Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира
Тимоти Брук

Посвящается Фэй

Илл. 1

ЯН ВЕРМЕЕР. «ВИД ДЕЛФТА». 1660–1661 МАУРИЦХЁЙС, ГААГА

Илл. 2

ЯН ВЕРМЕЕР. «ОФИЦЕР И СМЕЮЩАЯСЯ ДЕВУШКА. 1655-1660

Коллекция Фрика, НЬЮ-ЙОРК

Илл. 3

ЯН ВЕРМЕЕР. ДЕВУШКА, ЧИТАЮЩАЯ ПИСЬМО У ОТКРЫТОГО ОКНА». 1657

Галерея старых мастеров. Дрезден

Илл.4

ЯН ВЕРМЕЕР. «ГЕОГРАФ». 1668-1669

ИНСТИТУТ ИСКУССТВ ШТЕДЕЛЬ, ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ

Илл. 5

ТАРЕЛКА, ФАРФОР. НИДЕРЛАНДЫ. XVII ВЕК

МУЗЕЙ ЛАМ ВЕРТА НАН МЕРТЕНА. ДЕЛФТ

ИЛЛ. 6

ЯН ВЕРМЕЕР. «ЖЕНЩИНА, ДЕРЖАЩАЯ ВЕСЫ». 1662-1663

КОЛЛЕКЦИЯ УАЙДЕНЕРА. НАЦИОНАЛЬНАЯ ГАЛЕРЕЯ ИСКУССТВА. ВАШИНГТОН

Илл.7

ХЕНДРИК ВАН ДЕР БУРХ. «ИГРА в КАРТЫ». 1660

ИНСТИТУТ ИСКУССТВ, ДЕТРОЙТ

Илл. 8

ЛЕОНАРТ БРАМЕР. «ШЕСТВИЕ ТРЕХ ВОЛХВОВ В ВИФЛЕЕМ». 1638–1640

НЬЮ-ЙОРКСКОЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБЩЕСТВО, НЬЮ-ЙОРК

1
ВЗГЛЯД ИЗ ДЕЛФТА

В то лето, когда мне исполнилось двадцать, я купил в Амстердаме велосипед и покатил по Нидерландам на юго-запад. Начинался заключительный этап путешествия из Дубровника на Адриатике к горе Бен-Невис в Шотландии. Шел второй день пути, я крутил педали по глубинке, когда начало смеркаться, а моросящий дождь, принесенный ветром с Северного моря, превратил дорогу под колесами моего велосипеда в слякоть. Грузовик оттеснил меня слишком близко к обочине, и велосипед съехал в грязь. Я не пострадал, но насквозь промок и перепачкался, да и погнутое крыло велика нужно было выпрямить. Моста, обычно служившего любому бродяге укрытием в плохую погоду, поблизости не было, и я постучался в дверь ближайшего дома, чтобы попросить разрешения переждать дождь. Госпожа Аудсхорн наблюдала за моими злоключениями из окна, где, как я догадался, она проводила долгие вечера. Так что меня совсем не удивило, когда она чуть приоткрыла дверь и с опаской оглядела меня. Мгновение она колебалась, но затем отбросила осторожность и широко распахнула дверь растрепанному молодому канадцу.

Все, чего мне хотелось, – хоть несколько минут переждать дождь и перевести дух, но хозяйка и слышать ничего не желала. Она налила мне горячую ванну, приготовила ужин, предоставила кровать для сна и заставила надеть кое-что из одежды своего покойного мужа, включая непромокаемое пальто. На следующее утро, когда солнечный свет заливал кухонный стол, она накормила меня лучшим в моей жизни завтраком и иронически предположила, что ее сын рассердился бы, узнав, что она впустила в дом незнакомца, да к тому же мужчину. После завтрака она вручила мне на память открытки с видами местных достопримечательностей и предложила осмотреть окрестности, прежде чем снова сесть на велосипед и отправиться в путь. В то воскресное утро светило солнце, и мне некуда было спешить, поэтому я вышел прогуляться. С тех пор ее городок остается в моем сердце. Госпожа Аудсхорн, оказав мне гостеприимство, совершила нечто большее. Она подарила мне Делфт.

