Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Бело-голубой фарфор появился в результате этого длительного взаимодействия.

Он хорошо продавался в Персии, отчасти из-за запрета Корана вкушать пищу с золотых или серебряных тарелок. Богатые персы хотели иметь возможность подавать угощение гостям на дорогой посуде, и если им запрещалось иметь блюда из драгоценных металлов, то требовалось что-то столь же красивое и дорогое, но где такое взять? Фарфор из Цзиндэчжэня подходил по всем статьям. Монгольские и китайские покупатели тоже были очарованы внешним видом этих изделий. То, что мы сегодня называем «китайским фарфором», родилось в результате случайного межкультурного пересечения материальных и эстетических факторов, которое преобразило производство керамики по всему миру. Так, сирийские гончары при дворе Тамерлана начали придавать своим изделиям китайский вид в начале XV века. По мере того как в XVI веке мировая торговля керамикой расширялась до Мексики, Ближнего Востока и Иберии, а в XVII веке – до Англии и Нидерландов, местные гончары подхватывали этот тренд. Они пытались – хотя долгое время это не удавалось – имитировать внешний вид китайского сине-белого фарфора. Прилавки с керамикой на рынках XVII века за пределами Китая были заставлены второсортными подделками, которые не шли ни в какое сравнение с оригиналом.

Голландские читатели впервые узнали о китайском фарфоре в 1596 году от купца Яиа Хюйгена ван Линсхотена, своего соотечественника, который торговал в Португалии и оттуда отправился в Индию. Популярный «Путеводитель» ван Линсхотена вдохновил новое поколение голландских купцов. Ван Линсхотен увидел китайский фарфор на рынках Гоа. Хотя он никогда не бывал в Китае, ему удалось собрать достаточно достоверную информацию об этом товаре. «Рассказать о фарфоре, что там производится, – так он рассказывал о Китае то, что узнал на Гоа, – так никто не поверит, и это не то, что каждый год доставляют в Индию, Португалию, Новую Испанию и повсюду!» Ван Линсхотен узнал, что фарфор производят «внутри страны» – в Цзиндэчжэне и за границу вывозят только второсортный товар. Лучшие изделия, «настолько изысканные, что с ними не сравнится ни одно хрустальное стекло», хранились на родине и предназначались для императорского двора.

Индийские купцы поставляли китайский фарфор на субконтинент по меньшей мере с XV века. Они приобретали фарфор у китайских торговцев в Юго-Восточной Азии, а те привозили его из портов юго-восточного побережья Китая, куда его отправляли производители керамики из внутренних районов страны. Развитие морского торгового пути вокруг Африки неожиданно открыло европейский рынок. Португальцы первыми среди европейцев стали покупать китайский фарфор на Гоа, хотя довольно скоро они расширили свои торговые маршруты на юг Китая, где могли вести дела напрямую с китайскими оптовиками. Этот маршрут хотели освоить и голландцы, и со временем им это удалось. Но первая крупная партия китайского фарфора была доставлена в Амстердам отнюдь не усилиями голландских предпринимателей, а в результате соперничества голландцев и португальцев в открытом море и тоже возле острова Святой Елены. В 1602 году, за 11 лет до потопления «Белого льва», голландская флотилия захватила там португальский корабль Sao Tiago («Святой Яков»). Каракка сдалась без боя и была доставлена в Амстердам со всем грузом. Так в Голландию через доки этого порта впервые попало фарфоровое сокровище, и покупатели со всей Европы сражались за каждое изделие. Голландцы назвали его kraakporselein, «краакский фарфор», отдавая должное португальской каракке, источнику ценного груза.

Годом позже следующий крупный груз фарфора прибыл в Нидерланды тем же путем. Каракка Santa Catarina была захвачена у берегов Джохора в Малаккском проливе, на маршруте, соединяющем Индийский океан с Южно-Китайским морем. Это был самый громкий захват судна в новом веке. На борту Santa Catarina находилось сто тысяч фарфоровых изделий общим весом более 50 тонн. Помимо этого судно перевозило 1200 тюков китайского шелка, который хорошо продавался, потому что производство шелка в Италии в том году упало. Торговые представители коронованных особ Северной Европы стекались в Амстердам с указанием заплатить любую цену.

