Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Бонтеке и его люди бежали обратно в море на своих спасательных шлюпках и в конце концов встретили голландское судно, которое доставило их в Батавию. Там они получили работу на кораблях VOC, которые ходили в Юго-Восточной Азии. Тремя годами позже, в июне 1622 года, Бонтеке принял участие в неудачной атаке голландцев на Макао, в ходе которой ядро из пушки Джакомо Ро попало точно в цель и подожгло вражеские бочонки с порохом. Взрыв, как деликатно выразился Бонтеке, «поставил наших людей в затруднительное положение». Не сумев захватить город, голландцы отступили и провели остаток лета в океане, блокируя португальцев и досаждая китайскому судоходству. VOC не смогла завладеть Макао, но смогла вынудить китайцев начать сепаратные торговые отношения в другой точке побережья – вот почему выжившие на Nossa Senhora da Gufa, севшей на мель три лета спустя, встретили столь враждебный прием со стороны ополченцев. Рыжеволосые преподали прибрежным жителям важный урою бойтесь европейцев.

Стычки, начавшиеся летом, продолжились и осенью. Четверо матросов и двое юнг с корабля Бонтеке находились на борту лодки, охранявшей захваченный китайский корабль, когда поднявшийся шторм выбросил их на берег. Они пережили крушение, но сумели сохранить свои аркебузы. Хотя промокшие ружья были непригодны для стрельбы, моряки угрожающе размахивали ими, чтобы отпугнуть любого, кто приблизится. На второй день пребывания на берегу им удалось раздобыть огонь в каком-то доме, чтобы снова зарядить ружья. Позже они наткнулись на берегу на полдюжины тел китайцев, застреленных другими голландцами, и у них по явились веские основания опасаться, что местные жители будут искать способ отомстить. Довольно скоро голландские моряки оказались в окружении, хотя толпа из осторожности держалась на расстоянии, просто наблюдая за ними. Для острастки голландцы выстрелили в воздух, чтобы те не под ходили ближе. Как они потом с некоторым удовлетворением сообщали, китайцы «были сильно напуганы» этим звуком, хотя, несомненно, встречали аркебузы и раньше. Моряки отметили, что китайцы «смотрели на них с изумлением». Эти голландцы, возможно, были первыми настоящими рыжеволосыми, которых когда-либо видели китайцы.

Местные были вооружены только ножами и никами и не горели желанием затевать сражение. Вместо того чтобы бросить вызов рыжеволосым, они решили, что безопаснее проявить благодушие. Китайцы указали им на деревенский храм и знаками дали понять, что их накормят. Голландцы были настороже, подозревая подвох. Но напрасно. Китайцы, должно быть, догадывались, что голодные мужчины ведут себя менее рационально, чем сытые. После еды голландцы спустились на берег в надежде привлечь внимание проходящего мимо голландского корабля. Им повезло, что не пришлось сражаться, поскольку «у них не осталось и четырех зарядов пороха». Они провели тревожную ночь на берегу, а поутру соорудили импровизированный плот и сбежали в море за спасением.

Этим шестерым посчастливилось пережить опасное приключение. Для обычных матросов шансы на выживание бывали невелики. Потери среди тех, кто служил под командованием Бонтеке, в течение зимы и весны следующего года, – не говоря уже о потерях среди китайцев, – ошеломляли. Хендрик Брюйс из Бремена скончался от отравленной китайской стрелы 24 января 1623 года. Клаас Корнелис из Мид-делбурга умер 17 марта. Следующей ночью потеряли Яна Герритса Брауэра из Харлема, назначенного вторым помощником менее чем за шесть недель до этого. Пожалуй, самый печальный случай произошел с молодым матросом, чье имя неизвестно, который погиб 19 апреля. Четырьмя днями ранее он выбрался из трюма захваченной джонки, привязанной к кораблю Бонтеке, чтобы помочиться за борт, и как раз в тот момент, когда его товарищи испытывали недавно установленную пушку. Ядро оторвало ему ногу. Четыре дня спустя корабельный хирург ампутировал конечность, чтобы остановить инфекцию, но бедняга умер в течение часа.

