Текст книги "Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира"

Автор книги: Тимоти Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Тем летом в Квебеке Шамплен заключил союз с сыном Ироке, вождя алгонкинов[8]8
  Название алгонкины, означающее «родственники» или «союзники», применялось к племенам, говорящим на алгонкинском языке, широко расселенным по территории современных Квебека и Онтарио. Основными союзниками Шамплена были онончатарононы, сегодня одна из «наций алгонкинов».


[Закрыть]. Ироке стремился расширить доступ к европейским товарам. Он тоже был заинтересован в союзе, поскольку алгонкины еще больше, чем монтанье, страдали от летних набегов могавков. Шамплен пообещал сыну вождя, что вернется в июне следующего года и присоединится к отряду воинов Ироке в походе на могавков. Заодно с алгонкинами и монтанье действовали представители третьей нации – гуроны[9]9
  Гуроны, сражавшиеся вместе с Шампленом, были арендархононами, «народом у скалы», одним из четырех племен Конфедерации. Имя «гуроны» дали им французы по их стоящим торчком, как у кабанов (buredesanglier), волосам. Гуроны называли себя вендатами, островитянами, согласно космогоническому мифу о народе, который жил на спине черепахи-острова, плывущей в космическом море. Их потомки сегодня известны в Квебеке как вендаты, а в Оклахоме – как вайандоты.


[Закрыть]. Четыре племени, составлявшие Конфедерацию гуронов, жили в двух десятках крупных лесных поселений к северу от озера Онтарио, первого из Великих озер. Они говорили скорее на ирокезском, чем на алгонкинском диалекте, но были союзниками алгонкинов, а не ирокезов, обитавших к югу от озера Онтарио. Шамплену еще не удалось проникнуть на территорию гуронов, но они уже были наслышаны о нем. Очастеген, один из вождей племени гуронов, состоял в союзе с Ироке и воспользовался этим, чтобы познакомиться с Шампленом в 1609 году. Как и Ироке, Очастеген хотел торговать, но ему нужен был союзник в продолжающейся войне с Конфедерацией ирокезов.

Могавки – самое восточное из пяти племен, которые в XVI веке образовали Конфедерацию ирокезов и контролировали весь лесной регион к югу от озера Онтарио. Могавки, которых называли «стражей восточных ворот ирокезов», обеспечивали защиту именно на этом фланге, поэтому они оказывались перед прибывающими европейцами раньше, чем другие конфедераты. Могавки хотели получить доступ к европейским товарам, прежде всего к топорам, поэтому ежегодно совершали набеги в долину Святого Лаврентия. Шамплен называл могавков «плохими ирокезами», противопоставляя их гуронам, которых окрестил «хорошими ирокезами» (гуроны говорили на ирокезском диалекте)[10]10
  Позже в том же столетии Конфедерация ирокезов расширилась до шести наций; в настоящее время они проживают на юго-западе Онтарио. Ирокезы называли себя ротиннонсиони, «строителями домов» (что французы превратили в Hodenosaunee). Алгонкинам они были известны как наадаве, змеи. Могавки называли себя каньенкехака, народом кремня. «Ирокез» – это алгонкинское оскорбление, означающее «пожиратели плоти», т. е. каннибалы. Французы называли их аннихроннонами.


[Закрыть]. Угроза со стороны могавков побудила гуронов, алгонкинов и монтанье возродить межплеменной альянс, чтобы вместе противостоять опасности. Поначалу они сомневались в стойкости своих французских союзников, подозревая, что те, будучи торговцами, не испытывают большого энтузиазма по поводу войны. Ироке и Очастеген признались Шамплену, что суровой зимой 1608 года ходили слухи, будто бы французы – торговцы, не интересующиеся сражениями.

Шамплен опроверг эти слухи, заверив, что это неправда.