Захваты Sao Tiago и Santa Catarina, как и потопление «Белого льва», были лишь локальными стычками в куда более масштабной войне, которую голландцы вели не столько против португальцев, сколько против испанцев. Португальцы были младшими партнерами испанцев в 1580–1640 годах, когда их короны были объединены, и это в глазах голландцев делало их законным объектом нападений. Но Испания была заклятым врагом, государством, которое оккупировало Нидерланды в XVI веке и ожесточенно подавляло движение за независимость Нидерландов. Перемирие, подписанное Испанией и Соединёнными провинциями в 1609 году, на некоторое время положило конец прямым военным действиям в Нидерландах, но за пределами Европы борьба между Испанским королевством и Республикой продолжалась.

Однако соперничество в открытом море – испанцы небезосновательно называли его пиратством – имело отношение не только к борьбе голландцев за независимость. Речь шла о разделе сфер влияния. Корни этого противостояния уходят в 1493 год. Годом ранее Колумб совершил свое первое путешествие в Вест-Индию. После открытия новых земель по ту сторону Атлантики папа римский издал буллу, согласно которой Испания получала исключительное право на владение землями к западу от меридиана, проходящего в 100 лигах западнее островов Зеленого Мыса у побережья Марокко, а Португалия могла претендовать на новые территории восточнее этой линии. Все остальные европейские государства были лишены какого-либо права торговать с недавно открытыми регионами или владеть ими. Испания и Португалия изменили условия папской буллы 1493 года, заключив годом позже Тордесильясский договор. Это соглашение переместило разделительную линию на 270 лиг дальше на запад, возможно, потому, что португальцы знали или, по крайней мере, подозревали, что к востоку от нее может оказаться часть территории Южной Америки (они как в воду глядели: там находилась нынешняя Бразилия).

В Тордесильясском договоре не было ни слова о том, где должна проходить демаркационная линия на обратной стороне земного шара, поскольку ни одна из участниц договора там еще не побывала. Так что Португалия и Испания быстро снарядили экспедиции, которые отправились в кругосветную гонку в противоположных направлениях: Португалия – через Индийский океан, а Испания – через Тихий. Они знали, что Китай находится на другой стороне земного шара и любой, кто сможет утвердить свое присутствие в той части света, получит самый ценный приз. Правители Китая не горели желанием позволить какому-либо государству закрепиться на китайской земле. Иностранцам разрешалось находиться в Китае только в качестве временных гостей в составе дипломатических миссий. Концепция дипломатического посольства была достаточно гибкой и понималась сторонами тале посольства из соседних государств, которые преподносили «дань» китайскому трону, действовали де-факто как торговые делегации. Послам разрешалось заниматься торговлей, но в умеренных пределах. Торговцам надлежало стать послами, к чему и стремились португальцы. Они достигли Китая раньше испанцев и предприняли решительные усилия, чтобы открыть официальные каналы связи с китайским двором. Постоянно получая отказ, они были вынуждены довольствоваться незаконной торговлей у побережья островов. Неофициальное соглашение, заключенное в середине XVI века, наконец обеспечило им плацдарм на узком полуострове на южном побережье, известном как Макао, там они и окопались, основав крошечную колониальную базу, откуда вели торговлю как с Китаем, так и с Японией.