Тех, кому удалось не умереть, изматывали болезни и травмы. К концу срока службы Бонтеке в его команде еще оставались 90 человек, но едва ли половина из них была достаточно здорова, чтобы работать. Тем не менее и этого экипажа оказалось достаточно для последнего подвига Бонтеке у побережья Китая: перехвата китайской джонки, направлявшейся в Манилу с 250 пассажирами и грузом, предназначенным для торговли в Акапулько. Бонтеке захватил судно и весь груз, который, по его словам, стоил «многие тысячи», и доставил незадачливых пассажиров и команду на Пескадорские острова в Тайваньском проливе, где голландцам требовалась рабочая сила на строительстве укреплений для торговой базы. Китайские чиновники позже убедили голландцев покинуть эту базу и уйти в Тайвань. Однако рабочие не вернулись на родину, а были отправлены для продажи на невольничьем рынке в Батавии. Именно из-за такого рода пиратства, как рассказывал японский переводчик в Нагасаки, «всякий раз, когда китайские корабли, направляющиеся в Нагасаки, замечали на горизонте корабли рыжеволосых, они вели себя как мышь при виде кошки». Следуя доктрине Ост-Индской компании о том, что неотъемлемое право всех наций на торговлю оправдывает изъятие груза у тех, кто это отрицает, Бонтеке был одним из тех котов.

Не каждый голландец, оказавшийся на азиатском побережье, возвращался на свой корабль. Спустя четыре года после того, как Бонтеке захватил свою последнюю джонку, голландский моряк застрял за дальней северной оконечностью китайского побережья – на корейском острове Чеджу. О Яне Янсе Велтеври ничего не было слышно в течение 26 лет. В 1653 году корабль VOC «Спэрроухок» следовал с Тайваня в Нагасаки с грузом перца, сахара и 20 тысячами оленьих шкур. Мощный шторм, захвативший корабль на пять суток, сбил его с курса и понес к острову Чеджу. Из 64 членов экипажа 36 человек выжили после крушения. О них тоже ничего не было слышно до тех пор, пока восемь из тридцати шести не добрались по морю до голландского форпоста в Нагасаки 13 лет спустя. Они-то и сообщили, что голландец по имени Велтеври живет в Корее вот уже 39 лет.

Велтеври отправился в Алию на борту «Голландии» Но приходе в Батавию в июле 1624 года он нашел работу на небольшом корабле «Оуверкерк». Поскольку в этот период ни одно судно голландской постройки с таким названием не выходило из Голландии, «Оуверкерк», вероятно, сошел с верфи в Батавии для внутриазиатской торговли. В июле 1627 года корабль следовал с Тайваня в Нагасаки, когда у него перед носом замаячила китайская джонка, направлявшаяся в Мун Харбор на побережье Фуцзяни: еще одна мышь, попавшая в лапы другой кошки. Джонка перевозила сто пятьдесят пассажиров обратно в Фуцзянь после торгового сезона в Маниле, нагруженная американским серебром. Безоружная, она была легкой добычей. Голландский капитан доставил половину китайских пассажиров на «Оуверкерк» и пересадил шестнадцать своих матросов на джонку для охраны. План состоял в том, чтобы вернуться на Тайвань, разгрузить джонку, а незадачливых пассажиров переправить на юг, в Батавию, в качестве рабов. Когда разразился шторм, кошка потеряла мышку прежде, чем корабли достигли Тайваня. Капитан «Оуверкерка» оставил надежду отыскать свою добычу и вместо этого последовал на юг, чтобы поохотиться на португальские корабли, направляющиеся в Японию. Если не удалось украсть американское серебро с китайской лодки, ничто не мешало ему украсть китайские шелка у португальцев. Довольно скоро конвой из пяти португальских кораблей оказался в зоне досягаемости. Капитан не знал, что все пять были оснащены и вооружены для боевых действий и маскировались под обычные суда, чтобы заманить ничего не подозревающих голландцев в западню. Атака «Оуверкерка» возымела обратный эффект. Капитан и его команда из 33 человек были захвачены в плен, а судно отбуксировано в Макао для публичного сожжения.