«У меня нет иного намерения, кроме как начать войну, ибо у нас при себе только оружие, а не товары для обмена. – за явил он при их первой встрече. – Мое единственное желание – выполнить то, что я вам обещал». Он даже ответил на вызов. «Если бы я знал, какие дурные слухи будут доходить до вас, то считал бы тех, кто их распространяет, врагами куда более опасными, чем ваши нынешние враги». Ироке и Очастеген любезно заметили, что они никогда не верили слухам и, более того, пропускали их мимо ушей. Все знали, что речь идет о монтанье, недовольных потерей своего привилегированного доступа к французским товарам, но союзников объединяла общая цель: нападение на могавков. Многонациональный альянс выступил в поход 20 июня.

После того как часть группы отделилась, чтобы отвести своих жен и товары обратно в Гуронию, в военном отряде осталось 24 каноэ, в каждом по три человека. Французы пригнали свой шлюп, двухмачтовое речное судно, вмещавшее десять гребцов и рулевого. Французы передвигались на шлюпе, хотя Шамплен предпочел присоединиться к монтанье на их каноэ. Шлюп вскоре превратился в проблему. Предстояло идти вверх по реке Ришелье к озеру Шамплейн, но на пути были пороги. Французская лодка была слишком тяжелой, чтобы подниматься по порогам, и слишком неудобной для переноски. В мемуарах, написанных на потребу публике во Франции (и для финансовой поддержки своего предприятия), Шамплен вспоминает, как пожаловался вождям, мол, «нам говорили обратное тому, что я увидел на порогах; оказывается, их невозможно пройти на шлюпе». Вожди выразили сочувствие расстроенному Шамплену и пообещали ему другие «прекрасные вещи». Очастеген и Ироке не были столь грубы и неучтивы, чтобы прямо заявить ему, что идея идти на шлюпе изначально была провальной. Лучше, чтобы он учился на собственном опыте, чем противоречить ему, вызывая неприязнь.

По мере того как отряд продвигался, вперед были посланы разведчики, чтобы высматривать признаки присутствия врага. Каждый вечер с наступлением темноты разведчики возвращались, и тогда весь лагерь отправлялся спать. Дозор не выставляли. Такая беспечность возмутила Шамплена, и он ясно выразил вождям свое разочарование.

«Вам следует расставить людей, чтобы они держали ухо востро, подмечали все вокруг, – сказал он, – а вы живете, как bestes». Bestes, старофранцузское написание слова betes, можно перевести как «тупицы» или, что еще хуже, «тупые животные». Определенная степень взаимного лингвистического непонимания, вероятно, ограждала стороны от взаимных словесных колкостей. В любом случае проблема заключалась не только в языке. Разумная предосторожность, к которой взывал Шамплен, виделась индейцам совершенно иначе.

«Мы не можем не спать по ночам, – терпеливо объяснил один из них рассерженному европейцу. – Мы слишком устаем после дневной охоты».

Французские военные не могли уловить логику, действующую в этой ситуации: человек делает только то, что необходимо, а не то, чего можно не делать. Глупо было не обеспечить охрану, когда воины из Конфедерации ирокезов находились так близко, но еще большей глупостью было тратить драгоценные силы на выставление дозоров, пока враг недосягаем. Шамплен по-другому представлял себе войну. Он не мог понять, что туземцы тщательно организуют военные действия, но иначе, чем европейцы.

Когда до озера Шамплейн оставался один день пути, отряду пришлось решать, двигаться вперед или повернуть назад. Индейские воины теперь уделяли больше внимания не только поиску следов близкого присутствия ирокезов, но и гаданиям на удачу в этом походе. В толковании сновидений они видели способ предсказания будущего, однако ни один сон не давал убедительного ответа. Пришло время посоветоваться с шаманом.

В тот вечер шаман установил свой ритуальный вигвам, чтобы найти решение. Подготовив все надлежащим образом, он разделся догола и накинул свою одежду поверх сооружения, вошел внутрь, а затем впал в транс, обливаясь потом и содрогаясь так, что вигвам сотрясался от силы этой одержимости. Воины сгрудились вокруг вигвама, прислушиваясь к потоку неразборчивых слов, в котором ясный голос шамана перекликался с карканьем духа. Они следили, не появится ли в воздухе над вигвамом огненный дух.