На рубеже XVII века корабли VOC также находились в Южно-Китайском море, исследуя побережье к северу от Макао вплоть до провинции Фуцзянь в поисках места, где можно наладить торговлю с Китаем. Поскольку китайское правительство уже заключило в Макао торговое соглашение с одной группой «франков», как они, переняв этот термин у арабов, тогда называли европейцев, оно не было заинтересовано в уступках другой группе. Но китайские купцы в частном порядке охотно торговали с любыми «франками», и некоторые чиновники были готовы отнестись к этому с пониманием, если их устраивала цена. Среди китайских сановников наибольшую известность приобрел Гао Цай, императорский евнух, отвечавший за сбор портовых таможенных пошлин. Поскольку таможенные сборы поступали непосредственно в казну императорского двора, а не министерства финансов, евнух Гао нарушил правила бюрократии в интересах своего господина. В 1604 году он основал частное торговое предприятие на подветренной стороне острова, где его агенты могли торговать с голландцами в обмен на красивые подарки для него самого и императора. Губернатор провинции вскоре пронюхал об этой схеме и направил военно-морской флот, чтобы пресечь контрабанду, которой занимался евнух[18]18
  В 1603 году Гао Цай отправил полуофициальную делегацию в Манилу – испанскую колонию на Филиппинах, чтобы выяснить правдивость слухов о «золотой горе». Этого было достаточно, чтобы встревожить испанцев, вызвать у них опасения возможного вторжения и спровоцировать массовое убийство китайских жителей города, – событие, которое повторится 36 лет спустя, см. главу 6.


[Закрыть].

Отсутствие в Юго-Восточной Азии государств, сравнимых по силе с Китаем, превратило регион в плацдарм для голландцев. Контингент испанцев (базировавшихся в Маниле на Филиппинах) и португальцев был слишком малочислен, чтобы контролировать тысячи островов в этой акватории, так что голландцы стремительно вторглись сюда и в 1605 году отхватили у португальцев так называемые Острова пряностей. Четыре года спустя VOC открыла свой первый постоянный торговый пост в Бантаме, на дальней западной оконечности острова Ява. После захвата Джакарты на востоке компании перенесла свою штаб-квартиру в этот город, переименовав его в Батавию. Теперь у Голландии появилась база на другом конце земного шара, откуда она могла бросить вызов иберийской монополии на азиатскую торговлю. Новые реалии способствовали процветанию компании. Стоимость голландского импорта из региона ежегодно росла почти на три процента.

«Белый лев» стал одной из самых ранних и драматичных потерь Нидерландов в войне за доминирование в азиатской торговле. Корабль отправился в свой первый рейс из Амстердама в Азию – на расстояние около 14 тысяч морских миль (25 тысяч километров) – еще в 1601 году, за год до создания VOC[19]19
  Голландцы предпочитали давать львиные имена своим кораблям, особенно на заре существования VOC. Так, в 1609 году в Японию отбыл «Красный лев». Использовали и географические названия. «Делфт» был спущен на воду в 1607 году и совершил три рейса на Гоа и Яву и обратно; новый «Делфт» был построен в 1640 году. «Китай» погиб в 1608 году, когда стоял на якоре во время шторма у Тернате на Островах пряностей; в 1676 году Амстердамская компания спустила на воду еще один «Китай», в два с половиной раза больше своего предшественника-тезки. Напротив, португальцы пазы вал и свои каракки в честь богородицы, надеясь на ее защиту в море. Китайцы предпочитали названия птиц, желая, чтобы их корабли летали по воде.


[Закрыть], и вернулся домой в июле следующего года. Растущая напряженность в отношениях с португальцами в азиатских водах оправдала его переоборудование шестью новыми бронзовыми пушками на носу и корме. В 1605 году «Белый лев» отчалил в свое второе путешествие в Азию уже под флагом VOC. Новое деловое соглашение отражено на казенной части бронзовой пушки, которую археологи-спасатели подняли со дна залива в 1976 году. Литейный мастер Хендрик Муэрс оставил свое клеймо – Хендрик Муэрс изготовил в 1604 году, – поверх которого разместил переплетенные инициалы VOC с буквой «А», эмблемой Амстердамской палаты VOC.

