Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

Основными маршрутами поставок были Макао – Гуандун и Манила – Фуцзянь, но табак поступал в Китай более сложным путем. Начинаясь в Макао, он включал в себя четыре этапа. Первый – из Макао в самый южный японский порт Нагасаки. Португальские купцы, отплывавшие из Макао, везли с собой табак, к великой радости японцев. Ричард Кокс, глава здешней английской фактории, был поражен новой модой на табак. «Странно видеть, – отмечает Кокс в дневнике, – как эти японцы, мужчины, женщины и дети, одурманены травой; и ведь не прошло и десяти лет с тех пор, как ее впервые начали употреблять». В записи от 7 августа 1615 года он сообщает, что местный правитель запретил курение и приказал выкорчевать все посадки табака, но безрезультатно. Табак без особых усилий проник в японскую культуру. Никакой официальный запрет не смог это остановить.

Замечание Кокса о том, что не прошло и десяти лет с тех пор, как японцы начали употреблять табак, позволяет нам датировать появление растения в этой стране примерно 1605 годом. Однажды оказавшись в Японии, табак шагнул дальше – в Корею. Переход был стремительным, если судить по комментарию голландца, потерпевшего кораблекрушение у тех берегов в 1653 году. Когда он удивился, увидев курящих местных жителей, ему объяснили, что они курят nampankoy, или «растение nambano (natnban, «южный варвар», как японцы называли португальцев), уже на протяжении полувека. На третьем этапе табак проник из Кореи в Маньчжурию. Маньчжуры так быстро стали заядлыми курильщиками, что французский миссионер в XIX веке счел курение одним из «обычаев», которые маньчжуры привили китайцам. Хунтайджи, правивший маньчжурами за десятилетия до завоевания ими Китая, был недоволен тем, что этот обычай укоренился среди его людей. Когда в 1635 году хан узнал, что его солдаты продавали свое оружие, чтобы купить табак, он тотчас ввел запрет на курение.

Хунтайджи не единственный правитель, обеспокоенный экономическими последствиями курения, и не самый неэффективный в борьбе с пагубной привычкой. Двумя годами ранее султан Мурад IV объявил вне закона производство, продажу и потребление табака (а также кофе) по всей Османской империи, ужесточив прежние запреты и карая за их нарушение как за тяжкое преступление, но это никак не подействовало на его солдат. Годом раньше датский король Кристиан IV запретил ввоз табака в Норвегию как вредного для здоровья его подданных продукта; 11 лет спустя он отменил запрет как не имеющий законной силы. Хунтайджи сделал то же самое двумя годами ранее. Султан Мурад свой указ так и не отменил, хотя его смерть в 1640 году означала, что запрет перестал действовать раньше, чем в Норвегии и Маньчжурии.

Последним этапом на третьем маршруте был транзит из Маньчжурии на северо-восток Китая, прежде всего в Пекин. Там табак был известен как «южная трава», хотя его прибытие через северо-восточную границу заставило некоторых китайцев думать, что это растение родом из Кореи. К 1637 году в Пекине по самым выгодным ценам продавали два вида табака – фуцзяньский и маньчжурский. Именно здесь Янь Шикую» подхватывает нить рассказа, и появление пустынных рябков вызывает его подозрение, что курение связано с маньчжурской угрозой на границе. Таким образом, третий маршрут представляет собой цепочку звеньев: всемирная империя португальцев, простирающаяся от Бразилии через Гоа в Индии вплоть до Японии; региональная торговая сеть из Японии в Корею; система обмена внутри Корейского полуострова с доставкой товаров до самой Маньчжурии; трансграничная торговля между Маньчжурией и Китаем, которая позволила маньчжурам благодаря прибыльной торговле табаком и другими товарами, такими как золото и женьшень, профинансировать окончательное завоевание Китая в 1644 году.

Европейцы XVI века размышляли, что это за новое и непонятное явление – табак. Китайские писатели XVII века бились над той же проблемой.

