложено на столе, женщина могла бы положить на весы только монеты, которые мы видим на краю стола слева от нее: четыре маленькие золотые монеты и одну большую серебряную. Женщина, изображенная на картине, собирается взвешивать деньги? Зрители XVII века догадались бы быстрее нас, поскольку в те времена это была обычная тема для голландских живописцев. Вполне возможно, что Вермеер позаимствовал сюжет и даже композицию у менее удачной картины своего коллеги-художника из Делфта Питера де Хоха.

Когда в 1696 году картина Вермеера была выставлена на аукционе коллекции его зятя, она называлась «Женщина, взвешивающая золото». Это название из каталога приближает нас к теме, поскольку Gelt — старонемецкое слово, означающее «деньги». Сегодня мы вкладываем несколько иной смысл во взвешивание монет, но в XVII веке эта практика была неотъемлемой частью торговых операций. Серебряные и золотые монеты того времени были более мягкими, в процессе использования металл постепенно стирался, соответственно, уменьшался и вес серебра или золота, содержащегося в каждой монете. Поэтому бдительной хозяйке приходилось взвешивать монеты, чтобы узнать их реальную ценность. Проблемы бы не было, если бы существовала стандартная валюта, но ее еще предстояло создать. В Соединённых провинциях существовала расчетная единица – гульден, но в 1660-х годах, когда Вермеер работал над своей картиной, гульденов в обращении фактически не было, только серебряные дукаты (каждый весил 24,37 грамма). Гульден (весом 19,144 грамма чистого серебра) был выпущен в середине XVI века, но впоследствии его вытеснили другие монеты, испанские и голландские. К счастью для растущей экономики, замещение одного типа монет другим не мешало основному назначению денег – измерению относительной ценности вещей. Реальной константой в этих расчетах оставалась цена драгоценного металла в монете, а не ее номинальная стоимость. Тем не менее ни одно европейское государство не позволяло своим торговцам устанавливать цены по весу в не-отчеканенном серебре, как это в то время практиковалось в Китае. В Голландской республике каждый товар имел цену в гульденах, даже когда гульденов в обращении не было, и подлежал оплате монетой. В 1681 году провинциальное правительство региона Делфт решило возродить гульден (установив его ценность на уровне 9,61 грамма чистого серебра). Гораздо более крупный серебряный дукат по-прежнему использовался в других регионах Нидерландов еще в течение десятилетия, пока наконец вся Республика не перешла на гульдены.

Серебряную монету на столе Катарины не разглядеть настолько подробно, чтобы ее опознать. Предполагаемое время создания картины (1664 год) говорит в пользу того, что это дукат, а не гульден. Мы можем подтвердить это благодаря единственной видимой характеристике – размеру.

Он намного больше, чем золотые монеты рядом с ним. В отличие от серебряных монет, которые чеканились разного веса и номинала, большинство золотых монет, обращавшихся в Соединённых провинциях, были одного типа – золотой дукат (весом 3,466 грамма). Золотой дукат стоил примерно два серебряных дуката. Учитывая приблизительное соотношение между серебром и золотом как 12:1, он должен был весить около шестой части серебряного дуката. Примерно такова разница в размерах серебряных и золотых монет, выложенных на углу стола, и это косвенное доказательство того, что серебряная монета Катарины – дукат.

Небольшой экскурс в голландскую систему денежного обращения не уводит нас в сторону от темы праведности, которой пропитана картина. Как женщина взвешивает свои монеты, так она оценивает и собственное поведение сквозь призму божественного суда, ожидающего ее после воскрешения. Стоит отметить, что некоторые художники использовали образ женщины, взвешивающей монеты, чтобы осудить не только грех мирской суеты, но и одержимость современников серебром. Но смысл картины не в этом.

Вермеер не призывает нас осуждать Катарину. Он купает ее в свете, и она предстает олицетворением доверия и совести.

Катарина распоряжается семейными деньгами, но ее бережливость столь же похвальна и полезна, как и плодовитость, о чем свидетельствует беременность. Созданный Вермеером образ соответствует новой этике накопления в Голландии XVII века. Капиталистическая экономика находилась в стадии становления, и зарабатывание денег честным трудом считалось добродетелью. Во всяком случае, именно в это теперь верил голландский средний класс. Даже Христос на этой картине как будто благословляет бухгалтерию Катарины.