«Белый лев» успешно завершил второе путешествие, а в 1610 году отправился в свое роковое третье плавание. После разгрузки в Бантаме судно было придано военно-морской эскадре, которой поручили подавить восстание против торговцев мускатным орехом на Островах пряностей. «Белый лев» провел ту зиму в составе флота, охотившегося на испанские корабли, отплывавшие из Манилы. Пять кораблей было захвачено в плен. На весну и лето судно было зафрахтовано для межостровных перевозок, а затем отправлено обратно в Бантам, на погрузку для своего третьего обратного рейса в Амстердам. 5 декабря 1612 года «Белый лев» отплыл в составе конвоя из четырех кораблей под командованием адмирала Лама. 1 июня следующего года судно покинуло остров Святой Елены на заключительном этапе своего путешествия в Амстердам. Остальная часть истории нам уже известна.

Голландское пиратство вызывало дипломатические протесты со стороны других европейских стран, и не только Португалии[20]20
  Когда голландский корабль, ожидаемо называвшийся «Белый лев», грабил французские корабли на реке Святого Лаврентия в 1606 году, король Франции заявил голландскому правительству, что голландцы не имеют права торговать на территориях, находящихся под его юрисдикцией. Голландцы согласились возместить владельцу судов его убытки, но, пользуясь случаем, заявили, что французы не вправе запрещать им торговать там, где им заблагорассудится.


[Закрыть]. Когда в 1603 году голландцы захватили «Санта-Катарину», Португалия потребовала вернуть корабль со всем его грузом, настаивая на незаконности захвата. Директора VOC чувствовали, что должны привести убедительные доводы, которые не только оправдали бы их способность выходить сухими из воды после такой кражи. Им нужно было опереться на принципы международного права, чтобы доказать правомерность своих действий, поэтому талантливому молодому юристу из Делфта Гуго де Грооту (более известному в латинской версии как Гроций) поручили составить краткое обоснование того, что захват был не пиратством, но актом в защиту законных интересов компании.

В 1608 году Гроций добился того, чего хотели директора VOC. В своей работе De jure praedae («О праве приза и трофеев») он утверждал, что действовавшая в то время испанская морская блокада Нидерландов была актом войны. Такая трактовка давала голландцам право относиться к португальским и испанским кораблям как к судам воюющей стороны. Так что корабль, захваченный на войне, был законной добычей, а не жертвой противозаконного пиратства. Годом позже Гроций дополнил свою рукопись, превратив ее в трактат Маге Liberum, полное название которого звучит как «Свобода морей, или Право голландцев на участие в торговле с Ост-Индией».

В «Свободе морей» Гроций приводит несколько смелых и новаторских аргументов. Самой дерзкой предстает мысль, которая прежде никому и в голову не приходила: все люди имеют право торговать. Впервые свобода торговли объявлена принципом международного права и с тех пор является частью мирового порядка. Из этого основополагающего принципа следует, что ни одно государство не вправе препятствовать гражданам другого государства использовать морские пути для ведения торговли. Вели торговля свободна, то и моря, через которые она осуществляется, также свободны. Португалия и Испания не имели оснований отрицать это право, монополизируя морскую торговлю с Азией. Гроций не согласился бы с их доводом о том, что они заслужили монополию огромной работой по насаждению христианства в тех частях света, где вели торговлю. Обязанность обращать язычников в христианство не только не превосходила свободу торговли: Гроций считал это оскорблением принципа всеобщего равенства. «Религиозная вера не отменяет ни естественного, ни человеческого закона, из которого проистекает суверенитет», – утверждал он. То, что люди отказываются принимать христианство, «не является достаточной причиной для оправдания войны с ними или лишения людей их имущества». Точно также затраты на их обращение в христианство не должны окупаться за счет запрета другим странам торговать с ними Вооружившись чрезвычайно своекорыстной интерпретацией аргументов Гроция, VOC позволила капитанам своих судов применять силу везде, где им запрещали торговать.