Результат гадания оказался положительным. Военному отряду следовало действовать. Получив такой наказ, вожди собрали воинов и определили боевой порядок. На расчищенном участке земли они расставили палки, по одной на каждого воина, показывая, кто какую позицию должен занять, когда придет время битвы. Затем бойцы несколько раз прошлись по точкам, чтобы увидеть, как работает план, и знать, что делать при встрече с врагом. Шамплену понравилось планирование, но не предсказание. Шамана он назвал «колдуном», «негодяем» и «плутом», который устраивает фальшивые постановки. Те, кто присутствовал на церемонии, получили такую же презрительную оценку. Шамплен изобразил их «сидящими на ягодицах, как обезьяны» и наблюдающими за гаданием с пристальным вниманием. Он называет их «беднягами», которых обманывают и дурачат «эти джентльмены». Как он сообщает своим французским читателям, «я не уставал повторять им, что они занимаются чистой глупостью и что нельзя верить в подобные вещи». Индейские союзники, должно быть, считали его духовно ограниченным, раз он не понимает необходимости доступа к высшим силам.

Правда, однажды Шамплен все-таки уступил местным обычаям. Индейцы постоянно расспрашивали его о снах, как расспрашивали и друг друга, и он упорно твердил, что ему вообще ничего не снится. Но наконец он увидел сон. Это случилось, когда до столкновения с противником оставалось всего два или три дня. Они уже гребли на каноэ по озеру Шамплейн, огибая его западный берег и углубляясь достаточно далеко на юг, так что в поле зрения появился горный хребет Адирондак Они знали, что приближаются к территории могавков и теперь должны передвигаться ночью, а в дневные часы – таиться в самой гуще леса. Нельзя было ни развести огонь, ни издать хоть один звук Тогда-то Шамплен и отдался во власть сновидений.

«Я видел, как на наших глазах в озере возле горы тонут враги-ирокезы», – заявил он, проснувшись, когда индейцы по обыкновению спросили, был ли ему сон. Они страшно обрадовались, получив этот знак. Когда он попытало объяснить что хотел снасти тонущих людей в своем сие, его подняли на смех. «Мы должны позволить им всем погибнуть, – настаивали они, – потому что это никчемные люди». Тем не менее сон Шамплена сделал свое дело. Он придал индейцам уверенности, они больше не сомневались в исходе своего рейда. Шамплен, может, и возмутился «их обычными суевериями», как он выразился, но ему хватило хитрости, чтобы перейти границу веры, отделявшую его от союзников, и дать им то, чего они хотели.

На рассвете 29 июня воины разбили лагерь после ночи на веслах, и вожди собрались, чтобы обсудить тактику. Они объяснили Шамплену, что построятся в боевом порядке, чтобы встретиться лицом к лицу с врагом, а ему рекомендовали занять место в авангарде. Шамплен хотел предложить альтернативу, которая позволила бы эффективнее использовать аркебузы французов. Его бесило, что он не мог объяснить свою боевую тактику, которая привела бы не только к победе в этой битве, но и к полному разгрому противника. Историк Жорж Сиуи, потомок гуронов вендатов, подозревает, что Шамплен преследовал цель истребить могавков, а не просто одолеть их в одном сражении. Европейская военная стратегия не довольствовалась лишь унижением врага и обращением его в бегство, что вполне устраивало индейских вождей. Их цель, выражаясь современным языком, состояла в коррекции экологических границ между племенами в регионе. Напротив, Шамплен стремился обеспечить французам неприступные позиции во внутренних районах страны. Он хотел убить как можно больше могавков, но не ради воинской славы, а чтобы могавки не посягали на французскую монополию в торговле. И для воплощения этих замыслов у него имелось подходящее оружие: аркебуза.