Большая серебряная монета на столе Катарины – наша следующая дверь в мир середины XVII века. В конце коридора по ту сторону этой двери мы увидим блеск самого важного продукта того времени – серебра. Серебро играло огромную роль в экономике этого периода, формируя жизнь всех, кто к нему прикасался, включая и жизнь Катарины.

Вермеер жил в конце так называемого серебряного века, наступившего около 1570 года. Никогда ранее такое количество этого драгоценного металла не перемещалось по свету в сумках, в мешках на вьючных животных, на речных судах, прежде всего в грузовых трюмах китайских джонок и европейских каракк, бороздивших беспокойные воды океана. Серебро внезапно стало доступно в неслыханных объемах, и так же внезапно все стало покупаться и продаваться в соответствии с его стандартом. Когда говорили о товаре «на вес серебра» – так, по утверждению английского писателя середины XVII века, оценивали виргинский табак на рубеже веков, – расчет был на то, чтобы поразить воображение обычных людей. Стоимость «на вес серебра» могла быть воспринята и как верх глупости – недаром персонаж пьесы Томаса Деккера 1600 года высмеивает заядлого курильщика как «осла, который пускает столько денег на дым».

Власть серебра над миром оставалась загадкой для тех, кто действительно задумывался об этом. Серебро можно было использовать для украшения, и все же его реальное применение было ограниченно. Большинство людей приобретали его только для того, чтобы израсходовать на покупку других товаров. Собственная ценность серебра была чисто произвольной.

Для моралистов того времени от Европы до Китая серебро создавало иллюзию богатства, но само по себе богатством не являлось. По словам Павла Сюя, новообращенного католика при дворе династии Мин, оно было «всего лишь мерилом богатства» и реальной ценности не имело. Правитель, радеющий о благополучии своего народа, должен заботиться о том, чтобы у людей было достаточно еды, одежды и земли, а не о том, чтобы у них было вдоволь серебра. Проблема заключалась в том, что эта максима больше не работала в полностью коммерциализированной экономике. Если любую вещь можно купить и продать за серебро, тогда серебро – это все, что вам нужно. С другой стороны, в частично коммерциализированной экономике, в которой и существовали большинство людей в XVII веке, серебро становилось бесполезным, его запасы могли иссякнуть или голод взвинчивал цены так, что простому люду и не подступиться, – а это случалось регулярно. Но как только серебро появилось в экономике, у большинства людей не осталось иного выбора, кроме как использовать его все равно для чего: покупки продуктов питания или уплаты налогов. Более того, они вынуждены были приобретать его, продавая вещи или собственный труд. Серебро стало неизбежностью.

Проникновение серебра в повседневные расчеты в Европе и Китае произошло в процессе расширения экономики этих регионов, что создавало огромный спрос на этот металл. Китайцы нуждались в серебре, чтобы компенсировать недостаточную денежную массу, а европейцам серебро было необходимо для экспорта, чтобы проложить себе путь на азиатский рынок. Эти потребности и создали спрос, который стимулировал поступление серебра из двух основных источников: Японии и Южной Америки. Именно вокруг такой структуры спроса и предложения формировалась мировая экономика XVII века. Серебро оказалось идеальным товаром, появившись в самое подходящее время, связывая региональные экономики в сеть межрегионального обмена, создавая предпосылки для глобальных проблем нашего времени.

Откуда взялось серебро в монете Катарины? Крупнейшим производителем серебра в XVII веке была Япония, там голландские купцы и закупали большую часть экспортируемых слитков, поскольку только им было разрешено торговать в Японии. Но практически никакая часть этого серебра не попадала обратно в Европу. Голландцы извлекали прибыли на месте, строго в рамках внутриазиатской торговли. Так что серебро в монете Катарины скорее всего было не японским.

Гораздо ближе находились серебряные рудники Германии и Австрии, хотя на них приходилось едва ли пять процентов мирового производства, и почти вся продукции поступала в бедную денежными средствами Восточную Европу. Так что маловероятно и немецкое происхождение серебра. Таким образом, остается лишь другой крупный мировой источник серебра – Испанская Америка: либо Новая Испания (нынешняя Мексика), либо Перу (которое в XVII веке охватывало территорию современной Боливии).