Директора VOC признавали, что лучший способ преуспеть в торговле фарфором – это приобретать его по обычным торговым каналам, а не красть с других кораблей. Капитаны судов, отправляясь в Бантам, отныне получали указания не гнаться за китайским фарфором, добывая его любой ценой. В 1608 году они получили список покупок: 50 тысяч масленок, 10 тысяч тарелок, 2 тысячи блюд для фруктов и по тысяче штук солонок, горшочков для горчицы, разнообразных широких мисок и больших блюд, а также неопределенное количество кувшинов и чашек. Этот заказ вызвал резкий всплеск спроса, и китайские торговцы поначалу не смогли его удовлетворить. Повышенный спрос привел к росту цен. «Фарфор сюда поступает слишком дорогой, – отметил встревоженный руководитель закупок в Бантаме в письме директорам VOC в 1610 году. – Хуже того, всякий раз, когда флотилия голландских судов прибывает в порт, китайские торговцы немедленно так взвинчивают цены, что я даже не могу подсчитать прибыль, какую можно на них заработать».

Контролировать волатильность рынка можно было, только прекратив закупки и договорившись с китайцами об улучшении качества поставок. «Отныне мы будем присматриваться к фарфору и постараемся договориться с китайцами, чтобы они привозили его в больших количествах, – писал торговый агент, – ибо до сих пор они привозили недостаточно и в основном некачественный товар». Он решил не покупать ничего из того, что предлагалось в том году. «Подойдут только диковинные образцы», – решил он.

К тому времени, когда зимой 1612 года «Белый лев» загружался в доках Бантама, китайские поставки соответствовали более высоким стандартам, каких и ожидала VOC. «Вапен ван Амстердам», флагман поредевшего флота Лама, привез обратно только пять бочек с фарфором, в каждой из которых было по пять больших блюд. Они предназначались в качестве подарков должностным лицам VOC. В порт прибыло и другое голландское судно, «Флиссинген», с основным грузом фарфора. Он включал 38641 предмет, от больших и дорогих сервировочных блюд и графинов для бренди до скромных, но привлекательных сосудов для масла и уксуса и маленьких подсвечников. Стоимость груза оценивалась в 6791 гульден – не такая уж невообразимо огромная сумма, если учесть, что квалифицированный ремесленник в то время мог зарабатывать 200 гульденов в год, но все-таки существенная. Но так было положено начало долгой и процветающей торговле фарфором. К 1640 году, если выбрать наугад дату и корабль, только «Нассау» доставил в Амстердам 126 391 фарфоровое изделие. Фарфор был не самым прибыльным грузом на судне, – пальму первенства держал перец, которого «Нассау» привез 9164 мешка, – но очень высоко ценился в голландском обществе. За первую половину XVII века корабли VOC доставили в Европу в общей сложности более трех миллионов фарфоровых изделий.

Китайские гончары выполняли заказы на экспорт по всему миру. Они производили продукцию и для внутреннего рынка, по количеству и качеству намного превосходящую ту, что поставляли за рубеж. Китайцы эпохи династии Мин стремились обладать красивым бело-голубым фарфором не меньше, чем голландские домовладельцы, но приобретали его, руководствуясь гораздо более сложными стандартами вкуса.

Вэнь Чжэньхэн был ведущим знатоком и арбитром вкуса своего поколения (он умер в 1645 году). Когда взорвался и затонул «Белый лев», Вэнь проживал в Сучжоу, центре деловой и культурной жизни Китая. Его родной город создавал и потреблял лучшие произведения искусства и культуры в стране, к тому же самые дорогие. Вэнь находился в идеальной среде, в какой только и мог родиться его знаменитый справочник по культурному потреблению и хорошему вкусу «Трактат о ненужных вещах». Правнук величайшего художника XVI века, эссеист и член одной из самых богатых и привилегированных семей Сучжоу, Вэнь обладал всеми необходимыми достоинствами, чтобы выносить суждения о том, что позволительно или недопустимо в приличном обществе, чем следует владеть, а чего избегать, – о чем, собственно, и идет речь в «Трактате о ненужных вещах». Руководство о том, какие милые вещицы можно или нельзя приобретать и использовать, стало ответом на мольбы читателей, которые, в отличие от такого джентльмена, как Вэнь, были недостаточно хорошо образованны и воспитанны, чтобы знать о подобных вещах с рождения. Словом, это было пособие для нуворишей, которые жаждали быть принятыми высшим обществом. Для Вэня это стало отличным способом извлечь выгоду из их невежества, поскольку книга шла нарасхват.