Взять хотя бы Яо Лю, малоизвестного писателя, чья «Книга росы» – ныне большая редкость. В первой половине книги Яо излагает свои взгляды на древние материи; в конце он размышляет о современных вещах, и именно там мы находим рассуждения о danbagu. Яо полагает, что его читатель не осведомлен о курении, поэтому объясняет; «С помощью огня вы поджигаете полную чашу табака, затем подносите трубку ко рту. Дым проходит через черенок трубки и попадает вам в горло». Эффект от вдыхания дыма он сравнивает с опьянением, ссылаясь на другое название danbagu – «опьяняющий напиток с золотой крошкой». Он считает местом происхождения табака филиппинский остров Лусон, а Мун Харбор с портом Чжанчжоу – пунктом его ввоза. Яо отмечает, что фермеры Чжанчжоу научились выращивать табак так хорошо, что «теперь здесь его больше, чем на Лусоне, поэтому они отправляют его туда для продажи». Однако заядлые курильщики чувствовали, что местный табак не идет ни в какое сравнение с лусонским, – точно так же, как филиппинцы ставили свой табак ниже американского, а англичане считали свой слабее виргинского. В Китае фуцзяньский табак считался лучшим. «Люди в долине Янцзы и внутренних районах провинции Хунань выращивают эту культуру, – сообщает другой китайский писатель, – но их растениям не хватает желтого оттенка и тонкости листьев табака Фуцзяни». Тем не менее даже этот второсортный табак находил свой рынок сбыта.

Не всем китайским интеллектуалам пришлась по душе идея о том, что столь замечательное растение может иметь чужеземные корни. Некоторые хотели думать, что оно всегда произрастало в Китае, поэтому тщательно изучали обширные записи прошлого – культурное хранилище здравого смысла, – надеясь обнаружить, что табак все-таки был китайским продуктом. Поэт-художник By Вейе не был согласен с распространенным мнением о том, что «в древние времена о курительном растении ничего не слышали». Он нашел в официальной истории династии Тан фразу о «священном огне» и привел ее в доказательство того, что китайцы курили уже в IX веке. Мода на курение в XVII веке стала просто возрождением обычая. Конечно, это было заблуждением, но так Bу пытался примириться с иностранным происхождением табака – пытался, по сути, отрицать реальность транскультурации, полагая, что практика курения – исконно китайская.

Более эффективный способ найти табаку в Китае законную культурную нишу заключался в том, чтобы дать ему место в китайской медицине. В конце концов, эта трава способна оказывать мощное воздействие на организм, так почему бы не включить ее в существующую систему медицинской ботаники? Яо Лю считал, что табак «может блокировать малярийные испарения». Он также сообщил, что втирание в кожу головы кашицы из табачных листьев избавляет от вшей. Фан Ичжи признавал, что табак обладает лекарственными свойствами, хотя и опасался, что его высушивающие свойства небезопасны. «Его можно применять для удаления сырости, – допускает он, – но при длительном употреблении он обжигает легкие. Другие лекарства в большинстве случаев не оказывают такого эффекта. Те, кто страдает от табачного отравления, внезапно извергают желтоватую жидкость и умирают».

Самую раннюю и точную медицинскую оценку воздействия табака дает влиятельный врач и писатель начала XVII века из Ханчжоу Чжан Цзебинь. Классифицируя это новое растение, он ошибочно решил включить табак в свою фармакопею наряду с растениями, произрастающими в болотистых условиях. Чжан нумерует записи в своей книге, и абзац о табаке появляется между записями «77» и «78» под заголовком, который можно трактовать как «77+». Чжан начинает с описания вкуса и свойств табака. Затем сообщает, какие недуги может излечить табак и при каких состояниях его следует избегать. Он ссылается на свои записи об орехе бетель, отмечая, что оба растения вызывают привыкание, особенно среди южан, но орех бетель более мягкий и лучше подходит для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта.