Чтобы обозначить четкий след, предположим, что серебро поступило из боливийской части Перу – точнее, из шахтерского города, более производительного, чем все остальные центры добычи в первой половине XVII века. И это город Потоси.

Потоси расположен на высоте 4 тысячи метров над уровнем моря, в зоне, которую жители Анд называют пуна, «необитаемое место». Гигантская гора, напоминающая улей, Серро-Рико, или Богатый холм, возвышается над бесплодной, продуваемой всеми ветрами равниной. Это место навсегда осталось бы пуной, если бы не толстые жилы чистейшего серебра, пронизывающие гору. До испанского завоевания индейцы добывали это серебро, но их потребность в драгоценных металлах была невелика. Чего нельзя сказать об испанцах. Первые конкистадоры, которых привели сюда индейцы в 1545 году, подумали, что сбылись их самые смелые мечты. Хотя условия на высокогорной равнине суровы, ничто не могло остановить их. Поначалу на добычу серебра они нанимали местных, но едва индейцы обнаружили, как опасна и неприбыльна эта работа, испанцы ввели миту, систему принудительного труда, загоняя в шахты индейцев, проживающих в радиусе 800 километров.

Почти в одночасье Потоси стал крупнейшим городом на Американском континенте.

В первые десятилетия, пока руда была богатой, а ее добыча – простой, население города стремительно росло и к 1570 году достигло 120 тысяч человек Люди со всей Европы и Южной Америки приезжали, чтобы поселиться в этом бесплодном месте и добывать серебро или поставлять товары и услуги, необходимые городу. Производительность рудников не могла сохраняться на первоначальном уровне, но даже при медленном снижении объемов добычи на протяжении XVII века население продолжало расти, приблизившись к 150 тысячам человек в 1639 году. После этого оно постепенно сокращалось, опустившись ниже отметки в 100 тысяч человек в 1680-х годах.

Пока продолжался бум, владельцы рудников сколотили невероятные состояния. Выражение «богат, как Потоси» стало поговоркой. Богатый холм определял жизнь всех, кто жил в округе, хотя успех или неудача каждого зависели от сложного набора условий, включая этнический статус, социальные связи, капитал и чистое везение. По мере того как сколачивались и терялись состояния, насилие все чаще вторгалось в среду, где на одном полюсе сияло баснословное богатство, а на другом царила беспросветная нужда. Столкновения происходили между конкистадорами и индейцами, между коренными испанцами и креолами (испанцами, родившимися в Америке), между этническими группировками, особенно между басками, которые, как правило, контролировали переработку руды, и всеми остальными. Один небольшой инцидент или оскорбление чести могли повергнуть весь город в хаос. Когда в 1647 году местная уроженка Мариана де Осорио в день своей свадьбы отвергла баска, с которым ее обручили андалузские родители, и предпочла креола, своего ухажера, с которым познакомилась через креольского управляющего заводом ее отца, между басками и креолами разразилась настоящая гражданская война, затянувшаяся на годы.

Потоси не просто обогатил людей, которые его контролировали, а втянул остальных в смертельную вражду друг с другом. Город обогатил прежде всего Испанию, но также оплатил экспансию Испанской империи в Южной Америке, позволил ей проникнуть через Тихий океан до Филиппин и де-факто объединить самостоятельные экономики Северной и Южной Америки, Европы и Азии. Это произошло как будто само собой. Серебро обрело собственную глобальную жизнь, пока люди импровизировали между возможностями и принуждением, чтобы обеспечить нескончаемый поток слитков.

Прежде чем серебро транспортировать, его нужно было отчеканить в реалы[28]28
  За 8 реалов давали 1 песо, который оценивался в 26,4487 грамма чистого серебра. До 1728 года песо очищался до чистоты 0,931, что придавало монете реальный вес – 28,75 грамма. Англичане переводили pesos как pieces (8 частиц = 8 реалам).


