Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

Голландская Ост-Индская компания – VOC, как ее называют, – для корпоративного капитализма символизирует то же, что воздушный змей Бенджамина Франклина для изучения электричества: начало чего-то судьбоносного, что невозможно было предсказать. Первая в мире крупная акционерная компания, VOC была образована в 1602 году, когда Голландская республика обязала торговые компании, которые появлялись как грибы после дождя и торопились воспользоваться возможностями азиатского торгового бума, объединиться. Кнутом служила монополия. Коммерсантам, не вступившим в VOC, запрещалось вести торговлю в Азии. Пряником была неограниченная прибыль, которую государство не трогало, ожидая лишь скромных дивидендов в виде налогов. Торговцы, пусть неохотно, присоединялись к соглашению, и VOC превратилась в федерацию шести региональных палат: Амстердамской палаты, которая вложила половину капитала. палат Хорна и Энкхёйзена в северной Голландии, Мидделбурга в устье Рейна (Зеландии) на юге и Роттердама и Делфта в центре Голландии. То, что поначалу выглядело неработоспособным компромиссом – отдельные палаты контролировали собственный капитал и торговые операции при соблюдении единых руководящих принципов и политики, – оказалось блестящим новшеством. Только такое уникальное федеративное государство, как Голландская республика, могло придумать структуру акционерной компании. Объединенная Ост-Индская компания сочетала гибкость и мощь, что давало голландцам огромное преимущество в конкурентной борьбе за первенство в морской торговле с Азией.

За несколько десятилетий XVII века VOC зарекомендовала себя как самая могущественная торговая корпорация в мире и стала примером крупномасштабного коммерческого предприятия, подобные которому теперь доминируют в мировой экономике. Ее монограмма стала самой известной торговой маркой того времени, фактически первым всемирно признанным корпоративным логотипом. Монограмма состояла из трех инициалов компании с «антенной» заглавной буквой V (Vereenigde) посередине и буквами О (Oostindische) и С (Compagnie), перекрывающими ее слева и справа. У каждой палаты было право добавить собственный инициал, поместив его выше или ниже инициалов VOC. Делфтская палата поместила свою букву D (Делфт) поверх нижней точки буквы V, образовав монограмму, которую до сих пор можно увидеть на фасаде бывшей конторы Делфтской палаты на западной стороне Старого канала. Палата приобрела свое первое здание в 1631 году. Со временем к нему добавились другие, каждое из которых было украшено той же монограммой. Аутентичные здания давно переоборудованы в частные апартаменты – VOC обанкротилась в 1790-х годах и была расформирована в 1800 году, – но логотип до сих пор на прежнем месте, чтобы напоминать нам об этой истории. Знакомый всем голландцам он обеспечивает давно не существующей компании виртуальное присутствие в Нидерландах даже сегодня.

Каждый житель Делфта XVII века знал. где находится Делфтская палата. VOC играла чрезвычайно важную роль в экономике Делфта, и это было общеизвестно. Если бы кто-то из местных стоял вместе со мной на дальнем краю гавани в той точке, где Старый канал проходил под Часовенным мостом между Схидамскими и Роттердамскими воротами и впадал в Колк, он без труда мог бы указать на красные черепичные крыши комплекса складов и контор VOC Точно так же он мог бы указать на юг вдоль канала, в направлении Делфсхафена, Схидама и Роттердама, городских морских портов в устье реки Рейн. Эта часть Делфта представляла собою коммерческое лицо города, отсюда его жители торговали со всем миром. Как только мы распознаем здание VOC среди изображенных строений, выбор темы для «Вида Делфта» уже не кажется случайным и беспристрастным.

Несмотря на заметное присутствие VOC и на картине, и в Делфте, нет никаких свидетельств того, что Вермеер лично был связан с этой организацией. Его дед почти обанкротился, спекулируя акциями VOC в первые годы существования компании, после чего семья больше с нею не связывалась. Но ни одна делфтская семья не могла по-настоящему избежать влияния VOC. Отец Вермеера, Рейнер Вос (на момент рождения Рейнера семья еще не приняла фамилию Вермеер), торговец произведениями искусства и хозяин постоялого двора, может, и не работал на Ост-Индскую компанию, но он обслуживал тех, кто проезжал через Делфт, а большинство гостей прибывали по делам компании. Так что и художник вполне мог оказаться в этой орбите. Скажем, в Амстердаме Рембрандт ван Рейн получал солидные гонорары за написание портретов директоров VOC. Но, насколько нам известно, Вермеер не писал портретов на заказ. Делфт, может, и был городом компании, но Вермеер так и не стал ее художником.