«Самый милый город, с мостами и рекой на каждой улице», – так описывал Делфт автор знаменитого лондонского дневника Сэмюэл Пипс, посетивший его в мае 1660 года. Описание идеально соответствовало городу, который я увидел, потому что Делфт в основном выглядел так же, как и в XVII веке. Со стороны Северного моря, бушующего в дюжине километров к северо-западу, над его мощеными улицами и узкими мостами в то утро неслись облака в форме галеонов, а солнечный свет, отражаясь в водах каналов, освещал кирпичные фасады домов. В отличие от другого города на каналах, великолепной Венеции, возведенной на деревянных сваях, вбитых в илистый грунт островов лагуны, голландцы построили Делфт ниже уровня моря. Дамбы сдерживали Северное море, а для осушения прибрежных болот были вырыты отводные каналы. Эта история заложена в его названии – delven в переводе с голландского означает «копать». Главный канал, тянущийся через всю западную часть города, до сих пор называется Ауде Делфт, Старый канал.

Память о XVII веке особенно ярко оживает в двух великих церквях Делфта. На Большой рыночной площади находится Ньиве Керк, Новая церковь, названная так потому, что она была основана двумя столетиями позже Ауде Керк, Старой церкви на канале Ауде Делфт. Оба величественных здания, разумеется, поначалу были построены и украшены как католические церкви (Старая церковь в XIII веке, Новая церковь в XV веке), хотя после Реформации перестали быть таковыми. Свет, проникая сквозь прозрачные стекла окон, освещает интерьеры и то, что произошло позже: утрату витражей, избавление от католического идолопоклонства и формирование протестантской культуры молитвенных собраний, что было формой борьбы голландцев против испанского владычества. Полы обеих церквей вполне уверенно можно отнести к XVII веку, об этом свидетельствуют надписи на могильных плитах состоятельных граждан Делфта. Люди в те времена мечтали быть похоронены как можно ближе к святому месту и лучше не рядом с церковью, а под ней. На многих картинах интерьеры этих двух церквей часто изображены с поднятой брусчаткой, иногда можно разглядеть даже могильщиков за работой, пока другие люди (и собаки) заняты своими делами. Церкви вели реестры мест захоронений, закрепленных за каждой семьей, но на большинстве могил нет памятных надписей. Только те, кто мог позволить себе такие расходы, укладывали над могилами плиты с именами усопших и их деяний.

Именно в Старой церкви я наткнулся на плиту с аккуратной надписью: JOHANNES VERMEER 1632–1675. Последнее пристанище художника, чьими картинами я несколькими днями ранее восхищался в Рейксмюсеуме, национальном музее в Амстердаме. Я ничего не знал тогда ни о Делфте, ни о связи Вермеера с этим городом. И вот внезапно он оказался передо мной, ожидая моего внимания.

Много лет спустя я узнал, что этой плиты поначалу не было на могиле художника. В свое время Вермеер не считался достаточно важной персоной, чтобы заслужить надгробие с надписью. Он был всего лишь живописцем, то есть ремесленником. Вермеер действительно возглавлял гильдию Свя того Луки в Делфте и занимал почетное место в городском ополчении, но вместе с 80 другими мужчинами своей округи. Даже если бы к моменту его смерти у семьи были деньги, а их-то как раз и не оказалось, его статус не предполагал чести надгробной надписи. Только в XIX веке коллекционеры и галеристы разглядели в тонких и труднопостижимых картинах работу великого художника. Но нынешний надгробный камень в церкви был заложен лишь в XX веке, к удовлетворению многих, кто, в отличие от меня, знал, где похоронен художник, и приходил отдать ему дань уважения. В действительности эта плита не отмечает точного места погребения Вермеера, поскольку все камни были подняты и уложены заново, когда церковь восстанавливали после большого пожара 1921 года. Нам лишь известно, что его останки находятся где-то там, внизу.