Аркебуза Шамплена стала стержнем, на котором держался этот рейд; камнем, который разрушил неустойчивое равновесие между многими коренными народами и дал французам возможность перестроить экономику региона В 1609 году аркебуза была относительным новшеством >го было европейское изобретение, хотя первое огнестрельное оружие появилось в Китае; китайцы раньше всех изготовили порох и использовали его для стрельбы пламенем и метательными снарядами. Но европейские кузнецы доказали свое мастерство в совершенствовании технологии и превратили китайскую пушку в портативное и надежное огнестрельное оружие. Аркебуза, или «ружье с крюком», получила свое название из-за крюка, необходимого для стрельбы с упора. Тяжелая и громоздкая аркебуза не позволяла прицелиться с высокой точностью. Для прицельной стрельбы и поглощения отдачи ей требовалась опора. Другой способ стабилизировать аркебузу заключался в том, чтобы опереть ее на стойку, находящуюся на уровне глаз стрелка. К началу XVII столетия оружейники уже производили более легкие аркебузы, которые могли обходиться без таких приспособлений. Голландские мастера уменьшили ее вес до неслыханных четырех с половиной килограммов. Аркебуза Шамплена как раз принадлежала к облегченному типу скорее французского, чем голландского производства, но позволяла прицеливаться безо всякой опоры. Несмотря на усовершенствования, стрелять из аркебузы все равно было неудобно. Спусковой крючок появится только в 1609 году. А пока аркебузиру приходилось обходиться фитильным замком – металлическим рычагом, который приводил в действие горящий фитиль, поджигавший порох на затравочной полке. Когда аркебузир подносил фитиль к пороховому заряду, порох воспламенялся, выталкивая пулю из дула (к середине XVII века оружейники придумали, как сконструировать спусковой крючок, который не срабатывал всякий раз при падении оружия, и на том этапе аркебузу сменил мушкет). Несмотря на свой неуклюжий ударно-спусковой механизм, аркебуза перекроила карту Европы. Численность армии больше не определяла победу. Важнее было, как вооружены солдаты. Голландские мастера владели передовыми оружейными технологиями, обеспечивая армию нового государства оружием более компактным, точным и пригодным для массового производства. Голландские аркебузиры положили конец гегемонии Испании в Европе и позволили Нидерландам бросить вызов иберийскому господству даже за ее пределами. А французские аркебузиры, такие как Шамплен, подарили Франции возможность про никнуть в регион Великих озер, а позже и ослабить власть Голландии в Европе.

Совершенствование аркебузы происходило благодаря конкуренции между европейскими государствами, но дало европейцам преимущество в других частях света. Без этого оружия испанцы не смогли бы завоевать Мексику и Перу, по крайней мере, до тех пор, пока не начались эпидемии, выкосившие местное население. Технологическое превосходство позволило испанцам поработить побежденных и заставить их работать на серебряных рудниках вдоль Андского хребта. Они получали огромное количество драгоценного металла и тратили его на оптовых рынках Индии и Китая. Драгоценный металл из Южной Америки изменил мировую экономику, связав Европу с Китаем как никогда прежде, но все эти чудеса творились под дулом ружья.

Магия огнестрельного оружия могла выйти из-под контроля европейцев, когда попадала в руки народов, владеющих культурой металлообработки. Японцы быстрее прочих освоили оружейное дело. Первые аркебузы привезли в Японию два португальских авантюриста на китайском торговом судне в 1543 году. Местный феодал был настолько впечатлен ими, что заплатил щедрый выкуп за это оружие, а затем немедленно передал аркебузы местному кузнецу, который в течение года изготовил вполне сносные копии. Спустя несколько десятилетий японская армия была полностью вооружена. Когда Япония вторглась в Корею в 1592 году, завоеватели использовали десятки тысяч аркебуз в сражениях против корейцев. Если бы голландцы не прибыли с превосходным огнестрельным оружием, которое японцы стремились приобрести, им бы не разрешили открыть первую торговую факторию в Японии в 1609 году – в том самом году, когда Шамплен продемонстрировал мощь своей аркебузы ошарашенным могавкам. Как только в Японии сложилось единое политическое государство, в 1630-х гадах ее правители ре шили отказаться от эскалации разработки огнестрельного оружия, запретив весь импорт и фактически навязав стране разоружение, которое продолжалось до середины XIX века.