Он никогда не работал на VOC, чего не скажешь о десятках тысяч голландцев. Команда голландских историков подсчитала, что за первые десять лет деятельности компании, в первое десятилетие XVII века, 8500 мужчин покинули Нидерланды на кораблях VOC. В течение каждого последующего десятилетия эта численность постепенно увеличивалась. К 1650-м годам каждые десять лет из страны уезжали более 40 тысяч человек Около миллиона человек совершили морское путешествие из Голландии в Азию за два столетия между 1595 и 1795 годами. В основном это были молодые люди, которые предпочитали службу в Ост-Индской компании прозябанию в тесных домах или скудному наследству. Азия олицетворяла для них надежду на лучшую жизнь в других местах. По меньшей мере трое двоюродных братьев Вермеера были среди эмигрантов, служивших в VOC. Как следовало из завещания брата его отца, Дирка ван дер Минне, в 1675 году двоюродный брат художника Клаас работал «хирургом в Ост-Индии», а племянники Клааса, Арьен и Дирк Герритсун ван Санен, «оба находились в Ост-Индии» на момент оглашения завещания.

Не весь этот миллион, но многие тысячи прошли через Делфт по пути на Восток, направляясь вниз по каналу в Роттердам в устье Рейна. Вермеер наверняка сталкивался с ними, когда еще ребенком на постоялом дворе своего отца слышал хвастовство тех, кто уезжал на Восток, и небылицы тех, кто возвращался из дальних стран. Не всем уезжавшим было суждено вернуться. В реальности шансы были невелики. Из каждых трех человек, отправлявшихся на корабле в Азию, двое не возвращались. Некоторые умирали по дороге, и еще больше людей – после прибытия на место, от болезней, к которым не имели иммунитета. Но не только смертность удерживала мигрантов от возвращения на родину. Многие предпочли остаться в Азии; одни – чтобы избежать позора неудачи по возвращении домой, другие – потому что смогли начать новую жизнь и не хотели возвращаться к прошлому. Несмотря на значительные людские потери, VOC процветала, а вместе с ней процветали и Нидерланды.

Возможности Европы вести коммерческие операции по всему миру в немалой степени зависели от новых технологий, сопутствующих морской торговле. В 1620 году английский ученый Фрэнсис Бэкон выделил три «механических открытия», которые, по его мнению, «изменили облик и положение вещей во веем мире». Одним из таких открытий стал магнитный компас, благодаря которому мореплаватели могли пересекать океанские просторы вне видимости суши и при этом знать местоположение корабля. Другим изобретением названа бумага, позволившая торговцам вести подробные записи, необходимые для многочисленных сделок, и поддерживать объемную переписку, которой требует торговля на дальние расстояния. Третьим открытием стал порох. Без быстрого развития баллистики, которого добились производители оружия в XVI и XVII веках, европейским коммерсантам за рубежом было бы непросто подавить сопротивление нежелательным торговым соглашениям на местах и защитить прибыль. VOC воспользовалась возможностями всех трех изобретений, чтобы построить торговую сеть, которая простиралась до Восточной Азии. «Ни одна империя, ни одна секта, ни одна звезда, – утверждал Бэкон, – не обладали большей властью и не произвели большего влияния на человечество», чем эти три изобретения.

Бэкон, как известно, не подозревал, что все три открытия родом из Китая, и отмечал их «темное и бесславное» происхождение. Если бы ему сказали про их китайские корни, он бы не удивился. Благодаря красочным описаниям монгольского двора второй половины XIV века[3]3
  Видимо, здесь опечатка автора. Свое путешествие в Китай Марко Поло совершил во второй половине XIII века: он прибыл в страну в 1275 гаду и пробыл там 17 лет, пока правителем китайских земель был монгольский хан Хубилай. Свою книгу «Путешествия Марко Поло» (также известна под названием «Книга чудес света») он продиктовал в 1298–1299 годах. – Прим. ред.