Джонку, захваченную «Оуверкерком», унесло ветром в противоположном направлении и прибило к южной оконечности Кореи. Трое голландцев, включая Велтеври, сошли на остров Чеджу, чтобы найти пресную воду. Пока они искали ее, китайцы, оставшиеся на борту, снова завладели своей джонкой и уплыли, бросив тех, кто сошел на берег. «Пират», как называет его современный историк, реконструировавший историю Велтеври, «пал от рук своих жертв».

Велтеври, должно быть, легко нашел контакт с корейцами, потому что те не только не обезглавили его, как это проделали китайцы с некоторыми пассажирами «Путеводной», но и наняли на работу, оценив его технические навыки. Правда, с единственным условием: ему нельзя было покидать страну. Ему пришлось смириться с тем, что он оказался в Корее навсегда Двое его товарищей по несчастью погибли, отражая маньчжурское вторжение в 1635 году, но Велтеври выжил и действительно процветал как королевский оружейник. Аркебузы, которыми были вооружены корейцы, задержавшие экипаж «Спэрроухока», вполне могли быть изготовлены под его руководством.

Велтеври не просто приспособился к новым обстоятельствам: в Корее он усердно работал, поднялся по служебной лестнице, женился на кореянке, и у них родились дети, которым было поручено продолжить дело отца-оружейника. К тому времени, когда «Спэрроухок» потерпел крушение у берегов Чеджу, Велтеври уже 26 лет как говорил и, возможно, даже читал на корейском языке. Он так долго не говорил по-голландски, что, столкнувшись с моряками-соотечественниками, с трудом подбирал слова. Как позже записал один из выживших членов экипажа «Спэрроухока», они были удивлены, что «мужчина в возрасте 58 лет, сколько ему тогда было, мог настолько забыть свой родной язык; поначалу мы с трудом понимали его, но следует отметить, что за месяц он разговорился». Велтеври так далеко зашел в преодолении языкового барьера с принимающей культурой, что ему было нелегко вернуться обратно, когда в этом возникла необходимость. Возможно, он выучил и другие азиатские языки, поскольку на нем кроме прочего лежала ответственность за иностранных моряков и рыбаков – в основном японских и китайских, – которых прибивало к берегу. На самом деле он руководил голландскими моряками со «Спэрроухока» на пару с китайским сержантом, и они вполне могли общаться друг с другом вовсе не на корейском языке.

Велтеври настолько глубоко интегрировался в корейское общество, что корейцы со временем стали принимать его за своего. Корейский чиновник, который представил его выжившим со «Спэрроухока», рассмеялся, когда они выразили восторг по поводу встречи с голландцем. «Вы ошибаетесь, – сказал им чиновник, – потому что он коразиат». Велтеври, возможно, выглядел голландцем в глазах земляков, но для корейцев он им не был. Голландцы едва ли могли представить себе такое преображение. Когда-то его приход в Корею был вынужденным, но к тому времени, когда «Спэрроухок» разбился у побережья, Велтеври уже не хотел покидать новую родину. Он достиг положения гораздо более высокого, чем мог достичь дома, и в благополучии дожил до 70 лет, окруженный сыновьями. Его жизнь как корейца сложилась гораздо лучше, чем могла бы стать у вернувшегося на родину голландца.

Выжившие с корабля «Спэрроухок» были поражены, когда во время своей первой беседы с корейским королем узнали, что им не разрешат вернуться на голландскую факторию в Японии. Возвращение жертв кораблекрушения было нормой в Европе, и они ожидали, что такие же правила соблюдаются в Азии.