Чжан признается, что пробовал табак, как и подобает настоящему ученому-экспериментатору. Однако он не стал энтузиастом курения. Чжан оценил вкус как едкий, а ощущение, возникающее после нескольких затяжек, описывает как разновидность опьянения, не доставляющего удовольствия. Он обнаружил, что эффект длится довольно долго. Тем, кто хочет избавиться от дурмана, Чжан советует нить холодную воду или принимать очищенный сахар. Это сильные вещества «инь», которые могут противодействовать мощному «ян» табака. Чжан допускает, что в умеренных дозах табачный «ян» помогает организму избавиться от мокроты, устранить застойные явления, согреть внутренние органы и ускорить кровообращение. Однако переизбыток зелья принесет больше вреда, чем пользы, хотя этим табак ничем не отличается от любого другого лекарственного растения.

Табак постепенно избавился от связанных с ним причудливых предубеждений – фармакологических и ботанических, забылись и мрачные предсказания о рвоте желтоватой жидкостью. После того как запрет отменили, в Китае закурили все поголовно. Дун Хан, шанхайский эссеист конца XVII века, размышляет, как это произошло. Дун отмечает, что до 1640-х годов за пределами провинции Фуцзянь курили только один или два процента людей. Однако впоследствии курение распространилось по всей дельте Янцзы, сначала в городах, а затем и в деревнях, поначалу среди мужчин, потом и среди женщин. Согласно этикету гостям при встрече предлагали закурить. Ду не отвечает на вопрос, почему так вышло, молчит он и о том, стал ли сам курильщиком. Он лишь недоумевает: «На самом деле никто не знает, почему люди меняют свои обычаи».

Другие авторы делятся похожими наблюдениями о быстром распространении курения среди всех классов, возрастов и обоих полов. Как выразился один фармаколог, «среди тех, кто находит удовольствие в курении, нет различия между высоким и низким статусом, между мужчиной и женщиной». Даже очень юные создания, особенно в провинции Фуцзянь, приобщались к вредной привычке. Европейцы, посещавшие Китай в XIX веке, поражались при виде девочек восьми-девяти лет, которые носили трубки и табак в карманах и сумочках. Если они сами еще не курили, то, по крайней мере, обзаводились аксессуарами, необходимыми, чтобы казаться взрослыми.

Женщины из высшего общества тоже увлекались курением. О необычных привычках элегантных женщин мы узнаем из наблюдения, сделанного писателем XVIII века. Он рассказывает об обычаях элиты Сучжоу, оживленного торгового и культурного центра в дельте Янцзы. Оказывается, знатные дамы Сучжоу курили с самого утра до поздней ночи. Учитывая плотный график их светской жизни, привычка к курению влияла на то, как проходил их день, особенно утренние часы. Автор пишет, что элегантные женщины Сучжоу отказывались вставать с постели, пока не выкурят несколько трубок табака. Поскольку это затягивало долгую, но необходимую процедуру укладки волос и макияжа перед выходом из дома, они приказывали своим служанкам делать им прически во время сна. Так они могли выкроить время для утреннего курения в постели. Довольно трудно представить себе такую сцену.

Китайские женщины, возможно, курили так же самозабвенно, как и мужчины, но считалось, что их тела устроены по-другому. Эффект от курения напрямую связан с физиологическими различиями между мужчинами и женщинами. Обладая энергией «ян», мужчины лучше приспособлены выдерживать жар при курении. «Ян» их тела противодействовал «яну» табака. Влажная женская энергия «инь» могла пострадать от нагревательного эффекта такого большого количества «ян». Женщине нужно было защитить себя от естественного избытка «ян», возникающего при курении. Строго говоря, проблема заключалась не только в гендерной принадлежности; врачи давали тот же совет пожилым мужчинам с ослабленным природным «ян». «Ян» табака можно было уменьшить, втягивая дым через удлиненный чубук. Китайская трубка была похожа на трубки коренных американцев, как и ранние образцы трубок в Европе, но чубук китайских трубок становился все длиннее и длиннее, и это очень усложняло процесс курения для женщин. Поэтесса XVIII века, известная только как Жена мастера Лю, шутит о неудобстве курения такой трубки в своей гардеробной:

 
На моем туалетном столике
Слишком тесно такой длинной трубке;
Я беру ее в руки, и она рвет бумагу на окне,
Я ловлю лунный свет и впускаю его к себе.
 