В разделе, посвященном декоративным предметам, Вэнь Чжэньхэн задает очень высокую планку для качественного фарфора. Он допускает, что фарфор – это то, что благородный человек должен коллекционировать и выставлять напоказ, но сомневается, что изделия, произведенные после второй четверти XV века, имеют какую-либо ценность, чтобы ими хотелось похвастаться. По его авторитетному мнению, идеальное изделие из фарфора должно быть «голубым, как небо, блестящим, как зеркало, тонким, как бумага, и звонким, как колокольчик», – хотя ему хватает здравого смысла усомниться в том, что такое совершенство было когда-либо достигнуто, даже в XV веке.

Он удостоил своим вниманием лишь несколько предметов XVI века – они предназначались для повседневного пользования. Скажем, хозяин мог подать своим гостям чай в чашках, изготовленных гончаром Цуем (частная печь Цуя в Цзин-дэчжэне производила прекрасный фарфор, как бело-голубой, так и разноцветный, в третьей четверти XVI века). Но на самом деле, жалуется Вэнь, чашки слишком велики, чтобы быть элегантными. Их следует использовать только в том случае, если под рукой нет ничего другого.

Владение предметами высокой культурной ценности было рискованным занятием для тех, кто с трудом поднимался по статусной лестнице. Даже счастливым обладателям фарфора, который Вэнь считал достаточно изысканным, все равно нужно было позаботиться о том, чтобы использовать его правильно и в подходящее время. Так, выставить на всеобщее обозрение вазу можно, лишь поместив ее на «стол в японском стиле», сообщает Вэнь. Размер этого стола зависит от размера и стиля вазы, а это, в свою очередь, зависит от размера помещения, в котором она выставлена. «Весной и зимой уместно использовать бронзовые сосуды; осенью и летом – керамические вазы, – настаивает автор. Ничто другое неприемлемо. – Цените бронзу и керамику, а золотом и серебром не дорожите», – наставляет Вэнь. Следует избегать предметов, изготовленных из драгоценных металлов, но не для того, чтобы остудить грех гордыни, как предупреждает Коран, а чтобы знали свое место те, кто богат, но не имеет образования и вкуса. «Обходите стороной вазы с кольцами, – советует он, – и никогда не расставляйте их парами». Короче, все было очень сложно.

В свод многочисленных правил Вэнь включил и некоторые рекомендации для цветов, которые разрешалось ставить в вазу. Эти наставления заканчиваются суровым предостережением: «Более двух стеблей – и ваша комната станет похожа на таверну». Обилие цветов, которыми европейцы радостно набивали свои новоприобретенные китайские фарфоровые вазы и которые голландские художники с удовольствием изображали на своих полотнах, когда не рисовали сцены в тавернах (а иногда и когда рисовали), Вэнь счел бы совершенной безвкусицей и безнадежно неуместным. Только представьте себе, какое смятение он испытал бы, узнав, как европейцы пользуются своими чайными чашками. Вэнь допускал, что чаепитие из чашек гончара Цуя можно сопровождать фруктами и орехами, но не апельсинами. Апельсины слишком ароматные, чтобы подавать их к чаю, так же как жасмин и акация. В войне, которую Вэнь развязал против дурновкусия, европейцы потерпели бы сокрушительное поражение.