[Закрыть] на монетном дворе Потоси. Большая часть монет отправлялась в Европу двумя разными маршрутами: официальным и «черным ходом». Официальный торговый путь, находившийся под контролем испанской короны, пролегал на запад через горы к порту Арика; дорога на вьючных животных занимала два с половиной месяца. С побережья Перу серебро доставляли на север, в Панаму, откуда испанские корабли переправляли его через Атлантический океан до Кадиса, порта, обслуживающего Севилью, центр мировой торговли серебром. «Черный ход» был незаконным, но настолько прибыльным, что через него уходило до трети производства серебра в Потоси. Этот маршрут вел на юг, к Рио-де-ла-Плата, Серебряной реке, в Аргентину, страну серебра. Груз прибывал в Буэнос-Айрес, откуда португальские купцы перевозили его через Атлантику в Лиссабон. Там серебро обменивали на товары, которые пользовались спросом в Перу, особенно были востребованы африканские рабы. Большая часть серебра, доставленного в Лиссабон и Севилью, быстро перемещалась в Лондон и Амстердам, но там надолго не задерживалась, направляясь к конечному пункту назначения, к месту, которое европейцы позже назовут «могилой европейских денег» – в Китай.

Китай стал крупнейшим мировым рынком сбыта европейского серебра по двум причинам. Прежде всего, потенциал серебра для покупки золота в азиатских экономиках был выше, чем в Европе. Если для покупки одной единицы золота в Европе требовалось двенадцать единиц серебра, то в Китае такое же количество золота можно было купить за шесть или меньше единиц. Другими словами, серебро, поступающее из Европы, в Китае позволяло приобрести в два раза больше товаров. Адриано де лас Кортес отмечает это в отчете о своем заточении в Китае, описывая 68 церемониальных каменных арок, перекинутых через главную улицу Чаочжоу.

Ом поражает читателя роскошью этой смены, а затем обык пяет, что стоимость такого строительства в Китае намного ниже, чем в Испании («самая большая из них стоила не дороже 2–3 тысяч песо»), именно потому, что покупательная способность серебра в Китае намного выше, чем в Испании. Если учесть более низкие издержки производства в Китае, то прибыль, которую можно было получить от вывоза серебра в Китай и покупки товаров для продажи в Европе, получалась огромной.

Вторая причина заключалась в том, что европейским торговцам больше нечего было продавать на китайском рынке. За исключением огнестрельного оружия, никакая европейская продукция не могла конкурировать с китайской ни по качеству, ни по стоимости. Европейцы могли предложить разве что новинки. Серебро было единственным товаром, способным выдерживать конкуренцию с местным продуктом, поскольку в Китае ощущался дефицит этого металла. В Китае были серебряные копи, но правительство строго ограничило производство, опасаясь, что не сможет контролировать переток серебра с рудников в частные руки[29]29
  Правительство ввело государственную монополию на добычу жемчуга из соображений, что богатство, находящееся в частных руках, угрожает династии. Только тянкя или лодочникам из Южного Китая разрешалось добывать жемчуг по правительственной лицензии. Лучшими ныряльщиками за жемчугом в южном Китае были десятилетние мальчишки, которые научились опускаться на дно незамеченными, вскрывать раковину, проглатывать жемчужину и уплывать.


[Закрыть]. Правители отказались и от чеканки серебряных монет, ограничившись чеканкой бронзовых, в надежде удержать низкие цены. Однако эти меры никак не могли повлиять на потребность экономики в серебре. По мере роста экономики рос и спрос на серебро. К XVI веку цены в Китае на все, кроме самых мелких сделок, определялись весом серебра, а не денежной единицей – вот почему китайцы сразу бы догадались, чем занята Катарина Болнес на картине «Женщина, держащая весы». Взвешивание серебра было частью повседневных экономических операций в Китае.

Тяга китайцев к серебру была настолько сильна, что большая часть испанских реалов, которые голландские купцы привозили в Нидерланды, снова отправлялась в Азию. Спрос был на чистое серебро, но в Юго-Восточной Азии реалы циркулировали как прообраз международной валюты, и китайские торговцы с радостью их принимали. Монетам доверяли, потому что испанские монетные дворы строго поддерживали содержание серебра на уровне 0,931 пробы хотя в конце концов реалы, попавшие в Китай, все равно переплавляли. Только когда война и эмбарго перекрыли приток реалов в Голландию, голландские правительства начали чеканить собственные монеты. Серебряный дукат на столе Катарины был введен в обращение в 1659 году как раз для покрытия такого дефицита.