Смягчить жар табака можно было и охлаждением дыма путем пропускания его через самое инь-сущее вещество – воду, отсюда и привлекательность кальяна. В отличие от кальяна Османской империи, водяная трубка в Китае предназначалась исключительно для женщин. Искусно изготовленная водяная трубка даже стала признаком элегантной женщины. К XIX веку ни одна модница не снизошла бы до того, чтобы затянуться трубкой с обычным чубуком. Такие трубки курили исключительно мужчины и представители низших классов. Тот же механизм моды заработал, когда в начале XX века появились фабричные сигареты и началась их затяжная борьба с трубками. Мужчина мог бы затянуться сигаретой, но женщина здорово рисковала. Однако к 1920-м годам искушенную горожанку уже не застали бы за курением трубки. Она осталась уделом деревенских старух.

Женщины впустили привычку к табаку в свою жизнь, так же поступали и мужчины. Люди благородного происхождения особенно тщательно следили за тем, чтобы их курение соответствовало требованиям светской жизни. Пристрастившись к табаку, они хотели, чтобы курение рассматривалось как часть привычек джентльмена, а не простолюдина. Учитывая, что вокруг уже курили все, не сразу стало понятно, как этого добиться. Но постепенно был выработан набор обычаев, придающих курению налет особой изысканности. Для начала нужно было покупать табак дорогих марок – считалось, что именно цена отличает знатока от обычного потребителя. Однако этого барьера между элитой и простонародьем было недостаточно, поскольку любой, у кого водились деньги, но отсутствовал вкус, мог войти в элитарный круг. Курение следовало обставить ритуалами, которые отличали бы элегантного джентльмена от богатого мужлана. Благородные люди должны были демонстрировать свое пристрастие к табаку иначе, чем обычные курильщики.

Самовыражение с помощью табака стало признаком хорошего тона. Элегантные мужчины, заявлял один из светских хроникеров, «не могут обойтись без курения даже ненадолго, и до конца своей жизни они никогда не устанут от этого». Зависимость считалась не физическим недостатком, как мы считаем сегодня, а признаком страстного ума. Джентльмен курил не только потому, что ему это нравилось; всем нравилось курить. Он курил, потому что чувствительная натура превращала его в уапке, «гостя табака» или «раба табака». Утонченный мужчина воспринимал желание курить как достойное уважения побуждение, то, без чего не могла обойтись его чистая душа. Нам это покажется высокопарным объяснением того, что мы называем никотиновой зависимостью; но для китайской элиты это значило нечто большее. Это был признак социального статуса, глубоко укоренившийся в особых культурных нормах позднеимперского Китая.

Вокруг этой потребности выросла элитарная культура курения, к воспеванию которой были привлечены поэты. С XVI и XVII веков сохранились сотни стихотворений о табаке. Известный поэт Шэнь Дэцянь сочинил целый цикл таких стихов, в которых курение предстает как самое утонченное удовольствие и элегантнейшее развлечение совершенно недоступное пониманию простолюдинов. Если (последние и фигурируют в строках, то только как слуги, но никогда как курильщики. Вот как он описывает свою трубку из слоновой кости:

 
Через трубку я втягиваю огненный пар,
Из груди моей рвутся белые облака.
Служитель убирает пепел,
Приносит вино, чтобы усилить опьянение.
Я зажигаю пламя, чтоб почувствовать вкус,
И даю ему прогореть в слоновьем бивне.
 

Дым, в свою очередь, дарует поэту образ, связывающий курение с облаками, небесным царством даосских бессмертных и даже с космосом, – все это далеко за пределами обычного человеческого опыта. Другой поэт сравнивает табачный дым с благовониями перед алтарем предков:

 
От табака исходит манящий душу аромат:
По всей стране в любое время года растят эту траву.
Смешно подумать, что в былые времена люди знали лишь обычные листья,
А теперь я наблюдаю, как изливается из тебя мир дыма и облаков.
 