[Закрыть] в «Путешествиях Марко Поло» Китай занимал особое место в народном воображении. Европейцы грезили о нем как о месте немыслимых масштабов власти и богатства. Эта идея заставила многих поверить, что самый короткий путь в Китай должен стать и самым быстрым путем к их собственному обогащению и власти, и побудила заняться поисками такого маршрута.

Стремление попасть в Китай стало силой, которая неумолимо повлияла на ход истории XVII века не только в Европе и Китае, но и в большинстве регионов мира. Вот почему Китай скрывается за каждой историей в этой книге, даже за теми, которые, на первый взгляд, не имеют к нему никакого отношения. Соблазн китайских богатств преследовал мир XVII века.

Всплеску миграции в XVII веке предшествовало влечение к Китаю, оно уже в XVI веке стало определять европейский выбор. XVI век запомнился как время открытий и жестоких столкновений, неожиданных удач и роковых ошибок, пересечения и закрытия границ, создания связей, опутавших весь мир. XVII век открыл новую страницу. Первые встречи переходили в устойчивые обязательства; случайные обмены развились в регулярную торговлю; язык жестов вытеснялся пиджинскими диалектами и реальным общением. Фактор мобильности стимулировал все эти изменения. Все больше людей перемещались на дальние расстояния и оставались вдали от дома дольше, чем когда-либо прежде в истории человечества. Все больше людей вступали в сделки с чужеземцами, чьих языков они не знали и чья культура казалась им диковинной. В то же время все больше людей изучали новые языки и приспосабливались к незнакомым обычаям. Эпоха первых контактов в основном закончилась. XVII век стал веком повторных контактов.

При повторных контактах динамика встреч меняется. Взаимодействие становится более устойчивым и чаще повторяется. Однако его результаты нелегко предсказать или понять. Иногда повторные контакты вызывают глубокую трансформацию повседневных практик – то, что кубинский писатель Фернандо Ортис назвал «транскультурацией». В других случаях они провоцируют сопротивление, насилие и потерю идентичности. В XVII веке повторные контакты чаще приводили к чему-то среднему между этими двумя крайностями: к выборочной адаптации в процессе взаимного влияния. Вместо полной трансформации или смертельного конфликта – переговоры и заимствование; вместо триумфа и поражения – взаимные уступки; вместо изменения культур – их взаимодействие. Людям приходилось приспосабливаться, менять свои действия и мысли, чтобы справляться с культурными различиями, отражать непредвиденные угрозы и осторожно реагировать на столь же неожиданные возможности. Это было время не воплощения грандиозных замыслов, а импровизации. Эпоха географических открытий в основном завершилась, эпоха империализма еще не наступила. XVII век был веком импровизации.

Изменения, вызванные этим стремлением к импровизации, были неуловимы, но глубоки. Вспомним еще раз Дун Цичана, художника из Шанхая. Дун Цичан принадлежал к первому поколению китайцев, увидевших европейские гравюры. Миссионеры-иезуиты привезли некоторые образцы в Китай, чтобы в наглядной форме помочь новообращенным представить себе жизнь Христа. В живописи самого Дуна 1597 год знаменует собой серьезный сдвиг в стиле, который заложил основы для появления современного китайского искусства. Высказывалось предположение, что визуальные приемы европейских гравюр подтолкнули Цичана к этому новому стилю. Или возьмем нашего художника из Делфта. Вермеер принадлежал к первому поколению голландских художников, которые увидели китайскую живопись, выполненную реже на шелке или бумаге, чаще – на фарфоре Полагают, что использование «делфтского синего», предпочтение не совсем белым фонам, чтобы оттенить синий цвет[4]4
  Вермеер использовал синюю ультрамариновую краску – красочный пигмент из перетертого в порошок полудрагоценного камня лазурита. Лазурит привозили в Европу с Памира, камень был очень дорогой, пигмент был сложен в приготовлении, но он давал стойкий и яркий синий цвет. Бывало, что ради покупки куска лазурита Вермеер влезал в серьезные долги. – Прим. ред.