«Мы смиренно умоляем Ваше Величество, – обратились голландские моряки к королю через Велтеври, – поскольку наш корабль потерпел крушение во время шторма, отправить нас в Японию, чтобы при поддержке голландцев мы могли однажды вернуться на родину, к своим женам, детям и друзьям».

«Не в обычаях Кореи позволять чужеземцам покидать пределы королевства, – ответил король. – Вы должны смириться с тем, что закончите свои дни в моих владениях. Я обеспечу вас всем необходимым». Король не видел причин изменять стандартную процедуру, поскольку опасался, что иностранцы, покинувшие Корею, увезут с собой важную информацию, которая в будущем может быть использована против его королевства.

Затем король возомнил себя этнологом и приказал им исполнить голландские песни и танцы, чтобы он мог воочию увидеть европейскую культуру. После представлен им он выдал каждому по комплекту одежды «по их моде», как выразился один из выживших, и назначил их служить в королевской охране. Отныне им предстояло жить как корейцам. Некоторые научились хорошо говорить на корейском языке, но большинство были недовольны своим новым положением. Спустя два года штурман и артиллерист обратились к маньчжурскому послу, посетившему Корею, с просьбой отвезти их обратно в Китай, откуда, как они понимали, их могли бы вернуть на родину. Корейцы, узнав об этом, остались непреклонны и сделали все, чтобы им помешать. Они подкупили маньчжурского посла, чтобы тот вернул двух голландцев, и бросили их в тюрьму, где они в конце концов умерли. Спустя 11 лет после этого инцидента еще восемь человек, не желая мириться со своим пожизненным заключением, сбежали на лодке в Японию. Это они рассказали миру историю Велтеври, считавшегося пропавшим в море.

Еще восьмерым из команды пришлось доживать свои дни «коразиатами». Среди них был моряк по имени Александр Воске, человек, сменивший несколько обличий, прежде чем застрять в Корее. Он начал свою жизнь как шотландец, возможно, как выходец из сообщества шотландских эмигрантов во Франции; затем отправился на поиски работы в Нидерланды, где сменил имя на Сандерта Баскета; спустя время отбыл в Азию в качестве корабельного стрелка на судне VOC. В конце концов он оказался в Корее, где ему, видимо, пришлось взять еще одно имя, на этот раз корейское. Боске/Баскет умудрился побывать шотландцем, французом, голландцем и корейцем. Скольким еще «голландцам» со «Спэрроухока» пришлось утратить свою национальную идентичность?

Велтеври вовсе не собирался пускать корни на корейской земле. Поначалу у него и в мыслях не было оставаться там, хотя со временем он принял подданство страны, в которую попал Китай, как мы уже видели, вел такие дела по-другому. Адриано де лас Кортесу и выжившим с «Путеводной» разрешили вернуться на родину, после того как с них сняли подозрения и пиратстве. Но были и другие европейцы, которые въезжали в Китай с намерением остаться: миссионеры.

Существовало два способа поселиться в Китае навсегда. Можно было обратиться за разрешением к региональным властям, что успешно делали иезуиты начиная с 1580-х годов. С обеих сторон имелось понимание, что, въезжая по собственной воле, человек соглашался остаться в Китае до конца своей жизни. С точки зрения китайцев, единственной причиной, по которой иностранец приезжал, а затем уезжал, был шпионаж. А еще в Китай можно было проникнуть тайком, что и практиковали миссионеры доминиканского ордена в 1630-х годах. Эти два пути в Китай – через «парадную дверь» Макао (маршрут иезуитов) и через «черный ход» вдоль побережья Фуцзяни (маршрут доминиканцев) – оказались теми же, по которым табак впервые попал в Китай.