Эти стихи вошли в антологию поэзии и прозы, полностью посвященную теме курения. Сборник составил в XVIII веке Чэнь Цун, праздный дворянин, проживавший к западу от Шанхая. У Чэня была репутация поэта, но широкую известность ему принесла книга «Руководство по табаку». Курение было главной страстью его жизни, и доступно объяснить эту страсть он мог лишь воображаемой связью с прошлой жизнью. Он размышляет о том, что когда-то наверняка был буддийским монахом и «зажигал благовония в прошлой жизни», вот почему его тянет вдыхать горящие испарения в жизни настоящей. Он составляет антологию творчества выдающихся поэтов, таких как Шэнь Дэцянь, но включает и стихи, которые заказал своим друзьям специально для этого сборника. Один друг откликнулся на его приглашение, описывая Чэня («моего гостя»), пришедшего к нему домой. Разумеется, вежливость требует, чтобы он предложил визитеру закурить:

 
Коробка с табаком ждет гостя моего,
Он благородный человек и знает все, что у меня на сердце.
Цветы поэзии цветут в нем с малолетства,
Теперь плывут из дыма наших трубок стихи о табаке.
 

Если Чэнь Цун прославился как литературный летописец курения, то Лу Яо зарекомендовал себя как судья в вопросах вкуса. Его «Руководство по курению» 1774 года представляет собой пособие, посвященное курительным практикам, и азбуку элегантного курения. «В наши времена вы не найдете ни одного некурящего благородного человека. – заявляет Лу. – Без спиртного и еды они еще могут обойтись, но без табака не проживут и дня». Поскольку курили все поголовно, было важно, чтобы джентльмен отличался манерой курения от деревенского жителя. Курение было частью личности, и с его помощью нужно было подчеркнуть социальный статус Таким образом, в своей книге Лу ассоциирует курение с элегантностью. Он составляет список правил поведения при курении-, когда курить уместно, а когда это табу; когда следует сдерживать желание закурить, а когда можно дымить без оглядки. Он отмечает, что «даже у женщин и детей в руках трубки», но инструкции составлены не для них. Они предназначены для людей его круга.

Лу упоминает определенные случаи, когда не возбраняется закурить: после пробуждения, после трапезы и при приеме гостей. Он также выступает за курение как стимулятор писательской работы, что практиковали многие его современники. «Когда вы смачиваете чернила и облизываете кисть, сочиняя стихи, и просто не можете отпустить мысли на волю, напевайте в тихой медитации и вдыхайте немного хорошего табака: это принесет облегчение». Однако в некоторых ситуациях курение совершенно недопустимо: при прослушивании струнной музыки, созерцании цветущей сливы, выполнении ритуальной церемонии. Лу напомнил своим читателям, что курение определенно неуместно, когда вы предстаете перед императором. Нельзя отвлекаться на курение и в пылу любовных утех с «красивой женщиной», под которой он подразумевал отнюдь не жену.

Книга Лу полна практических советов. Не курите во время езды верхом. Можно заткнуть кисет с табаком и трубку за пояс, чтобы закурить сразу по прибытии на место, – если забудете взять с собой табак, это может впоследствии поставить вас в неловкое положение, – но не закуривайте, пока не слезете с лошади. Точно так же не стоит закуривать во время прогулки по опавшим листьям или возле вороха старой бумаги. Лу дает и полезные рекомендации по этикету. Не курите во время откашливания мокроты или при одышке. Если вы пытаетесь раскурить трубку, а она не поддается, просто отложите ее в сторону. Другими словами, не позволяйте курению портить впечатление о вас. И напоследок стратегический совет для тех, кто утомлен общением. Если в доме гость, которого вы предпочли бы выпроводить, не вынимайте табак Иначе гость задержится еще на какое-то время.