Больше никаких следов Вермеера в Делфте не сохранилось. Мы знаем, что он вырос на постоялом дворе своего отца недалеко от Рыночной площади, а почти всю свою взрослую жизнь прожил в доме тещи, Марии Тине, на Ауде Лангендийк, или Старой длинной дамбе. Именно здесь его окружал постоянно растущий выводок отпрысков, обитавших на нижнем этаже дома; в мастерской наверху он написал большую часть своих картин; и здесь же скоропостижно скончался в возрасте 43 лет, когда его долги выросли, а источник вдохновения иссяк. Дом был снесен в XIX веке. От жизни Вермеера в Делфте не осталось ничего осязаемого.

Окунуться в мир Вермеера возможно лишь благодаря его картинам, и то не в Делфте. Из 35 сохранившихся доныне картин (тридцать шестая, украденная из музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне в 1990 году, до сих пор не найдена) ни одной не осталось в его родном городе. Они были проданы после смерти художника или выставлены на аукционах и теперь разбросаны по 17 галереям – от Манхэттена до Берлина. Три работы хранятся в Маурицхёйсе, королевской картинной галерее в Гааге. Не так уж далеко от Делфта – в XVII веке Гаага находилась в четырех часах пути по реке, а сегодня – всего в десяти минутах езды на поезде, – но эти картины все равно уже не там, где были написаны. Увидеть картины Вермеера можно, но только не в Делфте. В Делфте не осталось полотен Вермеера.

Можно привести сколько угодно объяснений, почему Вермеер должен был родиться как художник именно в Делфте, – от местных традиций живописи до особенностей света, падающего на город. Но они не позволяют утверждать, что Вермеер не создал бы свои замечательные картины, если бы жил в любом другом уголке Голландии. Контекст важен, но не настолько. Точно так же я мог бы выдвинуть множество причин, объясняющих, почему всемирная история межкультурного взаимодействия в XVII веке должна начинаться с Делфта. Но они не убедили бы вас в том, что Делфт был их единственной отправной точкой. В сущности, там не произошло ничего такого, что кардинально изменило бы ход истории, за исключением, возможно, истории искусств, и я даже не буду пытаться утверждать обратное. Я начал с Делфта просто потому, что случайно упал там с велосипеда, просто потому, что там жил Вермеер, и потому, что мне нравится смотреть на его картины. До тех пор, пока Делфт не заслоняет нашего взгляда на мир XVII века, эти причины, как и любые другие, годятся для выбора этого города в качестве места, где можно постоять и полюбоваться открывающимся видом.

Предположим, я выбрал бы другую исходную точку для этой истории: скажем, Шанхай, куда пути-дороги привели меня спустя несколько лет после того памятного визита в Делфт и определили мою будущую карьеру китаиста. Это тоже соответствовало бы замыслу настоящей книги, поскольку Европа и Китай – два полюса взаимосвязей, которые я здесь описываю. Изменил бы выбор в пользу Шанхая историю, которую я собираюсь рассказать? Вполне возможно, что изменил бы, но совсем незначительно. Шанхай похож на Делфт, если мы ищем сходство за очевидными различиями. Как и Делфт, Шанхай построен на суше, когда-то находившейся под водой, и зависел от системы каналов и шлюзов для осушения болот, на которых он покоится. Название Шанхай можно перевести как «город на море». Шанхай точно так же был городом-крепостью (хотя его обнесли крепостной стеной только в середине XVI века для защиты от Японии, Пересеченный каналами и мостами, он имел прямой выход по воде к океану. Он был центром торговли и сельскохозяйствен кого производства, созданного на осушенных землях, центром кустарного производства тканей из хлопка. В Шанхае не было городской буржуазии, которую (и для которой) живописал Вермеер, и, пожалуй, он не мог похвастаться таким же уровнем культуры и утонченности. Его самый выдающийся уроженец (и новообращенный католик) Сюй Гуанци в письме от 1612 года называл Шанхай местом «вульгарных манер». Тем не менее богатые семьи Шанхая покровительствовали искусствам и не стеснялись показного богатства, в том числе покупки картин, напоминая замашками торговую элиту Делфта. Еще более поразительное совпадение состоит в том, что Шанхай был родиной Дун Цичана, величайшего художника и каллиграфа своего времени, который изменил традиции живописи и заложил основы современного китайского искусства. Нет смысла называть его китайским Вермеером или Вермеера – голландским Дун Цичаном; но параллель слишком интересна, чтобы оставить ее без внимания.