Европейцы могли и не знать об этих статусных играх. Еще совсем зеленые новички в искусстве владения фарфором, они беспокоились лишь о том, как бы заполучить его в свои руки. У них тоже были свои правила, но европейская культурная территория владения предметами роскоши, по крайней мере, в части керамики, была не так сильно заминирована. Драгоценные изделия из фарфора, извлеченные из трюма «Флиссингена» и выставленные на аукцион на складах VOC в 1613 году, пользовались огромным спросом, независимо от их стиля или даже качества. Их культурная ценность заключалась разве только в том, что это были раритеты, эксклюзивные и дорогие. Не имея опыта обращения с фарфором, европейцы могли позволить новым приобретениям мигрировать в любые ниши на усмотрение покупателей. Китайские блюда начали появляться на столах во время трапезы, поскольку фарфор удивительно легко мылся и не сохранял вкуса вчерашней еды к сегодняшнему ужину. Блюда также выставлялись на видное место как дорогостоящие диковинки с дальнего конца земного шара. Ими украшали столы, витрины, каминные полки, даже притолоки. На картинах середины и конца XVII века, изображающих голландские интерьеры, особое внимание уделялось дверным рамам, и можно увидеть блюда или вазы, примостившиеся над притолокой. Бессмысленно было ограничивать расположение изящных ваз низкими столиками в японском стиле, поскольку европейцы понятия не имели, что это такое. Они ставили вазы везде, где им нравилось.

Однако все эти вещи много значили для Вэнь Чжэньхэна. В его мире сложных статусных различий превосходство утонченности над пошлостью грозило исчезнуть всякий раз, когда богатые невежды утверждали свою власть над теми, кто имел только хорошее образование. Богатство не защищало от вульгарности. Напротив, в эпоху коммерции, в которой оказался Вэнь, росло число нуворишей, которые стремились жить напоказ, не научившись жить достойно, богатство скорее порождало вульгарность, чем помогало кому-то избавиться от нее с помощью денег. Неучи ели с золотых и серебряных тарелок, нисколько не осознавая, что показывают свою неотесанность. Они промывали кисти для каллиграфии в недавно обожженных фарфоровых чашках, хотя на самом деле для таких целей служили нефрит или бронза – Вэнь разрешал использовать фарфоровый сосуд для воды, произведенный только до 1435 года. Да уж, правила были жесткие. Они наделяли культурного человека знаниями, которые новоиспеченные богачи не могли даже надеяться приобрести – разве что, как ни иронично это звучит, купив экземпляр «Трактата о ненужных вещах». В войне за статус новички всегда проигрывали, поскольку правила были писаны до них. С другой стороны, они могли хотя бы поучаствовать в игре. В конце концов, у бедных не было и такого шанса.

Если бы Вэнь Чжэньхэн отправился к причалам вдоль Великого канала, который проходил через его город, и увидел груз керамики, отправляемый голландцам, он бы высмеял то, что обнаружил. В основном это был краакский фарфор, изготовленный на экспорт. На взгляд Вэня, краакский фарфор слишком толстый и вульгарно расписан, а мотивы рисунков лишены всякой изысканности. Это просто хлам, который можно было сбагрить иностранцам, не знавшим ничего лучшего. Благородному человеку из Сучжоу и в голову не пришло бы подавать угощение в небрежно расписанных мисках с клеймом «изделие высокого качества» на дне (так помечали многие экспортные товары); подавать цукаты в вазах на ножке, облитых пористой молочной глазурью, маркированных поддельными датами XV века; или разливать прекрасный чай в чашки, изготовленные лишь годом ранее. Полный снобизма путеводитель по Пекину 1635 года допускает, что гончары Цзиндэчжэня еще способны время от времени создавать «изысканные предметы», за которые владельцу было бы не стыдно, но отмечает, что истинному ценителю лучше держаться подальше от любых современных образцов. Когда есть сомнения, старый фарфор – безошибочный выбор.

Если по китайским стандартам европейцы плохо разбирались в том, что выгружалось с кораблей VOC, сами себя они считали отличными ценителями. Да и с чем они могли сравнить китайский фарфор, кроме как с грубыми и непрочными глиняными тарелками и кувшинами, которые производили итальянские и фламандские гончары? Китайские изделия превосходили их в тонкости, долговечности, по стилю, цвету и практически по всем другим качествам керамики. Воспроизвести их было не под силу ни одному европейскому умельцу, вот почему, как только судно VOC прибывало в Голландию, люди съезжались отовсюду, чтобы купить эти изделия.