[Закрыть], пристрастие к искажению перспективы и укрупнению передних планов (что заметно в «Виде Делфта»), а также выбор в пользу незаполненного фона выдают китайское влияние. Учитывая, как немного мы знаем о Вермеере, и то, насколько хорошо мы это знаем, маловероятно, что когда-либо появятся доказательства, позволяющие принять или опровергнуть та – кое предположение. Это просто влияние, но невозможное поколением ранее. Намеки на подобное межкультурное влияние настолько тонкие, что они почти незаметны, – как раз то, чего нам следует ожидать, возвращаясь в XVII век.

Таким образом, картины, в которые мы заглянем в поисках примет XVII века, можно рассматривать не только как двери, куда можно войти, чтобы заново открыть для себя прошлое, но и как зеркала, отражающие множество причин и следствий, породивших прошлое и настоящее. Буддизм использует подобный образ для описания взаимосвязи всех явлений. Это так называемая сеть Индры. Создавая мир, Индра сотворил его в виде паутины, и к каждому узелку в той паутине привязана жемчужина. Все, что существует или когда-либо существовало, каждая мысль, которую можно обдумать, каждый исходный факт, который истинен, – каждая дхарма, выражаясь языком индийской философии, – это жемчужина в сети Индры. Каждая жемчужина не просто связана с любой другой жемчужиной нитью паутины, на которой они подвешены, а на поверхности каждой жемчужины отражаются все остальные драгоценные камни сети. Все, что существует в сети Индры, подразумевает все остальное, что существует.

Вермеер оценил бы эту метафору. Он любил изображать на своих картинах изогнутые поверхности, отражающие все, что вокруг. Стеклянные сферы, медная посуда, жемчуг – как и камера-обскура, которую он, вероятно, использовал для работы, – подходили для раскрытия реальности за пределами той, что находилась непосредственно перед ним. Не менее чем на восьми своих картинах Вермеер изображает женщин в жемчужных серьгах. И на этих жемчужинах прорисовывает едва заметные формы и силуэты, намекающие на очертания комнат, в которых обитают модели. Пожалуй, самый поразительный эффект производит жемчужина на картине «Девушка с жемчужной сережкой». На поверхности этой большой жемчужины – настолько большой, что, вероятно, это вовсе не настоящая жемчужина, а стеклянная капля, покрытая лаком для придания ей жемчужного блеска, – мм видим отражение воротника девушки, ее тюрбана, света, падающего слева из окна, и нечеткий контур комнаты, где она сидит[5]5
  Европейцы ценили крупный и круглый жемчуг. На картине жемчужина крупная, но не круглая. Китайцы ценили размер – первоклассная жемчужина должна быть не менее 3,75 сантиметра в диаметре, – но предпочитали жемчуг, «слегка приплюснутый с одной стороны, что придавало ему форму перевернутого горшка», – цитирую формулу, используемую всеми китайскими авторами о жемчуге. Жемчужину такого качества называли «подвесной жемчужиной» и использовали исключительно для серег.


[Закрыть]. Присмотритесь повнимательнее к одной из жемчужин Вермеера, и в поле зрения всплывет его призрачная студия.

Эта бесконечная отражательная способность указывает на величайшее открытие, сделанное людьми в XVII веке: что мир, подобно жемчужине, представляет собой один земной шар, подвешенный в космическом пространстве. Им предстояло принять идею мира как непрерывной поверхности, где нет места, которого нельзя достичь; нет места, которое повторяется где-то еще; а все события происходят в одном общем мире. Им предстояло жить в реальности, пропитанной постоянным беспокойством, когда люди находились в постоянном движении, а вещи перевозились на другой край земли, чтобы покупатель тут мог приобрести то, что изготовил мастер там. Бремя реальности заставляло людей думать о своей жизни по-новому, оторваться от привычных взглядов. Кто-то, как Сун Инсин, автор первой китайской энциклопедии технологий «Использование творений природы» (1637), видел в этой мобильности признак жизни в лучшие, более открытые времена. «Повозки с дальнего юго-запада пересекают равнины дальнего северо-востока, – восторженно пишет он в предисловии к своей энциклопедии, – чиновники и купцы с южного побережья свободно путешествуют по Северо-Китайской равнине». В прежние времена «приходилось обращаться к каналам международной торговли, чтобы приобрести меховую шапку» из далеких стран, но теперь ее можно было купить у галантерейщика на соседней улице.