Стратегия иезуитов в работе с властями Китая основывалась на надежде, что их поддержка выльется в открытую терпимость и публичное признание. Самым успешным из ранних иезуитов был итальянский миссионер Маттео Риччи, который прибыл в Китай из Макао в 1583 году. За десять лет Риччи привел в соответствие с местными требованиями свои речи и поведение, свыкся с китайскими обычаями и верованиями, что позволило ему найти свой путь в элиту общества – и после 1604 года сотрудничать с Павлом Сюем в переводческих трудах. Их успех побудил иезуитов пойти по такому же пути – пути приспособления. Ко времени смерти Сюя в 1633 году по всей стране действовали около дюжины миссионеров-иезуитов.

Стратегия доминиканцев была диаметрально противоположной гибкой позиции иезуитов. Они подозревали, что уступчивость, как политическая, так и теологическая, ставит под угрозу целостность христианской доктрины. Доминиканцы предпочитали обходить стороной официальные органы и внедряться в местные сообщества, оставаясь незамеченными государством. Вот почему итальянец-доминиканец Анджело Кокки высадился на остров у побережья Фуцзяни во второй день 1632 года отнюдь не как очередная несчастная жертва кораблекрушения, мечтающая вернуться домой. Он сознательно намеревался закончить свое путешествие именно здесь, в Китае.

Анджело Кокки повезло, он добрался до Китая. По всем законам Кокки должен был умереть, не достигнув суши. Вместе со своей группой из 12 человек он сел на корабль, покидавший Тайвань. Кокки провел на острове три года, возглавляя миссию доминиканцев, основанную пятью годами ранее (испанцы вскоре покинули свой маленький плацдарм и оставили Тайвань голландцам). Хуан де Алькарасо, испанский губернатор Филиппин, попросил его начать торговые переговоры с китайским губернатором Фуцзяни Сюн Вэньцанем. Кокки с готовностью согласился, поскольку эта просьба давала ему долгожданную возможность поехать в Китай. Вероятно, мечта обратить китайцев в свою веру зародилась у него еще в 1610 году, когда тринадцатилетний флорентийский мальчик поступил послушником в доминиканский орден. Возможно, идея оформилась в течение следующего десятилетия учебы во Фьезоле и Саламанке, или когда он уехал из Кадиса в Панаму в 1620 году, или когда в 1621 году сел на корабль, направлявшийся из Акапулько в Манилу. План этот, несомненно, укрепился в нем к 1627 году, когда ему было приказано изучать фуцзяньский диалект в Кавите, порту Манилы, где в 1639 году были уничтожены все китайцы и, возможно, его бывший учитель.

30 декабря 1631 года Анджело Кокки отплыл на китайской джонке, следующей с Тайваня в Фуцзянь. В его многонациональную свиту входили собрат-доминиканец из Испании Томас де ла Сьерра, два испанских охранника, семеро филиппинцев, мексиканец и китаец-переводчик По слухам, они везли с собой подарки, припасы и серебро, это было слишком сильным искушением для матросов джонки. Команда не стала терять время даром. В первую же ночь в море они напали на чужеземцев, намереваясь убить всех и забрать их имущество. Пятеро филиппинцев, мексиканец и один испанец были убиты. Остальные отступили в каюту и забаррикадировались изнутри. Обе стороны провели следующий день в ожидании, у кого первого сдадут нервы. На другую ночь, в канун Новою года, джонку взяла на абордаж банда пиратов, которые выгребли весь груз, перебили команду и оставили лодку дрейфовать в море. Похоже, они не знали, что итальянец, китаец, двое испанцев и двое филиппинцев прятались под палубой, потому что наверняка заподозрили бы наличие серебра у иностранцев и убили бы за него.