Сравнение Делфта и Шанхая может показаться поверхностным, если учесть их различия. Прежде всего, разницу в масштабе: в середине века в Делфте проживало всего 25 тысяч человек и он занимал шестое место по численности населения среди голландских городов. В Шанхае до голода и беспорядков 1640-х годов городское население было вдвое больше, а сельское составляло полмиллиона человек. Более существенны политические различия: Делфт был важным оплотом недавно возникшей республики, которая свергла испанских Габсбургов, а Шанхай как административный центр оставался под надежным контролем империй Мин и Цин[1]1
  Династия Мин, основанная в 1368 году, была свергнута в 1644 году, когда повстанческая армия захватила Пекин и последний император совершил самоубийство. Повстанцы, в свою очередь, были вытеснены маньчжурской армией, вторгшейся с северо-востока. Маньчжурская династия Цин просуществовала до 1911 года.


[Закрыть]. Делфт и Шанхай следовали разной государственной политике, регулировавшей взаимодействие с внешним миром. Голландское правительство активно создавало торговые сети по всему миру, в то время как китайские власти проводили политику ограничения внешних контактов и торговли (вызывавшую горячие споры внутри Китая). Эти различия весомы, но я отношусь к ним не слишком серьезно, потому лишь, что они не особо влияют на цель этой работы – передать ощущение большого целого, частями которого были и Шанхай, и Делфт: мира, в котором люди создавали связи и обменивались товарами и знаниями так активно, как никогда раньше. Эта история будет такой, какая она есть, независимо от того, с чего начинать рассказ.

Выбор Делфта как отправной точки отчасти связан с его сохранившимся наследием. Свалившись с велосипеда в Делфте, я как будто окунулся в атмосферу XVII века. Ничего подобного не случится, если вы упадете с велосипеда в Шанхае. Там прошлое так тщательно стерто сначала колониализмом, потом государственным социализмом и совсем недавно – глобальным капитализмом, что дверь в династию Мин открывают только библиотечные полки. Обрывки памяти хранят лишь маленькие улочки вокруг Юйюаня, «сада радости», в самом сердце некогда «старого города». Строитель, заложивший сад в конце XVI века, задумывал его как подарок отцу, уходящему на покой, но со временем вокруг сада выросла небольшая площадка для общественных собраний, куда наведывались и художники, чтобы продать свои работы. Однако за прошедшие столетия окрестности были так основательно застроены, что теперь можно лишь догадываться о том, как выглядел сад в эпоху династии Мин.

Но я неспроста начинаю свой рассказ в Делфте, а не в Шанхае, и причиной тому стало уникальное собрание картин делфтской жизни кисти Яна Вермеера. Дун Цичан не оставил такого собрания видов Шанхая, сбежав из города, как только смог позволить себе перебраться в столицу префектуры. Вермеер оставался в родных местах и изображал то, что видел. Рассматривая его полотна, мы словно попадаем в живой мир реальных людей в окружении вещей, создающих атмосферу дома. Загадочные фигуры на его картинах таят в себе секреты, о которых мы никогда не узнаем, потому что это их мир, а не наш. И все же художник пишет эти образы в такой манере, что возникает ощущение, будто мы заходим в личное пространство. Впрочем, все это «кажущееся».

Вермеер настолько владел живописной техникой, что мог обмануть глаз, заставив поверить, что холст – это просто окно, через которое зритель рассматривает объекты, запечатленные художником, будто наяву. Французы называют такой прием в живописи trompe I’oeil – тромплей, обманка. На картинах Вермеера места, которые мы видим, реальные, но, возможно, не совсем такие, какими он их изобразил. В конце концов, Вермеер – не фотограф. Он, как иллюзионист, втягивает нас в свой мир, мир буржуазной семьи, живущей в Делфте в середине XVII века. Даже если Делфт выглядел несколько иначе, факсимиле достаточно близко к оригиналу, чтобы мы могли войти в этот мир и подумать о том, что там находим.