Элегантная привычка к утонченному потреблению неожиданно трансформировалась в XIX веке в нечто непредсказуемо иное: опиумную зависимость. Мак, из которого получают опиум, имел, как и табак, иностранное происхождение, хотя давно использовался в Китае как дорогое лекарство для облегчения целого ряда недугов – от запоров и спазмов в животе до зубной боли и общей слабости. Однако его не курили, а принимали в виде таблеток или тонизирующего средства. Значительное количество опиума под безобидным названием «лекарство из гибискуса» поступало в императорский дворец во времена позднего правления династии Мин, где он использовался из-за своих лечебных свойств, а не как рекреационный наркотик Учитывая понимание, что любое снадобье, попадающее в организм, влияет на самочувствие, грань между лекарством и наркотиком не была четко проведена.

На рубеже XVII века голландцы начали ввозить опиум из Индии в Юго-Восточную Азию, где продавали его как стимулятор настроения, используемый, в частности, для поднятия боевого духа в войсках. Считалось, что опиум наделяет солдат бесстрашием. Королю Тернате, одного из Островов пряностей, который владел огромными плантациями гвоздики, VOC в 1605 году преподнесла в дар порох и шесть фунтов опиума, чтобы склонить его к торговым отношениям. И порох, и опиум могли пригодиться в войнах против его противников. Когда десятью годами позже мусульмане на юге Филиппин сражались с испанцами, рассказывали, что наемник, посланный убить испанского командира, проявил чудеса храбрости, приняв опиум перед выполнением задания.

Потребление опиума расширилось, только когда его соединили с веществом, способным доставлять наркотик в приятной на вкус форме, и этим веществом оказался все тот же табак. Замачивание листьев табака в растворе, полученном из сока опийного мака, позволяло создать гораздо более крепкую курительную смесь. Этот «подправленный» продукт назывался мадак, и его использовали больше как сильнодействующую версию табака, чем как наркотик. Эта практика зародилась среди китайцев, торговавших с голландцами на Тайване, где те ненадолго обосновались до 1662 года. Оттуда она проникла в Китай. Чэнь Цун предположил, что продукт доставляли тем же маршрутом, что и табак, через Мун Харбор из Манилы, но заслуга во внедрении наркотика принадлежит скорее голландцам, чем испанцам, – еще одна ниточка в паутине Индры XVII века.

Опиум и табак имели две общие черты. Обе смеси курили, и обе попали в Китай из далеких мест через руки иностранцев. Лу Яо и Чэнь Цун решили, что этого достаточно, чтобы оправдать включение опиума в свои руководства по) табаку, хотя к концу XVIII века опиум уже не курили как мадак. Его употребляли самостоятельно, поджигая маленькие комочки в чаше курительной трубки, наклоненной над масляной лампой, а затем вдыхая дым через мундштук. Современный способ употребления опиума обрел свою форму.

Из того, что Чэнь Цун узнал об опиуме, – он был не просто более сильнодействующей формой табака. Чэнь подчеркивает это, цитируя анонимное описание опиумного опьянения как «царства совершенного счастья»: «Как мне описать прелести опиума? Его запах ароматный, вкус сладковатый, и он хорошо справляется с утомленным духом и меланхолией. Как только я ложусь и опираюсь на подлокотник, чтобы вдохнуть опиума, мой дух возрождается, голова проясняется, а зрение становится острее. Затем моя грудь расширяется и возбуждение удваивается. Через некоторое время мои кости и сухожилия чувствуют усталость, а веки тяжелеют. В этот момент я взбиваю подушку и лежу в полном покое, ни о чем не заботясь», – на что Чэнь скептически отвечает: «О, неужели?». Лу Яо тоже с подозрением относится к этой сильнодействующей форме «дыма». Он даже воскрешает призрак смерти от курения, отвергнутый китайской табачной мудростью столетием ранее.

В опиумное «царство совершенного счастья» многие китайцы отправились во время следующей великой волны глобализации, в XIX веке, когда английские торговцы привезли опиум из Индии в Китай, чтобы компенсировать дефицит торгового баланса, возникший из-за покупки большого количества чая (они также начали разбивать чайные плантации в Индии, чтобы сократить расстояние и, следовательно, стоимость транспортировки). Китайские торговцы продавали в розницу этот прибыльный товар, распространяя по всей стране. Опиум проникнет во все слои общества, точно так же, как табак, но вызовет гораздо более тревожную транскультурацию, которая до сих пор преследует китайцев в воспоминаниях об их прошлом и служит вечным символом виктимизации Китая Западом.