Для других людей формирующаяся глобальная мобильность не просто изменила их представление о мире, но и расширила горизонты и открыла возможности, о которых несколькими десятилетиями ранее никто даже не мечтал. Сколько бы радости ни приносило Сун Инсину осознание существования нового обширного мира, ему суждено было оставаться кабинетным ученым, упрятанным в глубине Китая, вдали от океана, которого он, скорее всего, и не видел, не говоря уже о том, чтобы пересекать океанские просторы. Однако будь у китайского энциклопедиста возможности ею голландского современника, он вполне мог бы стать кем-то вроде Виллема Корнелиса Схаутена. Схаутен был родом из нидерландского порта Хорн, откуда вышли многие голландские мореплаватели первого поколения. Впервые он совершил кругосветное плавание между 1615 и 1617 годами, а затем вернулся в азиатские воды на судах VOC в 1620-х годах. К сожалению, Схаутен не пережил долгого морского путешествия домой через Индийский океан в 1625 году. Он умер по неизвестной нам причине незадолго до того, как его корабль достиг бухты Антунгила на восточном побережье Мадагаскара, и был похоронен там же. Анонимная эпитафия в стихах воспевает его как олицетворение духа эпохи.

 
В нашем западном мире, где он рожден и взращен,
Храбрый Схаутен не мог обрести покой; его сердце пылало,
Побуждая искать и идти по пути, что вперед устремлен.
 

Поэт мог бы оплакивать смерть храбреца Схаутена, потерпевшего неудачу на пути в родной Хорн, но нет. Он отмечает гибель моряка как большой успех, кульминацию жизни, которую тот выбрал для себя.

 
Тогда становится ясно, что лежит он в мире своих желаний,
После долгих странствий по свету. О великий и нетерпеливый разум,
Пребывай в благословенном покое!
 

В XVII веке смерть вдали от родины виделась не изгнанием Схаутена, а обретением постоянной обители в мире, о котором он мечтал. Если бы когда-нибудь Схаутен устал от Мадагаскара, конечным пунктом его путешествия стал бы не Хорн, а рай.

 
…И все же, если вдруг душа откажется,
Томиться взаперти в узком заливе Антунгила,
Тогда (как и в земной жизни, когда бесстрашно выбрал ты,
Неведомый канал в морях, что разделяют Запад и Восток,
Опережая солнца бег на целый день и ночь,
Ты вознесешься ввысь, на этот раз выше солнца.
И обретешь на небесах надежду и покой.
 

В XVII веке людьми по обе стороны земного шара владело горячее стремление пройти «по неизведанному каналу в морях между Востоком и Западом»; сократить это некогда непреодолимое расстояние через путешествия, контакты и новые знания; заложить место рождения мира своей мечты. Этот огонь полыхал в сердцах людей XVII века. Не все были в восторге от беспорядка и неурядиц, порожденных страстью великих и нетерпеливых умов. В 1609 году китайский чиновник жаловался, что вихрь перемен в конечном счете приводит к тому, что «богатые становятся богаче, а бедные становятся беднее». Даже у Виллема Схаутена, возможно, возникали сомнения по поводу целесообразности всей этой затеи, когда он лежал на подвесной койке, погружаясь в небытие. Но в водоворот движения было втянуто множество людей, которые верили, что они тоже могут опередить бег солнца. Их мир – а он быстро становился нашим миром – уже не мог быть прежним. И неудивительно, что художники, привязанные к дому, такие как Ян Вермеер, улавливали проблески перемен.