В течение ХУЛ века голландцы отправили в Азию небывалое количество серебра. В среднем VOC ежегодно отправляла в Азию серебра на миллион гульденов (примерно десять тонн по весу). К концу 1690-х годов этот годовой объем утроился. За полвека, с 1610 по 1660 год, штаб-квартира VOC разрешила экспорт на сумму чуть менее 50 миллионов гульденов – это около 500 тонн серебра. Трудно даже представить себе такую гору. Добавьте к этому эквивалентный объем серебра, которое после 1640 года VOC перевозила из Японии в Китай в течение трех десятилетий, и гора вырастет еще по меньшей мере вдвое.

Что принесли все эти серебряные горы голландцам? Серебром оплачивали товары, недоступные в Европе, они хорошо продавались на внутреннем рынке: в первые годы это были главным образом специи, но позже, в XVII веке, их потеснил текстиль, а в середине XVIII века дополнили чай, а затем и кофе. Рассматривая голландские картины XVII века, можно увидеть в интерьерах красивые предметы вроде фарфоровых чаш, тоже оплаченных серебром. Одна из загадок этой торговли заключается в том, что фактурная стоимость товаров, официально доставляемых обратно судами Ост-Индской компании (конечно, без учета таких «частных» грузов, как партия керамики на «Белом льве»), составляла четверть стоимости вывозимого серебра. Этот дефицит не беспокоил компанию, поскольку VOC продавала то, что привозила в Европу, по ценам, полностью окупавшим первоначальные инвестиции. Остальное серебро использовалось частично для оплаты непомерных расходов на управление голландской колониальной империей в Юго-Восточной Азии и в большей степени – для покупки товаров, которые компания продавала в других странах Азии. Другими словами, основная часть серебра служила капиталом, с помощью которого VOC покупала себе путь на азиатский рынок, стимулируя как внутрирегиональную, так и глобальную торговлю. Кто бы мог подумать, что серебро из Потоси обретет такую власть – и в конце концов окажется на столе Катарины?

Поток серебра тек на восток, из Потоси в Европу, а затем из Европы в Азию, но это был не единственный маршрут в Китай и даже не самый важный. Вдвое больший объем серебра отправлялся на запад, сначала вдоль побережья до Акапулько, откуда через Тихий океан он следовал до Манилы на Филиппинах. В Маниле серебро обменивалось на китайские товары, а затем его переправляли морем в Китай. Река серебра связывала колониальную экономику обеих Америк с экономикой южного Китая – металл, добываемый на одном континенте, оплачивал товары, произведенные на другом, для потребления на третьем.

Серебряная река обогащала многих испанцев и китайцев, но не всех. Испанские королевские чиновники жаловались, что «все это богатство переходит к китайцам и не попадает в Испанию, что приводит к потере королевских доходов от пошлин». Чтобы остановить поток, король Филипп II ограничил количество серебра, которое можно переправлять через Тихий океан. Филиппа потряс тот факт, что прибыль от закупок в Маниле была намного выше, чем прибыль от продажи товаров, привезенных из Испании. Политический императив требовал укрепления связей Испании с землями по ту сторону Атлантики, но экономический императив направлял серебро через Тихий океан. Так Манила стала местом, где европейская экономика соединилась с китайской, местом, где слились вместе две половинки земного шара XVII века.

Когда испанцы впервые прибыли в Манилу в 1570 году, они обнаружили там торговый порт, находившийся под контролем раджи моро по имени Солиман. Моро – это мусульманская торговая община, которая за предыдущие полвека перебралась с юга, расширяя свой контроль над торговыми портами по всей островной Юго-Восточной Азии. Они были главными соперниками испанцев. Первый испанский военачальник, отправившийся в Манилу, обманом вынудил Солимана уступить ему территорию в Маниле. Он воспользовался старой уловкой, известной еще из «Энеиды», – попросил участок земли размером не больше бычьей шкуры. Как с негодованием рассказывал эту историю несколько десятилетий спустя китайский писатель, «франки нарезали бычью шкуру на тонкие полоски, связали их, получив ленту длиной в дюжину километров. Ею они обвели участок земли, а затем настояли, чтобы раджа выполнил обещание. Раджа удивился несказанно, но как благородный человек не мог отказаться от своего слова и был вынужден дать разрешение». Вскоре после этого испанцы убили Солимана и огнем и мечом изгнали остальных моро из Манилы. Выражение «потерять страну из-за одной бычьей шкуры» вошло в китайский лексикон в значении «быть обманутым европейцами»; и в XIX веке его все еще употребляли.