В поисках характерных особенностей жизни Делфта мы остановимся на пяти картинах Вермеера, на двух работах других делфтских художников – Хендрика ван дер Бурха и Леонарта Брамера – и на рисунке на делфтской тарелке. Мой выбор пал на эти восемь изображений неслучайно: они примечательны не только своими сюжетами, в их деталях есть намеки на более широкие исторические процессы, скрытые ссылки на темы, которые не названы, и места, которые не указаны. Часто это только намек на существующую связь.

Если эти связи трудно увидеть, то лишь в силу их новизны. XVII век был эпохой повторных контактов, когда через прежде незнакомые места прокладывались привычные маршруты. Люди теперь регулярно переезжали из города в город и, путешествуя, перевозили с собой разные вещи, изготовленные где-то далеко, а потому редкие в новых краях. Впрочем, довольно скоро торговля наладилась. На смену предметам, перевозимым случайными путешественниками, пришли товары, произведенные для продажи. Голландия стала одним из таких мест, куда стекались новые товары. В Амстердаме они привлекли внимание французского философа Рене Декарта. В 1631 году Декарт, вынужденный покинуть католическую Францию из-за своих идей, находился в длительном изгнании в Нидерландах. Он описывал Амстердам того года как «перечень возможного». «Можно ли найти другое место в мире, где все жизненные удобства и все желанные достопримечательности было бы так легко отыскать, как здесь?»[2]2
  Цит. по Рене Декарт. Избранные сочинения. В 2 т. Мысль, 1989.


[Закрыть] – вопрошал он. Амстердам оказался местом сосредоточения «товаров и диковинок, о которых можно только мечтать» по причинам, кои прояснятся по мере повествования. Такие предметы попадали и в Делфт, хоть и в меньших количествах. Некоторые даже оказались в доме тещи Вермеера, Марии Тине, если судить по описи имущества, которую его жена, Катарина Болнес, составила, подавая заявление о банкротстве после смерти мужа. Вермеер был недостаточно богат, чтобы владеть множеством изысканных вещей, но те, что он приобрел, кое-что говорят о его месте в мире. На его картинах они предстают перед нами во всей красе.

Чтобы вдохнуть жизнь в истории, которые мне хочется рассказать в этой книге, я предлагаю изучить картины или, точнее, предметы на них. Такой метод требует отказа от привычного рассматривания картин. Самой устойчивой я бы назвал привычку смотреть на них как в окна, открывающиеся в другое время и место. Не стоит обманываться, считая, что образы с полотен Вермеера взяты непосредственно из жизни Делфта XVII века. Картины не «воспроизводят» изображение подобно фотографии; их «пишут» тщательно и обдуманно и не столько для того, чтобы показать объективную реальность, сколько для того, чтобы представить определенный сюжет. Такой подход влияет на то, как мы воспринимаем объекты на полотнах. Если воспринимать картину как окно, тогда изображенные на ней объекты видятся как двухмерные детали, показывающие, что прошлое либо отличается от известного нам сегодня, либо оно такое, каким его запечатлела бы фотография. Глядя на бокал XVII века, мы думаем: вот как выглядит бокал XVII века, удивительно, до чего он похож/непохож (выбирайте сами) на современные бокалы. Мы не задумываемся: а что там делает бокал? Кто его изготовил? Откуда он взялся? Почему художник поставил сюда именно бокал вместо чего-нибудь другого – скажем, чайной чашки или стеклянной банки?

Мне бы хотелось, чтобы, рассматривая каждую из восьми картин, вокруг которых построена эта книга, мы задавали именно такие вопросы. Мы по-прежнему можем любоваться тем, что лежит на поверхности, но я хочу, чтобы мы заглянули глубже и внимательно рассмотрели предметы как знаки времени и места создания картины. Художник оставлял эти знаки на картине в значительной степени неосознанно. Наша задача – вытащить их наружу, чтобы картина смогла рассказать нам не только свою историю, но и нашу собственную. Арт-критик Джеймс Элкинс утверждал, что картины – это головоломки и мы разгадываем их, чтобы разрешить наши вопросы о мире, в котором находимся, и понять, как именно мы тут оказались. Чтобы найти путь к разгадке, я и привлек эти восемь картин голландцев.