Утром первого дня нового, 1632 года Анджело Кокки осторожно выбрался из каюты, где он и пятеро его спутников, двое из которых были ранены, просидели взаперти две ночи и один день. Они обнаружили, что их джонка дрейфует у берегов Фуцзяни и на ней никого нет, за исключением тел убитых, усеявших палубу. Им удалось дотащить джонку до острова, а оттуда местный рыбак переправил их на материк, возможно, из искренней жалости, хотя, скорее, потому, что получил лодку в обмен на помощь. Затем их перевезли в префектуру Цюаньчжоу, одного из портов, ведших торговлю с Манилой, откуда отправили дальше, к губернатору Сюну в Фучжоу, столицу провинции. Сюн вежливо принял Кокки, но не собирался ни предоставлять ему резидентство, ни вести открытый разговор о торговле. Вместо этого он сообщил о прибытии Кокки в Пекин и попросил дальнейших распоряжений. Губернатор также приказал задержать и казнить пиратов, взявших джонку на абордаж, – что и было сделано, несмотря на мольбу Кокки сохранить им жизнь.

Спустя четыре месяца суд вынес решение: прибывшие иностранцы должны быть отправлены обратно. Европейским миссионерам разрешалось въехать в Китаи лишь при соблюдении четырех условий, которым следовали иезуиты благодаря импровизациям Маттео Риччи: прибыть легальным путем, одеваться по-китайски, говорить на мандарине и вести себя в соответствии с китайскими нормами. Кокки провалился по всем пунктам (неужели его китайский был недостаточно хорош или диалект, который он выучил в Кавите, не понимали?), и ему было приказано покинуть страну. Выдача на Филиппины не входила в планы Кокки. Он хотел остаться в Китае, мечтал посвятить остаток своей жизни распространению христианства среди китайцев и не намеревался когда-либо возвращаться в Манилу, а тем более во Флоренцию.

В тот день, когда Кокки должен был сесть на судно, следовавшее в Манилу, его место занял японский христианин, пожелавший отправиться на Филиппины. Подмена была организована через Люка Лю, китайского христианина из Фуаня, соседнего уезда, где иезуиты уже основали миссию и привлекли десяток новообращенных. Что делал японский христианин в Фучжоу и как он одурачил власти – загадки без ответов, но уловка сработала. После подмены Лю вывез Кокки из столицы в Фуань, где вместе они принялись лепить из Кокки китайца, преображая его внешность и оттачивая диалект.

Кокки удалось остаться вне поля зрения властей провинции. Они бы арестовали и выслали его, если бы узнали, что он остался в Китае. Несмотря на это, он работал так открыто, что обратил в свою веру нескольких человек и построил две церкви. Он был настолько уверен в своем стремлении создать доминиканское присутствие в Фуцзяни, что в течение года вместе с последователями разработал план по контрабандной переправке большего числа миссионеров из Манилы, снова через Тайвань. На этот раз лодку снарядили и отправили из Китая с экипажем из четырех новообращенных китайцев, чтобы исключить любые неприятности. План сработал: в июле 1633 года Кокки приветствовал в Фуани двух испанских священников (один из них, Хуан де Моралес, ранее возглавлял провалившуюся миссию в Камбодже). Ничего из этого не удалось бы совершить без китайских сподвижников Кокки, и все же они не стали бы участвовать в таком рискованном деле, если бы монах не смог завоевать их доверие и преданность. Спустя четыре с половиной месяца тридцатишестилетний Анджело Кокки внезапно заболел. Он умер в том самом месте, где и намеревался закончить свою жизнь, хотя не так скоро.

Кокки, как и Велтеври, принял решение никогда не возвращаться домой. Оба они начали строить новую жизнь в новой культурной среде: один – как священник, другой – как работник королевскою арсенала. Но не только при таких обстоятельствах европейцы оказывались в чужих краях далеко за пределами Европы и принимали решение не возвращаться. Бывали и другие.

Корабль «Голландия», на котором Велтеври впервые от правился в Азию, в 1625 году возвращался в Европу с грузом перца. Двое из членов его экипажа в том рейсе предпочли сойти на полпути. Мы знаем о них потому, что по стечению обстоятельств капитаном корабля был не кто иной, как Виллем Бонтеке. И снова он стал притягивать несчастья, поскольку штормы потрепали «Голландию» во время плавания по Индийскому океану. Когда корабль достиг острова Мадагаскар, ему пришлось зайти в бухту Санта Люсия для ремонта и установки новой мачты.