Первые конкистадоры, прибывшие в Манилу, нашли там около трехсот китайских купцов, которые уже вовсю торговали шелком, железом и фарфором. Их отношения начинались хорошо – каждая сторона понимала, что другая может быть выгодным торговым партнером. Время сыграло им на руку. В предшествующую половину столетия Китай закрыл свои границы для морской торговли, чтобы воспрепятствовать безудержному пиратству японцев вдоль побережья. Торговцы из юго-восточной провинции Фуцзянь все-таки осмеливались отправляться в море, следуя по дуге островов от Тайваня через Филиппины к Островам пряностей, хотя здорово рисковали: в случае поимки им грозила смертная казнь. У китайского государства не было имперских амбиций, чтобы следовать за своими торговцами, не говоря уже о том, чтобы поддерживать их авантюры. Его цели были прямо противоположными: предотвратить частное обогащение и коррупцию, которые могли возникнуть вследствие внешней торговли.

Так продолжалось до 1567 года, когда на престол в Пекине взошел новый император и снял запрет на морскую торговлю. Это был верный признак того, что давление внешнего спроса возымело действие. В одночасье пираты превратились в торговцев, контрабандные товары – в экспортные, а тайные сделки – в деловую сеть, связывающую порты Юго-Восточной Азии, включая Манилу, с двумя крупными торговыми городами Фуцзяни: Цюаньчжоу и Чжанчжоу. Порт Чжанчжоу, Мун Харбор, стал главным портом, через который вывозилась основная масса товаров и поступало серебро, он связал Китай с внешним миром.

Если это и была империя, то исключительно торговая, а не воинственная. Испанцы представляли себе свое будущее в Восточной Азии несколько иначе. Через два года после убийства Солимана испанец в Маниле обратился к королю Испании с петицией о разрешении повести отряд из 80 человек в Китай, чтобы захватить эту страну. Филиппу II (в честь которого были названы Филиппины еще в его бытность наследным принцем) хватило здравого смысла не поддаться. Годом позже поступило второе предложение о создании сил вторжения численностью 60 человек Три года спустя Франсиско Санде, тогдашний губернатор Филиппин, известный своим в целом презрительным отношением к китайцам, скорректировал эти оценки и заявил, что для завоевания Китая Испании потребуется от четырех до шести тысяч солдат при поддержке японской армады. Тем не менее он считал вторжение возможным. Они «подлые, наглые люди, к тому же очень назойливые, – утверждал губернатор Санде. – Почти все становятся пиратами, как только подвернется случай, так что никто из них не верен своему императору. Более того, против них может быть развязана война, потому что они запрещают чужеземцам въезжать в их страну. К тому же, насколько я знаю или слышал, нет такого злодеяния, какого они не совершали бы; ибо они идолопоклонники, содомиты, грабители и пираты как на суше, так и на море».

Девять лет спустя в другом плане завоевания Китая силы вторжения были увеличены до 10–12 тысяч испанцев, 5–6 тысяч филиппинских «индейцев» и японцев в таких количествах, какие удастся собрать. Предложение содержало и совет направить передовой отряд миссионеров-иезуитов для проникновения в страну, сбора разведданных и создания сети коллаборационистов. Китай обладал «всем, к чему человеческий разум может стремиться или что понимает под богатством и вечной славой, – трубили авторы обращения, – а также всем, чего может желать христианское сердце в своем почитании Бога и во имя его веры для спасения и возрождения мириад душ». Покорение Китая связано не с «грязной наживой», заверяли короля Филиппа составители петиции, а с «благородными деяниями». На карту было поставлено многое и время поджимало. «Шанс ускользает, другого такого не будет, – предупреждали они. – Китайцы с каждым днем становятся все более бдительными и настороженными. Они запасаются боеприпасами, укрепляются и обучают солдат, всему этому они научились и продолжают учиться у португальцев и наших людей». Самым странным может показаться последний аргумент в пользу вторжения: Китаю грозила опасность попасть в руки мусульман. Сторонники захвата предрекали, что как только мусульмане установят контроль над Китаем, Испания будет навсегда отрезана от китайского рынка. Память об изгнании мусульман из Испании в 1492 году все еще была крепка, и ожесточенное соперничество между Испанской и Османской империями продолжалось – все это перевешивало любые рациональные соображения. Король Филипп не только отклонил предложение; он запретил губернатору впредь направлять ему подобные глупые планы. Испания не смогла бы завоевать Китай так, как Южную Америку или Филиппины. Богатства Китая следовало добывать через торговлю, а не военным путем.