Успешное проникновение опиума в культуру Китая иллюстрирует стихотворение, в котором используются все стандартные даосские тропы табачной поэзии для одомашнивания наркотика. Стихотворение опубликовано в небольшой брошюре под названием «Сборник соболезнований», предлагающей поэтические выражения скорби в связи со смертью друга. Каждое послание составлено в соответствии с конкретным случаем. Стихи в последнем разделе объединены причиной смерти. Стих, связанный со смертью от передозировки опиумом, показывает, насколько глубоко вкус к наркотику укоренился в культуре, которая его приняла:

 
Глотая рассветный туман и выпивая морские испарения, он
безучастен был [к порицанию];
Стручками опиума и благовониями он доказал, что стал
бессмертным раньше своего часа.
Он запечатал свои белые кости опиумной пастой,
И все же он никогда не останется без лампы, которая освещала бы
Желтые Источники [Ад].
Полагаясь на трубку с опиумом, он сделал все, чтобы
осмыслить свою судьбу.
Посреди огня и дыма он высказал свои последние мысли.
Взмыв выше журавля и оседлавши ветер, куда теперь он делся!
Он просто улетел вслед за потоком дыма, достигнув Западных Небес.
 

Романтика опиума давно исчезла. Между тем долгая эра глобального табакокурения стремительно приближается к концу. Но следует помнить, что мы отвернулись от курения совсем недавно. Тогда, в 1924 году, табак не считали чем-то достойным осуждения, и уж тем более никто не думал от него отказываться.

Немецкий эрудит Бертольд Лауфер в том же году опубликовал свой памфлет об истории табака в Азии, завершив его восхвалением курения. «Из всех даров природы табак остается самым мощным социальным фактором, самым эффективным миротворцем и величайшим благодетелем человечества. Он породнил весь мир и объединил его общей связью. Из всех предметов роскоши он самый демократичный и самый универсальный; он внес значительный вклад в демократизацию мира. Само слово проникло в языки всех народов земного шара, и его понимают везде». Хотя сегодня курильщиков все еще сотни миллионов по всему миру, мы больше не разделяем бравурного оптимизма таких заявлений. Удовольствие и здоровье теперь идут в разных направлениях.

Однако по мере того как в XVII веке росло мировое сообщество курильщиков, они не стеснялись выражать свой восторг по поводу того, что открыли для себя прелести табака, забывая упомянуть о расплате за это удовольствие. Одним из самых ярких и неожиданных проявлений восторга стал табачный балет, исполненный жителями итальянского Турина в 1650 году. Первый акт балета открывает труппа горожан, одетых в местные костюмы, они танцуют и поют хвалу Богу за то, что он даровал человечеству такую чудесную траву. Возможно, драматург почерпнул идею для этой сцены из иллюстраций индейских обычаев в книгах об Америке, популярных у европейских читателей. Экзотические публичные демонстрации обычаем коренных американцев сами по себе были в моде, особенно если находились настоящие туземцы для их исполнения. Йохан Мауриц, сколотивший состояние на плантациях в Бразилии и пустивший его на строительство роскошной резиденции в Гааге, где ныне находится музей Маурицхёйс, включил в церемонию открытия дворца танец Одиннадцати бразильских индейцев на мощеной площади перед зданием. Во втором акте табачного балета появляется еще одна труппа горожан. Они одеты в костюмы разных народов мира. Конечно, для пантомимы требовалось, чтобы кто-то был в китайском костюме. На тарелке ван Мертена изображен курящий китаец, так что наверняка хоть один из них был и в туринском балете. В заключительной сцене представители мировых культур дружно направляются в Школу курения, где садятся в кружок и умоляют первую труппу рассказать им обо всех достоинствах табака.