2
ШЛЯПА ВЕРМЕЕРА

У Вермеера наверняка было несколько шляп. Никаких документальных упоминаний об этом не обнаружено, но ни один голландец его возраста и статуса не появлялся на публике с непокрытой головой. Присмотритесь к фигурам на переднем плане «Вида Делфта»: у всех, и у мужчин, и у женщин, на голове шляпы или другие головные уборы. Бедняк довольствовался войлочной шляпой, известной как клапмутс, но те, кто побогаче, щеголяли в шляпах наподобие той, что на картине «Офицер и смеющаяся девушка» (илл. 2). Не стоит удивляться при виде офицера в роскошном головном уборе в помещении. На полотнах Вермеера мужчина с непокрытой головой обычно изображен за работой: это учитель музыки или ученый. Ухажер же не появляется без шляпы. Обычай, согласно которому мужчины снимали шляпу при входе в здание или при встрече с женщиной (почти забытый сегодня), в те времена еще не соблюдался. Европейский джентльмен обнажал голову только перед своим монархом, но, поскольку голландцы гордились тем, что не кланяются ни одному монарху, и презирали тех, кто поступал иначе, шляп они не снимали. Вермеер носит шляпы в двух сценах, где изображает самого себя. В образе музыканта на картине «Сводница» он появляется в экстравагантном берете, ниспадающем почти до плеч. В «Аллегории живописи», написанной десять лет спустя, на нем куда более скромный черный берет, даже тогда служивший отличительным знаком: художника.

Вермеер исполнял и другие социальные роли, которые требовали определенной одежды. Он состоял в гражданском ополчении Делфта и с гордостью носил престижное звание «меткого стрелка», хотя вряд ли умел обращаться с огнестрельным оружием – во всяком случае, никаких свидетельств тому нет. Пика, нагрудник и железный шлем указаны в описи имущества, которую жена, Катарина Болнес, составила после его смерти, подавая заявление о банкротстве. Но там не значится ни ружья, ни военного костюма. Судя по многочисленным портретам того периода, на которых изображены голландские джентльмены в таких костюмах, ему понадобилась бы большая фетровая шляпа, как у военного на картине «Офицер и смеющаяся девушка». Берет выглядел бы легкомысленно, железный шлем носить неудобно, да и надевали его только в бою. Участие в гражданском ополчении подразумевало определенный социальный статус, который нужно было подчеркнуть соответствующей одеждой, так что у Вермеера наверняка имелась шляпа, как на картине «Офицер и смеющаяся девушка».

Однако мы не знаем, принадлежала ли та шляпа Вермееру. В посмертной описи она не значится, но, поскольку шляпы такого фасона стоили дорого, а Катарине отчаянно не хватало денег, она вполне могла продать эту вещь в течение двух с половиной месяцев после смерти мужа и до подачи заявления о банкротстве. Что известно доподлинно, так это то, что в семье был шляпник. Дирк ван дер Минне, тот самый дядюшка, чьи сын и двое внуков пребывали в Ост-Индии на момент оглашения его завещания в 1657 году, был валяльщиком и шляпных дел мастером. Возможно, дядя Дирк изготавливал шляпы для Вермеера. И не исключено, что одну из них мы видим на картине «Офицер и смеющаяся девушка».

Шляпа и станет дверью, открывающейся внутрь этой картины, но прежде бегло рассмотрим само полотно. Что мы видим? Пышно одетый офицер в алом камзоле, изображенный преувеличенно крупно (эффект визуального искажения, излюбленный прием Вермеера), ухаживает за красивой молодой женщиной (полагаю, перед нами Катарина). Сюжет сцены может показаться сугубо частным, но он прочно принадлежит эпохе Вермеера, поскольку дает почти полное представление о новых правилах этикета, ретуширующих общение молодых мужчин и женщин в приличном голландском обществе конца 1650-х годов.

Несколькими десятилетиями ранее офицерам не дозволялось так вальяжно сидеть и болтать с женщинами более высокого положения. Обычай не допускал приватных встреч между ухажером и объектом его внимания. При жизни Вермеера правила флирта изменились, по крайней мере, в городской Голландии. Вежливость отодвинула на второй план воинственность как способ завоевать женщину. Романтика сменила наличные деньги в качестве валюты любви, а дом стал новым театром для проявления чувств и эмоций между полами. Мужчины и женщины по-прежнему договаривались о сексе и отношениях – как офицер и смеющаяся девушка, – но теперь эти разговоры были замаскированы под шутливый треп и не выглядели бартерной сделкой, а их целью виделись брак и солидный кирпичный дом с витражными окнами и дорогой обстановкой, а не час в постели.