Стоянкой на Санта Люсии регулярно пользовались голландские моряки, поэтому малагасийцы, живущие вокруг залива, были хорошо знакомы с европейцами. Бонтеке отправил своих людей на берег, чтобы «поговорить их с местными», – видимо, хотя бы одна сторона говорила на языке другой. Малагасийцы позволили им пришвартоваться и отремонтировать корабль и даже вызвались помочь доставить древесину, необходимую для изготовления новой мачты, из глубины острова на берег. Работа бок о бок сблизила с местными настолько, что в течение трех недель, проведенных командой в Санта Люсии, «мужчины часто уходили в поисках удовольствий». Как прямо выразился Бонтеке, «женщины охотно вступали в связь с нашими мужчинами». Единственной его заботой было, чтобы из-за частых отлучек моряки не отлынивали от работы, хотя он и понимал, что-половые сношения повышают их моральный дух. «Побывав с женщинами, – отмечал он, – они возвращались к своей работе кроткие, как ягнята». Налицо были явные свидетельства того, что это не первый случай, когда голландские моряки спали с местными женщинами. Бонтеке описывает малагасийцев как «в основном чернокожих», с волосами «кудрявыми, как овечья шерсть», но при этом добавляет, что «мы видели много детей с почти белой кожей и прямыми светлыми волосами». Пожалуй, этим все сказано. Экипаж «Голландии» лет на десять отстал от первых голландских отцов малагасийских креолов.

Утром 24 апреля, когда корабль готовился к выходу в море после почти месяца пребывания в Санта Люсии, Бонтеке обнаружил отсутствие двух моряков из ночного дозора. Хильке Йопкинс и Геррит Харменс не только исчезли, но и забрали с собой одну из корабельных лодок. Как выразился Бонтеке, Йопкинс и Харменс «сбежали к черным». Возможно, наглядные свидетельства более ранних связей европейцев с местными побудили Хильке Йопкинса рискнуть и не возвращаться домой во Фрисландию, а Геррита Харменса – к семье в Норден. Разумно ли вообще предполагать, что у кого-то из них были дом или семья в Европе? Для многих корабль был последним прибежищем. Отправившимся в плавание на восток много лет назад, возможно, им было не к кому возвращаться. Почему бы не начать все заново там, где брезжил хоть какой-то шанс на счастье или даже просто на выживание?

Бонтеке послал солдат разыскать дезертиров и вернуть их на корабль. Их руки были необходимы. Йопкинса и Харменса в какой-то момент заметили, но их умело прикрывали малагасийцы, так что поймать беглецов не удалось. Поиски ничего не дали, разве что задержали отплытие «Голландии» еще на один день. Бонтеке сдался и оставил их жить той жизнью, которую они выбрали.

Сбежать от своей культуры не так просто, как сбежать с корабля. Разрыв означал отказ от языка, еды, верований и этикета родины в пользу всего чужого. Но одно дело – богатые, им есть что терять. Йопкинс и Харменс были людьми бедными, а условия жизни бедняков почти везде одинаковы. Бедняки Голландии могли питаться зерном, непохожим на зерно африканских бедняков, но крахмал все равно составлял основную часть их рациона. Они могли носить иную домотканую одежду, но грубая ткань все равно остается грубой тканью. Они могли молиться своему божеству, а не чужому богу, но знали, что загробная жизнь им неподвластна. Все, что они могли, – это молиться и надеяться на лучшее.

Главными действующими лицами в этой драме побега были не европейские мужчины, хотя Бонтеке отводил им ведущую роль в своих мемуарах. Главными героинями были малагасийские женщины. Если бы женщины не захотели помочь двум голландцам, Йопкинсу и Харменсу не светило выжить в Санта Люсии. Конечно, они могли бы прожить без секса, но не без ресурсов и навыков, которые им предоставили женщины, обеспечив положение в системе родственных связей.