Если мы подумаем об изображенных на них предметах не как о реквизите за окнами, а как о дверях, которые нужно открыть, тогда они проведут нас к новым знаниям о мире XVII века. Сами по себе картины об этом не рассказывают, да и художник, вероятно, не ставил перед собой такой цели. За этими дверями скрываются неожиданные коридоры и тайные закоулки, связывающие – мы и не догадывались, как крепко и какими удивительными способами, – наше запутанное настоящее с непростым прошлым. Можно выделить главную тему, пронизывающую сложное прошлое Делфта XVII века. С нею связано множество объектов на этих картинах: Делфт не был городом самим по себе. Он существовал в мире, охватывающем весь земной шар.

Давайте начнем с «Вида Делфта» (илл. 1). Эта картина необычна в творчестве Вермеера. Большинство работ художника выполнены в интерьерах его семейного дома, украшенных красивыми вещами и предметами быта. «Вид Делфта» совершенно выбивается из этого ряда. Одна из двух сохранившихся работ, написанных на пленэре, его единственная попытка изобразить большое пространство. На фоне широкой панорамы зданий и бескрайнею неба над головой, другие объекты, даже фигуры людей, уменьшаются в масштабе и значимости. Однако эта картина – что угодно, только не обычный пейзаж. Это конкретный вид на Делфт, открывающийся с точки обзора на южной окраине юрода, если смотреть на север через Колк, речную гавань. По ту сторону «треугольника» поверхности воды на переднем плане возвышаются ворота Сметам и Роттердамские ворота, которые примыкают к устью канала Ауде Делфт там, где он впадает в Колк. За воротами находится сам юрод. Внимание привлекает залитый солнцем шпиль Новой церкви. На колокольне не видно колоколов, и поскольку известно, что их начали устанавливать в мае 1660 года, можно предположить, что картина написана незадолго до этого времени. На горизонте видны и другие башни. Продвигаясь влево, мы видим башенку на вершине Схидамских ворот, затем коническую башню поменьше – пивоварню «Попугай» (Делфт был центром производства пива в XVI веке). И чуть дальше в поле зрения появляется верхушка шпиля Старой церкви. Таков Делфт весной 1660 года.

Впервые я столкнулся с этой картиной в галерее Маурицхёйс спустя 35 лет после знакомства с Делфтом. Я отправился посмотреть «Девушку с жемчужной сережкой», и я ее увидел. Я знал, что в музее выставлены и другие работы Вермеера, хотя понятия не имел, какие именно, пока не свернул в угловой зал на верхнем этаже, где меня и встретил «Вид Делфта». Картина оказалась большего размера, чем я ожидал, куда более оживленной и сложной в игре света и тени, чем это отображают репродукции. Пока я пытался распознать здания на картине, основываясь на своих знаниях, почерпнутых из карт XVII века, меня осенило, что Делфт находится в десяти минутах езды на поезде. Почему бы не сравнить работу Вермеера с реальностью, особенно если XVII век, как я подозревал, все еще сохранился в городе. Я бросился вниз по лестнице в сувенирный магазин, купил открытку с изображением картины и поспешил на вокзал. Поезд отошел через четыре минуты и я снова стремительно перенесся в Делфт.

Мне удалось дойти прямо до того места, где Вермеер создал картину, хотя холмик в небольшом парке, который теперь занимает передний план, оказался недостаточно высок, что бы я мог восстановить перспективу точно в соответствии со сценой, изображенной художником. Должно быть, он смотрел из окна второго этажа. Тем не менее потребовалась лишь небольшая корректировка, чтобы мысленно наложить картину на сегодняшний Делфт. Превратности времени и городского планирования разрушили большую часты подлинного пейзажа. Схидамские и Роттердамские ворота исчезли, как и пивоварня «Попугай». На месте городской стены протянулась оживленная дорога. Но шпили и Новой, и Старой церквей остались на тех самых местах, где их изобразил Вермеер. Конечно, передо мной раскинулся не Делфт 1660 года, но живописный пейзаж, похожий на «Вид Делфта», безошибочно подсказывал мне, где я нахожусь. Сегодня, глядя на картину, можно сказать, что первая дверь открылась легко. Это Делфт, как он выглядел с южной стороны. А существует ли вторая дверь? Да, на самом деле их несколько.