По мере того как новые символы буржуазной жизни вытесняли звонкую монету и любезность пришла на смену грубости, взаимодействие мужчин и женщин становилось более сдержанным, более изощренным и утонченным. И потому художники, изображая сцены флирта, больше не помещали их в обстановку оживленного борделя, как делали это в XVII веке, но предпочитали домашние интерьеры. Вермеер жил на пороге этого сдвига в гендерных отношениях и связанных с ним живописных условностей. Картина «Офицер и смеющаяся девушка» показывает, как он трактует последствия такого сдвига.

Солдаты, участвовавшие в долгой освободительной войне Нидерландов против испанской монархии, возможно, когда-то и рассматривали женщин как военную добычу, но та эпоха закончилась. Может, потому Вермеер и поместил карту «Новой и точной топографии всей Голландии и Западной Фрисландии» на дальней стене комнаты, позади беседующей пары. Карта была продуктом пропаганды, прославляя борьбу Нидерландов за независимость до перемирия 1609 года, но теперь та война осталась далеко в прошлом[6]6
  На карте изображено побережье новых Соединённых провинций. Первоначально составленная семьей делфтских картографов ван Беркенроде, карта ориентирована на запад. Опубликована сразу после 1620 года ведущим коммерческим карго графом Амстердама Виллемом Блау. Возможно, Вермеер изобразил ее, чтобы связать с более ранней голландской живописной традицией, которая использовала карты и другие изображения мира для противопоставления мирским заботам персонажей на картине, особенно женщин.


[Закрыть]. Офицеры лишились былого героического ореола и больше не могли претендовать на прежний авторитет и уважение. Возможно, именно на это падение престижа военной службы намекает Вермеер, меняя цветовую гамму на карте, изображая землю голубой, а воду – коричневой. Суша и море поменялись местами; точно так же военные и гражданские взаимодействуют друг с другом в ином социальном порядке. Возможно, мужчины и женщины тоже поменялись ролями – несмотря на развязную позу офицера на картине, именно он умоляет, а девушка задает условия брачной сделки, которую они могли бы заключить. Эти изменения были частью более масштабного перехода, который совершала голландская нация во времена Вермеера: от милитаризма к гражданскому обществу, от монархии к республиканизму, от католицизма к кальвинизму, от торгового дома к корпорации, от империи к национальному государству, от войны к торговле.

Однако дверь, к которой нас подводит картина, – вовсе не карта, а шляпа, потому что за той дверью открывается проход, ведущий в более широкий мир. Проследовав по нему до конца, мы оказываемся в местечке, ныне известном как Краун-Пойнт на озере Шамплейн, утром 30 июля 1609 года.

«Они пристально смотрели на меня, а я смотрел на них», – писал Самюэль Шамплен, вспоминая момент, когда он выступил вперед из рядов союзных индейцев с аркебузой в руках. Шамплен возглавлял французскую миссию на реке Святого Лаврентия, исследовавшую район Великих озер в поисках северо-западного прохода к Тихому океану. Против него выстроились десятки воинов-могавков в деревянных доспехах. Впереди стояли три вождя. Они было застыли при виде него, но затем начали приближаться. Как только они подняли луки, Шамплен «приготовил свою аркебузу и при целился в одного из трех вождей». Деревянные щитки их до спехов служили плохой защитой от ружейного огня. «Двоих я уложил наповал, а третий получил ранение и скончался чуть позже».

В аркебузу Шамплен зарядил четыре свинцовые пули. Не было никакой гарантии, что на расстоянии тридцати метров хоть одна из них найдет свою цель, но каким-то чудом трижды это получилось. Когда вожди могавков упали на землю – двое из них замертво, – воины позади них застыли в изумлении. За спиной Шамплена раздались крики ликования. Его союзники кричали «настолько оглушительно, что никто не расслышал бы и грома». Шамплену была на руку эта неразбериха, поскольку для перезарядки аркебузы требовалась целая минута, и за это время его могли подстрелить с другой стороны. Прежде чем могавки успели опомниться, один из двух французских аркебузиров, посланных Шампленом в лес, выстрелил с фланга, из-за деревьев. Выстрел, сообщает Шамплен, «еще больше обескуражил противника. Увидев своих вождей мертвыми, они пали духом и побежали с поля боя в глубину леса, бросив свое укрепление».