Коренные американцы еще не умели обрабатывать металл, но быстро научились пользоваться огнестрельным оружием и приобретали его через торговлю. Шамплен пытался воспрепятствовать проникновению оружия в местную культуру, понимая, что оно подорвет его военное преимущество. Ему удалось выиграть битву на озере Шамплейн в 1609 году, потому что оружие еще не попало в руки могавков. Другие европейские торговцы были не столь осторожны. Англичане обменивали оружие на меховые шкуры, но вели дела только со своими союзниками. Голландцы, торговавшие из Нового Амстердама (ныне Нью-Йорк), были менее разборчивы. Они продавали аркебузы всем желающим. Местные торговцы вскоре осознали ценность оружия и сделали его ходовым товаром. В результате оружие хлынуло вглубь континента и вскоре стало предметом торговли далеко за пределами контроля европейцев. До голландцев наконец дошло, что аркебузы, которые они поставляют своим союзникам, в итоге попадают в руки их врагов, поэтому они объявили, что любой европеец, продающий оружие туземцам, будет казнен. К их сожалению, такой приказ запоздал по меньшей мере на десятилетие.

Аркебуза Шамплена сыграла еще одну роль в его кампании. Это случилось на следующий день после окончания битвы. Ценой поражения было в том числе и человеческое жертвоприношение. Ритуал не мог быть совершен на месте сражения. Алгонкины и гуроны проникли глубоко внутрь территории могавков и опасались скорого возвращения своих врагов, причем в еще большем числе. Внезапность, принесшая им первую победу, больше не сработает; так что надо было уходить. Но нельзя было оставить воинов-могавков, захваченных в плен, – молодые мужчины были слишком ценным трофеем, чтобы его потерять. Некоторых пленных забирали с собой, чтобы они по возможности стали частью племени победителей. Но хотя бы одного пленника следе «пело принести и жертву. Туземцы стреножили пленных, пере резав сухожилия на ногах, связали по рукам, погрузили в каноэ и погребли как можно быстрее на север. К заходу солнца они преодолели около сорока километров по воде – достаточное расстояние, чтобы совершить жертвоприношение. Дело предстояло серьезное, и оно заняло бы всю ночь.

Жертвоприношение могавки совершали, чтобы поблагодарить духов, которые помогли в битве, выказать им почтение за те знаки, что они подавали во снах, и чтобы духи воинов, убитых другими ирокезами во время предыдущих набегов, могли отомстить. Это был и обряд глубочайшей значимости для жертвы, высшим испытанием мужества которое отметило бы его как великого воина или унизило бы как труса. Обряд начался с приглашения спеть его боевую песнь. Пока он пел, туземцы доставали из костра горящие палочки и прижигали огнем его торс. Они делали это медленно. Испытание должно было продлиться до восхода солнца Всякий раз, когда воин-могавк терял сознание, ему на спину лили холодную воду, чтобы привести его в чувство. Ночь мучений закончилась на рассвете потрошением тела и ритуальным каннибализмом.

Шамплен хотел, чтобы все закончилось как можно скорее. Захваченный могавк не совершал никакого преступления, да и не обладал полезной информацией, а это, по европейским понятиям, исключает применение пыток.

«Мы не совершаем подобных жестокостей, – заявил Шамплен. – Мы убиваем противника на месте. Если вы хотите, чтобы я застрелил его из аркебузы, я сделаю это с радостью». С этими словами он зашагал прочь, демонстрируя свое возмущение. Огорченные союзники-туземцы предложили ему вернуться и застрелить жертву, если это доставит ему удовольствие. Шамплен добился своего – не потому, что туземцы признали его правоту и свою ошибку, а потому, что этикет требовал от них считаться с пожеланиями гостя. Возможно, они предполагали, что именно выстрелом из аркебузы французы приносили свои победные жертвы.

Очастеген и Шамплен снова объединились следующим летом и нанесли могавкам второе сокрушительное поражение. На их третью встречу, летом 1611 года, Очастеген привел с собой других вождей из Конфедерации гуронов. Обе стороны хотели договориться о расширении прямой торговли. В качестве залога доброй воли вожди гуронов подарили Шамплену четыре пояса из ракушек, известные как вампум: и денежная единица, и документ о заключении договора в местной культуре. Четыре пояса, связанных вместе, означали, что вожди четырех племен Конфедерации гуронов заключили союз с французами. Пояс Альянса четырех наций, как известно, сохранился до сих пор.