Чтобы найти вторую дверь, перенесемся в гавань Колк. Она принимала суда, следовавшие в Делфт и из Делфта по каналу Схи, который тянулся на юг, к Схидаму и Роттердаму на Рейне. На переднем плане слева у причала пришвартована пассажирская баржа. Длинные и узкие, чтобы легко проходить через шлюзы каналов, эти баржи, запряженные лошадьми, следовали по определенному расписанию и связывали Делфт с большими и малыми городами всей южной Голландии. На причале возле баржи собрались несколько человек. Их одежда и манеры наводят на мысль: их места – среди восьми пассажиров первого класса, заплативших за то, чтобы сидеть в салоне на корме, а не толкаться на носу среди 25 пассажиров второго класса. Легкий ветерок колышет воду, но больше ничего не движется. По обе стороны гавани все остальные лодки или привязаны, или неисправны. Намек на беспокойство исходит лишь от неровных очертаний зданий на горизонте и тени, отбрасываемой огромным кучевым облаком, зависшим в верхней части картины.

Но общее впечатление – это ощущение полного спокойствия в прекрасный день. В гавани Колк пришвартованы и другие лодки: небольшие грузовые суда у Схидамских ворот и еще четыре пассажирские баржи у Роттердамских ворот. Однако я хочу обратить внимание на два судна с широким дном, пришвартованных бок о бок в правой части картины. На том участке набережной перед Роттердамскими воротами располагалась Делфтская верфь. У этих двух судов нет задних мачт, а передние частично повреждены. Это указывает на то, что их там ремонтируют. Это так называемые сельдяные трехмачтовые баркасы, построенные для рыбного промысла в Северном море. Вот еще одна дверь в мир XVII века, но, чтобы ее открыть, требуется некоторое пояснение.

Если и существует некое непреодолимое обстоятельство, повлиявшее на историю XVII века больше любого другого, – это глобальное похолодание. В течение полутора столетий между 1550 и 1700 годами температура воздуха падала по всему земному шару, не непрерывно и не последовательно, но повсеместно. В Северной Европе первой по-настоящему холодной зимой того времени, которое назовут Малым ледниковым периодом, стала зима 1564/65 года. В январе 1565 года великий художник простонародья из Нидерландов Питер Брейгель Старший, или Мужицкий, написал свой первый зимний пейзаж, изображающий охотников в снегу и людей, играющих на льду. Брейгель, возможно, думал, что запечатлевает аномалию, которая больше не повторится, но не тут-то было. В последующие годы он написал еще несколько заснеженных сцен, положив начало моде на зимние пейзажи. Вермеер никогда не изображал сцен катания на коньках, но мы знаем, что сам в них участвовал, – так, в 1660 году он купил у делфтского мастера буер, заплатив кругленькую сумму в 80 гульденов. Правда, время для покупки он выбрал неподходящее, поскольку каналы Голландии не замерзали в течение двух следующих зим. Потом холода вернулись. Температуры в других частях света тоже снизились. В Китае сильные морозы между 1654 и 1676 годами уничтожили апельсиновые и мандариновые рощи, которые плодоносили веками. Холод в мире воцарился не навсегда, но именно в таких условиях протекала жизнь в XVII веке.

Холодные зимы означали нечто большее, чем прогулки на буерах. Они повлияли на сокращение вегетационного периода и увлажнение почвы, рост цен на зерно и всплеск заболеваемости. Понижение весенней температуры всего на полградуса задерживает посадку растений на десять дней, а такое же понижение осенью сокращает на те же десять дней сроки сбора урожая. В умеренном климате это чревато катастрофическими последствиями. Согласно одной из теорий, холодная погода могла вызвать еще одну напасть – чуму. Во всем мире с 1570-х по 1660-е годы чума выкашивала густонаселенные сообщества. С 1597 по 1664 год эпидемия поражала Амстердам по меньшей мере десять раз, в последний ее приход погибли более 24 тысяч человек Южная Европа пострадала еще сильнее. Во время вспышки чумы в 1576–1577 годах Венеция потеряла 50 тысяч человек (28 % своего населения). А вторая великая эпидемия в 1630–1631 годах унесла жизни еще 46 тысяч человек (что пропорционально выше 33 % населения, изрядно поредевшего к тому времени). В Китае вслед за суровыми холодами в конце 1630-х годов последовала особенно жестокая эпидемия 1642 года. Болезнь распространялась по Великому каналу с поразительной быстротой, уничтожая целые общины. Страна оказалась беззащитной сначала перед угрозой восстания крестьянских отрядов, захвативших Пекин в 1644 году, а затем и нападения армий маньчжуров, которые основали династию и правили Китаем в течение следующих трех столетий.