В начале XVII века, когда фарфор впервые попал в Северную Европу, цены на него были довольно высоки и недоступны для большинства. В 1604 году шут Помпей в шекспировской пьесе «Мера за меру» потчует Эскала и Анджело байками о последней беременности его хозяйки, госпожи Переспелы, и говорит, что та просила вареного чернослива. «А у нас во всем доме нашлись только две черносливины, и лежали они на тарелке: такая тарелка за три пенса – верно, ваша милость, видали такие тарелки; конечно, это не китайский фарфор, но тарелка хоть куда!» Госпожа Переспела достаточно преуспела в качестве сводницы, чтобы позволить себе хорошую посуду, но не китайский фарфор. Это стало бы возможным разве что спустя десятилетие, когда китайский фарфор наводнил европейский рынок и цены поползли вниз. Как заметил автор истории Амстердама ровно десятью годами позже, «обилие фарфора растет с каждым днем», так что китайская посуда «становится практически домашней утварью и у простых людей». К 1640 году англичанин, посетивший Амстердам, мог засвидетельствовать, что в «любом обычном доме» есть много китайского фарфора.

Бесперебойные поставки фарфора были напрямую связаны, по выражению амстердамского автора, с «этими навигациями», которые меняли материальную жизнь европейцев кардинально и на удивление стремительно. Неслучайно в 1631 году изгнанник Рене Декарт назвал Амстердам «перечнем возможного». Английский путешественник Джон Ивлин был столь же впечатлен Амстердамом, когда посетил этот город спустя десятилетие. Он восхищался «бесчисленными скоплениями кораблей и суденышек, которые постоянно курсируют перед этим городом, и он, несомненно, являет собой самое оживленное сборище смертных на всей Земле и самое пристрастное к коммерции». Амстердам, при всей своей привлекательности, не был уникальным среди городских центров Европы. Когда три года спустя Ивлин посетил Париж, он был потрясен «всеми мыслимыми и немыслимыми диковинками, натуральными или искусственными, индийскими или европейскими, для роскоши или использования, которые можно приобрести за деньги». На рынке вдоль Сены его особенно поразил магазин под названием «Ноев ковчег», где он нашел замечательный ассортимент «шкафов, морских раковин, слоновой кости, порцелана, сушеной рыбы, редких насекомых и птиц, картин и тысяч экзотических безделушек». Порцелан – как тогда называли фарфор – был в числе диковинок, которые можно было уже запросто купить.

Взрывной рост рынка, открывшегося для восточных мануфактур, вскоре начал сказываться на характере их производства. Китайские гончары всегда осознавали важность придания своим изделиям формы в соответствии со вкусами иностранных покупателей. Они придавали вазе форму тыквы, чтобы она выглядела как турецкая фляга, или делали разделители на тарелках, как того требуют японские привычки в еде. По мере роста европейского спроса китайские торговцы фарфором в портах Юго-Восточной Азии узнавали, что нравится европейцам, затем передавали эти знания своим поставщикам на материке, чтобы те соответствующим образом изменили вид выпускаемой продукции. Когда речь шла о поставках на внешний рынок, гончары Цзиндэчжэня уже не заботились о стандартах вкуса Вэнь Чжэньхэна. Они хотели знать, что будет лучше продаваться, и были готовы поменять ассортимент к следующему сезону, чтобы приспособиться к европейскому вкусу. Скажем, когда в 1620-х годах в Северной Европе возник ажиотажный спрос на турецкие тюльпаны, гончары Цзиндэчжэня стали расписывать ими свою посуду. Никогда не видевшие настоящего тюльпана, художники по фарфору создавали цветы, в которых почти невозможно узнать тюльпаны, но это не имело значения. Главное, что они молниеносно реагировали на запросы рынка. Когда в 1637 году рынок тюльпанов, как известно, рухнул, VOC поспешила отменить все заказы на блюда, расписанные тюльпанами, опасаясь остаться с нераспроданными запасами.