Вместе с вампумом вожди гуронов преподнесли Шамплену в подарок то, чего он желал больше всего: 50 бобровых шкурок. Гуроны, возможно, не понимали, зачем французам понадобились бесконечные запасы бобрового меха; знали только, насколько он ценен в их собственной культуре. Французы не собирались использовать шкурки, как это делали аборигены, для подбивки или отделки одежды блестящим мехом. Им нужен был подшерсток, который служил сырьем для изготовления войлока. Ворсинки бобрового меха имеют зазубринки и поэтому хорошо сцепляются при варке в токсичной смеси ярь-медянки и гуммиарабика с добавлением ртути (говорят, шляпники страдали помутнением рассудка из-за ядовитых паров, которые они вдыхали во время работы). В результате после валяния получается лучший фетр для изготовления великолепных шляп.

До XV века европейские шляпники изготавливали фетр из местного европейского бобра, но интенсивный отлов привел к сокращению популяции этих животных, а расчистка диких территорий в Северной Европе уничтожила естественную среду их обитания. Тогда торговля мехом переместилась на север, в Скандинавию, пока бесконтрольный промысел не привел к исчезновению скандинавских бобров, а вместе с ними и бобровых шапок.

В XVI веке шляпники были вынуждены использовать для изготовления войлока овечью шерсть. Шерстяной войлок не годится для головных уборов, поскольку он довольно грубый, впитывает влагу, я не отталкивает ее и теряет форму при намокании. Производители войлока добавляли немного кроличьего пуха для лучшего сцепления волокон, но им все равно не удавалось добиться необходимой прочности. Кроме того, шерсть выглядела непривлекательно из-за своего грязного цвета. Конечно, ее можно было покрасить, но натуральные красители, используемые производителями войлока, не отличались стойкостью, особенно в дождь. Шерстяному фетру также недоставало прочности и эластичности бобрового меха. Обычный головной убор голландской бедноты, клапмутс, делали из шерстяного войлока, потому он и выглядел бесформенным.

К концу XVI века открылись два новых источника бобровых шкур. Прежде всего Сибирь, где промышляли русские охотники. Однако расстояния были велики, а сухопутные перевозки из России – ненадежны, несмотря на попытки голландцев взять под контроль торговлю на Балтике, чтобы гарантировать доставку пушнины в Европу. Другим источником, открывшимся примерно в то же время, стала Канада. Европейцы, рыбачившие вдоль восточного побережья Северной Америки, где река Святого Лаврентия впадает в Атлантику, обнаружили, что тамошние леса полны бобров и местные охотники-индейцы готовы продавать их по хорошей цене.

Когда в 1580-х годах небольшие партии бобровых шкур из Канады начали поступать на европейский рынок, спрос резко вырос. Бобровые (касторовые) шляпы вновь завоевали огромную популярность. Сначала мода на них распространилась среди купцов, но в течение нескольких десятилетий ее подхватили придворные и военные чины. Вскоре каждый, кто претендовал на высокий социальный статус, должен был иметь «кастора», как называли эти шляпы.

В 1610-х годах цена на касторовую шляпу выросла в десять раз по сравнению с шерстяной фетровой, разделив покупателей на тех, кто мог позволить себе «кастор», и тех, кто не мог. Одним из последствий такого разделения стало бурное развитие вторичного рынка для тех, кто не мог «потянуть» новый кастор», но не хотел опускаться до клапмутса. Европейские правительства тщательно регулировали рынок шляпного секонд-хенда из-за обоснованного страха перед болезнями, переносимыми вшами.

Ярмарка тщеславия среди обладателей касторовых шляп, борьба за долю рынка среди производителей нее это заставляло шляпников придумывать все более необычные образцы, чтобы обойти конкурентов. Круговорот моды, тонкие различия в цвете и ворсе держали модников в тонусе, Тульи поднимались и опускались, сужались и расширялись, выгибались дутой и провисали, Поля начали расширяться в 1610-х годах, заворачивались вверх или вниз в зависимости от диктата моды, но неуклонно увеличивались в размерах. Настоящие щеголи выделялись красочными шляпными лентами с броскими украшениями. Мы не можем точно сказать, что прикреплено клеите шляпы на картине «Офицер и смеющаяся девушка», но такой головной убор был последним словом голландской мужской моды – хотя до конца его модной жизни оставалось лет десять.