Аборигены – союзники Шамплена присоединились к штурму. Град стрел пронесся над его головой, поразив вражеских лучников и обеспечив ему время, необходимое для перезарядки аркебузы. Он снова выстрелил в отступавших могавков, убив еще нескольких. Бой закончился в считаные минуты. Союзники Шамплена сняли скальпы – символ победы – с дюжины мертвых могавков и забрали в свои деревни. Там их встретили женщины на каноэ, эти скальпы они повесили себе на шеи. Еще десяток могавков были захвачены в плен, чтобы отправить на север взамен молодых мужчин, число которых из-за межплеменной войны неуклонно редело с обеих сторон. Среди союзников Шамплена были раненые, но не смертельно. Бой получился неравным: смерть и поражение с одной стороны, несколько ранений от стрел с другой и полная победа.

«Самюэль Шамплен стреляет в могавков в битве у озера Шамплейн. 1609 год».

Гравюра XIX века по рисунку автора из дневников «Путешествия господина де Шамплена»

Событие того утра стало поворотным моментом. Во всяком случае, историк Олив Дикасон (метиска) назвала его переломным моментом в истории отношений европейцев и коренных американцев: началом длительного, медленного разрушения культуры и образа жизни, от которого ни одна из сторон до сих пор не оправилась. Как же все это произошло?

Самюэль Шамплен участвовал в первой волне вторжения европейцев на Северо-Американский континент. Свое первое путешествие вверх по реке Святого Лаврентия к Великим озерам – региону, который он назвал Канадой, – Шамплен совершил в 1603 году в составе французской экспедиции для установления торговых связей. Самым важным человеком, которого он встретил в том путешествии, был Анадабижу, вождь племени, названного французами монтанье[7]7
  Монтанье, моренные жители Каналы, сегодня известны как идлу. Это название, латинизированное как инну, означает «народ».


[Закрыть]. Пять тысяч монтанье проживали в то время на северном берегу реки Святого Лаврентия вокруг деревни Тадуссак, где река Сагеней впадает в реку Святого Лаврентия. Долина реки Сагеней была важным торговым маршрутом еще до появления французов, но привезенные ими промышленные товары, особенно изделия из железа, увеличили встречный поток мехов и меди с севера, от самого Гудзонова залива. Контроль над Тадуссаком позволял Анадабижу и монтанье процветать, но в то же время они стали целью нападений со стороны других племен, прежде всего могавков, стремившихся контролировать прибыльную торговлю. Анадабижу встретил Шамплена с помпой и устроил грандиозное пиршество; он нуждался в союзе с французами так же, как они нуждались в союзе с ним.

Шамплен понимал, что без поддержки монтанье французы не переживут ни одной зимы, не говоря уже о том, чтобы внедриться в существующие торговые сети. Понимал он и то, что контроль Анадабижу над доступом к торговле снизит его собственную прибыль. Шамплену пришлось вести хитрую игру с монтанье и расширять свои контакты вверх по реке Святого Лаврентия, чтобы перебраться поближе к «стране бобров». Вот почему в 1609 году он вышел на тропу войны у озера Шамплейн. Ему нужны были союзники внутри территории, которые могли бы повести его дальше, и самый верный способ заручиться их поддержкой – отправиться вместе на войну. Торговля окупила затраты на его экспедицию, но война принесла бы ему доверие, от которого зависела торговля. Монтанье были первой из «наций», как называл их Шамплен, с которыми он в течение следующих 30 лет выстроил целую иерархию альянсов, хотя к 1608 году был готов оставить Анадабижу и перенести французскую базу вверх по реке, к заливу. Но он по-прежнему торговал с монтанье и старался оказывать им почтение, передвигаясь исключительно на их каноэ, когда годом позже поднимался вверх по реке к озеру Шамплейн.