Холод и чума замедлили темпы роста населения Земли, но, оглядываясь назад, кажется, что человечество только готовилось к рывку, который начался около 1700 года и до сих пор придает нам ускорение. Население планеты преодолело рубеж в полмиллиарда человек еще до начала XVII века и к концу столетия перевалило далеко за шестьсот миллионов. Ян Вермеер и Катарина Болнес внесли свой небольшой вклад в рост мирового населения, хотя это далось им нелегко. Они похоронили по меньшей мере четверых своих детей; трое погребены в семейной могиле в Старой церкви. Неизвестно, отчего они умерли, хотя можно предположить, что причиной смерти была чума. Но утрату смягчало то, что остальные 11 детей дожили до совершеннолетия. Пятеро или шестеро уже родились к тому времени, когда Вермеер купил буер; возможно, купил на радость детям или ради собственного удовольствия. Однако в будущем только четверо из его детей вступили в брак и завели детей. Во многих семьях, как и в семье Вермеера, те, кто не смог обзавестись семьей, были вынуждены покидать родные места в поисках работы и средств к существованию. Молодые люди становились моряками, служащими и разнорабочими на верфях и складах, обслуживающими нарождающуюся всемирную торговлю, солдаты пополняли армии, охранявшие торговые пути. Из холостяков комплектовались экипажи пиратских кораблей, которые наживались на растущих морских перевозках. Молодым женщинам ничего не оставалось, как идти в горничные или проститутки.

Сельдяные баркасы на картине «Вид Делфта» – символ этой истории. Голландцы получили выгоду от глобального похолодания – рыбные запасы в Северном море переместились к югу. Более холодные зимы означали продвижение арктических льдов дальше на юг. Это вызывало серьезные заморозки вдоль побережья Норвегии, где традиционно базировался промысел сельди. Промысел переместился южнее, в Балтийское море, где перешел под контроль голландских рыбаков. Вот почему мы видим сельдяные баркасы, пришвартованные в гавани Делфта. Один из основоположников изучения истории климата даже предположил, что процветание голландцев в первой половине XVII века – процветание, которое Вермеер запечатлевает в своих домашних интерьерах, – связано именно с неожиданным притоком ресурсов. Сельдяной промысел позволил голландцам сорвать куш, который они затем могли инвестировать в другие предприятия, прежде всего в судоходство и морскую торговлю. Той парой баркасов Вермеер свидетельствует об изменении климата.

«Вид Делфта» открывает для нас еще одну дверь в XVII век Посмотрите внимательнее на шпиль Старой церкви рядом с башней пивоварни «Попугай», и вы увидите длинную крышу, которая тянется непрерывной линией к левому краю холста (если бы Вермеер продолжил картину чуть дальше влево, ему пришлось бы включить в нее большую ветряную мельницу на углу городской стены, служившую для откачки воды из канала, но это изменило бы композицию). Ранние критики обвиняли Вермеера в упрощении силуэта города ради того, чтобы не отвлекать внимания от других элементов картины. Я намеренно прошел на дальнюю сторону Колка и поискал глазами ту линию крыш. Крыши, которые я увидел, были сложены не совсем так, как написал их Вермеер, но, несмотря на архитектурные добавления и изменения, которые продолжались с 1660 года, мне удалось распознать то, что изобразил художник, – крышу большого складского комплекса, протянувшегося на целый квартал от Ауде Делфта до рва в западной стороне города. Это был склад Ост-Индского дома, как я смог определить, пройдя вдоль Ауде Делфта и осмотрев фасады домов. Здесь располагалась Делфтская палата Голландской Ост-Индской компании (Verenigde Oostindische Compagnie), центр обширной сети международной торговли, соединяющей Делфт с Азией.