Поставки бобровых шкур из Канады стимулировали спрос на головные уборы, что, в свою очередь, привело к росту потребительских цен и прибыли торговцев пушниной. Этот всплеск обернулся несказанным благом для французов, основавших свои первые крошечные колонии в долине реки Святого Лаврентия: он давал неожиданно прибыльный источник дохода для покрытия издержек, связанных с разведкой местности и колонизацией. Товары стоимостью один ливр, отправленные из Парижа, обменивались на бобровые шкуры, которые стоили 200 ливров на французском рынке. Торговля теснее привязывала коренные народы к европейцам. В первые годы местные звероловы думали, что ловко надувают своих торговых партнеров. «Бобр знает свое дело, – говорил с усмешкой траппер-монтанье французскому миссионеру. – Он приносит котлы, топоры, мечи, ножи, хлеб; короче, главный добытчик». Европейцев зверолов считал наивными из-за цен, что те давали за шкурки, особенно англичане в Новой Англии, которым он продавал свою добычу. «У англичан нет ни капли разума; они дают нам двадцать ножей за одну бобровую шкуру». Французы платили чуть меньше англичан. Европейские товары в местной экономике ценились гораздо больше, чем бобриные шкуры. Каждая сторона считала, что другая переплачивает, и обе в некотором смысле были правы, поэтому торговля и шла так успешно.

1609 год стал для Шамплена переломным в торговле пушниной. Десятилетним монополия, которой обладал сто консорциум, истекла, и корпорация парижских шляпников упорно боролась за то, чтобы покончить с ней и снизить цены на сырье. Шамплен сопротивлялся, опасаясь, что без монополии его проект станет финансово нежизнеспособным. До истечения срока действия монополии он обратился к королю Генриху IV с просьбой о его продлении. Его прошение удовлетворили, но не в полной мере – он получил еще один год. Так что с 1609 года бобровый рынок был открыт для всех желающих. Конкуренты тотчас подсуетились, и цены на бобровый мех упали на 60 процентов. У Шамплена оставалась единственная надежда – использовать личные связи с племенами и расположить свои фактории выше по реке, подальше от конкурентов. Чтобы удержать рынок гуронов, Шамплен символически обменялся «сыном»[11]11
  Речь идет об Этьене Брюле – французском путешественнике и землепроходце, переводчике Самуэли Шамплена па гуронский язык. Он поселился среди индейцев и 1611 году и жил среди них до своей трагической гибели. Зарабатывал деньги на заготовке пушнины. Обитая среди индейцев, полностью перенял их образ жизни. – Прим. ред.


[Закрыть] (поздно женившись, он не обзавелся собственным потомством) с Очастегеном в залог взаимной поддержки. Так потеря королевской монополии подтолкнула Шамплена к дальнейшим исследованиям континента.

Шамплен двинулся на запад в поисках пушнины, но не только ее: его интересовал Китай. Объясняя королю необходимость сохранения монополии, он указал, что стремится не просто принести выгоду своим деловым партнерам. Меха, которые он покупал, были нужны для финансирования более важного предприятия: «поиска пути в Китай, не затрудненного айсбергами северных морей или жарой тропическою пояса, через которые наши моряки с невероятными трудами и опасностями проходят дважды туда и обратно». Шамплен держал высокие цены на меха в Париже, чтобы покрывать затраты на исследование маршрута в Китай.

Идея родилась не вдруг. Она изложена в условиях первоначального поручения, полученного от Генриха IV в 1603 году: Шамплен должен «попытаться найти путь, по которому легко пройти через этот материк в страны Китая и Ост-Индии или в другие места, как можно дальше, вдоль побережья и по суше». Миссия Шамплена включала поиски «прохода, который облегчил бы торговлю с народами Востока». Именно это служило вдохновляющим мотивом его дальнейшего продвижения на запад континента.