На таких расчетах строились отношения по всему миру. Шамплен фактически поощрял своих людей – даже тех, у кого осталась законная вторая половина во Франции, – искать жен среди гуронов. Браки с местными женщинами обеспечивали иностранцам выживание, поддержку и облегчали торговлю. С одной стороны, миссионеры в Новой Франции осуждали эти межрасовые союзы как аморальные. С другой стороны, мужчины-гуроны удивлялись, как их женщины могут терпеть таких уродливых партнеров. Как сказал один гурон после первой встречи с французом: «Возможно ли, чтобы какая-нибудь женщина благосклонно посмотрела на такого мужчину?» Но им больше нечего было возразить, поскольку торговцы с обеих сторон извлекали выгоду из такой практики: эти союзы предоставляли предпочтительный доступ к товарам для обмена. Канадский историк Сильвия ван Кирк назвала женщин коренных народов «посредниками». Оказавшись между двумя совершенно разными культурными формациями, они смогли установить отношения с обеими, перекинув мост от одной к другой и наслаждаясь влиянием и престижем. Однако как только баланс между французским и коренным населением склонился в пользу французов, канал, который они открыли, захлопнулся. К тому времени европейские женщины прибывали в Новую Францию в количестве, достаточном для того, чтобы вытеснить коренных жительниц с брачного рынка и вновь насаждать расизм в качестве социального принципа канадского общества.

Эти отношения существовали, по выражению американского историка Ричарда Уайта, в так называемом «пространство компромисса», где встречаются две культуры, которые должны научиться взаимодействовать. Такое пространство пересечения жизнеспособно, пока ни у одной из них нет силы для подавления другой, пока обе культуры в состоянии уважать различия и договариваться о разумном сосуществовании. Через войны, торговлю и браки французы и гуроны поддерживали эту своего рода золотую середину на протяжении всей первой половины XVII века. Малагасийцы и голландцы следовали той же стратегии в Санта Люсии. Там тоже ни одна из сторон не была в состоянии навязать свою волю другой, разве что ценой разрыва выгодных связей между ними. В этом переплетении культур изгои и пленники играли множество ролей. Они преподавали и учили языки, давали и получали знания, осмысливали новые обычаи и идеи, с которыми сталкивались, а затем объясняли их для другой стороны.

Все зависело от того, насколько каждая сторона понимала необходимость компромисса. Шекспир в «Буре» в 1611 году интуитивно почувствовал хрупкость этих отношений. Калибан обрушивается на Просперо, своего потерпевшего кораблекрушение европейского хозяина, с гневными упреками. То, что начиналось как доброта: «Как ты меня сперва ласкал и гладил… научил, как называть огонь большой и малый»[33]33
  Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник.


[Закрыть], – превратилось в порабощение и декультурацию. «Да, говорить ты научил меня – чтоб проклинать я мог», – с горечью напоминает Калибан хозяину. Вымышленный персонаж Шекспира выражает отчаяние, которое испытывали реальные аборигены, потерявшие язык и культуру. Как упрекал алгонкин французского миссионера, крестившего его соплеменников: «Это вы переворачиваете им мозги и обрекаете их на смерть». Последствия открытости проявлялись стремительно. «Все это происходит в одночасье, – написал поэт того времени, монтанье Арман Коллар. – Вы не успеваете среагировать и поэтому подчиняетесь». Пространство компромисса исчезает, а вместе с мим – и возможность общаться с чужестранцами на равных.

Точно так же чернокожий мальчик ван дер Бурха не по своей воле выбрал Голландию, lice, что он мог, – это подчиниться и придумать, как прижиться в новой обстановке. Глядя на то, как мальчик подражает манерам голландского слуги, похоже, он неплохо справлялся со своей ролью. И все же в откровенном взгляде, который он бросает в нашу сторону, сквозит намек на некое осознание того, что это не его место.