Опорным пунктом этой торговли оставалась Манила. Испанцы превратили прибрежный портовый городок в крепость. На территорию внутри массивных каменных стен допускались исключительно «испанцы», к которым причисляли европейцев. Им было разрешено привозить с собой в Манилу слуг, охранников и рабов (несмотря на папскую буллу от 1591 Года, освобождающую всех рабов на Филиппинах).

Но китайцам, с которыми они вел и дела, проход внутрь был запрещен. Поначалу китайцы наведывались в Манилу сезонно, прибывая с весенними ветрами и возвращаясь в Мун Хар бор осенью. По мере того как возрастали объемы и сложность торговли, китайцы хлопотали о разрешении оставаться в городе в течение всего года – «на зимовку», как они это называли. Китайское правительство запрещало торговцам пребывание в Маниле круглый год, но выгоды перевешивали запрет. Испанцы пошли навстречу, но установили верхний предел численности «зимующих» в шесть тысяч человек. В 1581 году они решили еще больше поприжать китайцев, поселив их в гетто наподобие еврейских в европейских городах[30]30
  Термин «гетто» появился в 1516 году, когда венецианским евреям было предписано жить на небольшом участке суши под названием Ghetto Nuovo в районе Каннареджо. Гетто (венецианское слово, означающее «литейный цех») было ремесленным районом, где выдували стекло, пока это производство из-за угрозы пожара не перенесли на остров Мурано. Ворота гетто закрывали на ночь; на засовы запирали в зависимости от политического климата. Ворота были демонтированы после 1797 года, но восстановлены в 1815 году, во время австрийской оккупации. Евреям была предоставлена свобода проживания в Венеции только в 1866 году.


[Закрыть]. Китайское гетто представляло собой городок, окруженный деревянным частоколом, где на ночь запирали всех китайцев. Испанцы назвали его Алькайсерия (Alcaiceria), Шелковый рынок, от арабского слова, обозначающего «шелк» (сег, по-китайски я). Местные тагалы называли его Париан (Parian), что на тагальском языке означает «место (ап), где происходит торг (pali)».

Испанцы запретили китайцам строить дома из камня. Они решили, что этот материал слишком хорош для таких людей, вот почему переполненный Париан то и дело сгорал дотла. Но его с такой же завидной регулярностью отстраивали заново, всякий раз по более грандиозному плану, так что к 1637 году испанский гость Париана мог выразить свое восхищение «образцовым порядком, в котором они живут». Гетто при каждой перестройке меняло свое местоположение, но всегда держалось ближе к стенам Манилы – «в пределах досягаемости артиллерии», как с удовольствием доложил королю доминиканский священник в 1666 году. В 1594 году доминиканцам была поставлена задача обратить китайцев в христианство, и в пределах китайского анклава они построили церковь Трех королей. Им разрешили строить из камня, и получалось так, что всякий раз, когда Париан горел, церковь неизменно «спасалась от этого Содомского пожара», как выразился один священник, когда Париан был охвачен пламенем в 1628 году. Святой отец заявил, что пожар «был карой Небес за столь ужасные грехи, которыми эти китайцы-язычники навлекают на себя гнев Божий». Немногие китайцы обратились в христианство, поскольку это означало необходимость стричь волосы на европейский манер и носить бобровую шляпу. Большинство не были готовы так глубоко погрузиться в испанскую культуру. Среди новообращенных выбирали старосту Париана. Однако после пожара 1628 года губернатор Манилы заменил китайского старосту испанским чиновником, который назывался protector de lossangleyes – защитник сангли, филиппинских китайцев.