Два маршрута из Европы в Китай, огибающих южные оконечности Африки и Южной Америки, были печально известны как длинные и сложные, да и в любом случае их усиленно патрулировали и охраняли португальцы и испанцы. Существовали и другие пути – северо-западный и северо-восточный: один – вокруг обеих Америк, а другой – через арктические границы России. Голландцы и англичане уже убедились, что арктические воды вокруг России и Канады непреодолимы, хотя некоторые все еще надеялись, что найденный Генри Гудзоном проход в Гудзонов залив можно соединить с маршрутом через Тихий океан. Единственная надежда Франции получить доступ к легендарному Востоку, не сталкиваясь с айсбергами или с конкурирующими европейскими державами, была связана с поисками пути через Северо-Американский континент. Шамплену нужны были знания местных жителей, чтобы найти этот скрытый путь, и нужна была местная торговля, которая обеспечила бы его товарами достаточно прибыльными, чтобы окупить затраты. Его не интересовали завоевания или колонизация сами по себе. Он мечтал только об одном: найти проход в Китай.

Еще раньше Жак Картье исследовал устье реки Святого Лаврентия, а в 1540-х годах Жан Альфонс де Сентонж прошел на корабле вдоль побережья Лабрадора, но ни одному из них не удалось найти маршрут в Китай. Хотя именно с такой целью они и их последователи исследовали эти воды. Когда англичанин Джордж Уэймут отплыл в Арктику во время первой экспедиции Шамплена в Новый Свет, он вез с собой письмо Елизаветы I, адресованное императору Китая, с переводами на латынь, испанский и итальянский языки – на случай, если миссионеру-иезуиту, не владеющему английским, удастся перевести с одного из этих языков на китайский. Уэймут так и не добрался до места назначения и не доставил письмо Елизаветы китайскому монарху, но искренне верил в свою счастливую звезду. Шамплен вдохновлялся такой же надеждой. Однако он решил, что путь в Китай лежит не вокруг континента, а через него. Он надеялся, что река Святого Лаврентия приведет его в Китай. Воспоминание о той мечте до сих пор живо в Су-Сен-Луи[12]12
  Самюэль де Шамплен назвал эти пороги Sault Saint-Louis, потому что там утонул один из его молодых попутчиков по имени Луи. Sault на старофранцузском обозначает пороги. – Прим. ред.


[Закрыть], у серии порогов в верховье реки Святого Лаврентия, где Шамплену в 1603 году пришлось повернуть назад. Пятнадцать лет спустя он предложил поставить на этом месте таможенный пост, который облагал бы пошлинами товары из Китая после открытия торгового пути. Это место теперь называется Лашин – «Китай» в переводе с французского[13]13
  Название было дано не Шампленом. Когда исследователи во главе с Рене-Робером де ла Саллем в 1669 году попытались найти водный путь в Китай, но, потерпев неудачу, вернулись в Квебек, их назвали «китайцами», а поместье де ла Салля в Солт-Сент-Луисе было переименовано в Лашин. Это название все еще используется.


[Закрыть].

Мечта попасть в Китай воображаемой нитью проходит через историю борьбы Европы раннего Нового времени за выход из изоляции в более широкий мир. Нить берет свое начало там, где заканчивается XIII век, когда венецианский купец вернулся из своих путешествий по Китаю и рассказывал всем, кто был готов слушать, об удивительных землях и сказочных богатствах Востока. Венецианцы прозвали того купца Иль Мильоне, «Человек миллиона историй», – да, это был Марко Поло. Увлекательные «Путешествия», записанные с его слов автором рыцарских романов, пока оба коротали время в тюрьме, стали бестселлером XIV века. Его описание Китая эпохи правления монгольского хана Хубилая – «Великого хана», как его называли европейцы, – было убедительным по той простой причине, что в Европе XIV столетия не было столь великолепного двора, столь обширного царства, столь масштабной экономики и столь величественных городов. Место под названием «Китай» было воплощением богатства и власти на далеком, недосягаемом краю евразийского мира.