Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

– Можешь посмотреть и здесь. Я зажарю цыпленка, приготовлю цукини и сделаю салат.

– Значит, ты меня приглашаешь?

– Конечно, – сказала я, открывая дверь.

Он не скрыл радости. Мы поднялись наверх; в квартире стояла дикая жара. Я поставила гладиолусы и традесканции в вазу.

– Тебе нужен кондиционер, бэби. У меня есть лишний, я сбегаю и принесу.

– Сбегаю и принесу? Ты что, живешь неподалеку? – спросила я.

– Да, выше по улице, – ответил он. – Я мигом.

Значит, он мой сосед. Не успела я обдумать это, как он уже стоял в дверях с огромной штуковиной на плече. Он тут же установил кондиционер, и я была счастлива, что он это делает. Фрэнклин включил телевизор, сел на диван и достал из заднего кармана бутылку.

– У тебя найдется стакан со льдом, бэби?

– Конечно. – Я принесла ему стакан, а сама пошла в спальню переодеться.

– Можно посмотреть на тебя в купальнике?

Я только что из него вылезла, но снова надела и вышла в гостиную.

– У тебя один купальник?

– А тебе он не нравится?

– Да что ты, еще как нравится! Но я не знаю, как ты в нем расхаживаешь по пляжу.

Я уставилась на него, как на психа.

– Что это ты несешь, Фрэнклин?

– Ничего такого. Просто скажи мне, ты считаешь меня своим парнем?

– Ну, кажется, начинаю считать.

– Ну так если ты принадлежишь мне, то я не в восторге, что ты торчишь на этом чертовом пляже в бикини.

– Ты серьезно?

– Разве похоже, что я шучу?

– Боюсь, что нет. Но вот что я тебе скажу, и давай больше не возвращаться к этому. Во-первых, я взрослая женщина и ношу то, что хочу.

– А, то есть тебе плевать, что я об этом думаю, да?

– Я хочу сказать, что ты ведешь себя так, будто сейчас пятидесятые годы.

– Ладно, давай оставим это. Не стоит портить настроение из-за какого-то дурацкого купальника.

– Ты сам начал.

– Да, да, и забудем об этом.

Я пошла в спальню, потом остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Это наша первая ссора, Фрэнклин?

Он рассмеялся.

– Нет, наша первая размолвка.

– О! – воскликнула я, направляясь в спальню.

– Но выглядишь ты в нем прекрасно, дорогая. Правда.

Сняв купальник, я бросила его на пол. Он просто не в своем уме, если думает, что может указывать мне, как одеваться. Я не из тех дамочек, на которых можно давить. Сегодня купальник, а завтра? Боже правый, неужели это второй Перси?

Я заглянула в комнатушку, куда собиралась поставить пианино. Там было пусто. Хотя я теперь платила за квартиру меньше, все равно не сразу удастся набрать три сотни долларов, чтобы выкупить из ломбарда пианино. А как было бы хорошо, начав заниматься вокалом, петь здесь, а не в школе после уроков. Закрыв дверь в комнатушку, я пошла под душ.

Когда я вернулась в гостиную, Фрэнклин, сняв ботинки, лежал на диване. Завязав пояс на своем кимоно, я легла на него. Сейчас это было еще приятнее, чем в прошлый раз. Он обнял меня, и мы вместе смотрели, как Шюга Рэй Леонард кого-то колотил.

– А не сыграть ли нам партию в скрэбл? – спросил он, когда матч закончился.

Коробка с игрой лежала на книжной полке.

– А ты умеешь играть?

Не ответив, он скорчил рожу, и на щеках опять появились ямочки. Я наклонилась и поцеловала его.

– Расставляй! – сказал он. – И оставь эти нежности. Сейчас я тебе покажу, почем фунт лиха.

Я уже поняла, что у Фрэнклина котелок варит что надо, но что он такой сообразительный, я не думала. Он загадывал слова, о которых я знать не знала и слышать не слышала. Большей частью это были строительные термины, а это казалось мне не совсем честным. Но были и другие. Например: уховертка.

– Да такого слова нет, Фрэнклин. Снимай его.

Он откинулся на спинку дивана, скрестил на груди руки и оскалил свои белоснежные зубы.

– Попробуй, докажи!

Я и попробовала: посмотрела в словарь и нашла. Потом тоже загадала ему неплохие загадки. В музыкальной терминологии, насколько я понимала, он не слишком разбирался, равно как и в некоторых других словах. Но перещеголять его я так и не смогла. Он прямо на лету все схватывал и обошел меня очков на сто. Просто невероятно! Но когда он загадал слово йетти, я решила, что наконец посажу его.

– Убери это, – сказала я. – Уж такого-то слова точно нет.

– Минутку, малышка. Я сам тебе его найду, ты даже не знаешь, как оно пишется. Твои серые клеточки работают, конечно, вовсю, я даже вижу, как они напрягаются, но ты лучше не рыпайся. Какой колледж ты, говоришь, кончала?

Я хотела треснуть его по башке, но он увернулся. Отвратительный снежный человек?! Он сразу набрал кучу очков. А потом было еще одно слово, на котором он меня подловил. Он подзуживал меня продолжить, но я не рискнула. Он намного опередил меня. Когда он пошел в ванную, я схватила словарь. Откуда он набрался всех этих мудреных слов?

– Меня тошнит от тебя, – сказала я, когда он вернулся из ванной.

– Не огорчайся, дорогая. Толстая леди нам еще споет.

Конечно, он выиграл. В следующий раз я так легко не сдамся. Оставив игру, мы поели и посмотрели последние новости.

– Ох, совсем забыла! Хочешь пойти со мной в воскресенье в одно место позавтракать?

– Куда?

– Позавтракать!

– Туда, где собираются самодовольные черные, пьют белое вино, едят паштеты и крекеры и болтают о том, что делается на Уолл-стрит?

– А, вот как ты представляешь себе это?

– Да я не знаю. Может, это глупо звучит, но днем по воскресеньям я обычно работаю, а кроме того, хочу посмотреть интересный матч. Но я еще подумаю, дорогая.

– Там будет очень приятно, Фрэнклин, и я хотела бы познакомить тебя с моими подругами.

– Я должен кое в чем признаться тебе, – вдруг сказал он, и лицо его помрачнело.

Я хотела, чтобы он обо всем мне рассказывал; это означало бы, что он доверяет мне. Он отвернулся, и я не видела его лица.

– Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

– Это еще что за новости? Я знаю, что ты вырос на Стейтен-Айленде, что у тебя две сестры, ты жить не можешь без спорта, мечтаешь открыть свое дело, у тебя золотые руки, котелок твой прекрасно варит, великолепный любовник и лучше тебя в моей жизни ничего не было.

– Я убил двух первых своих жен.

Горло у меня так стиснуло, будто я выпила пузырек отравы. Спокойнее, Зора, сказала я себе. Он дурачится.

– Я сидел за это.

Я догадывалась, что это глупая выходка. Еще Винни, как я помню, называл Фрэнклина шутником. Да не могла же я в конце концов влюбиться в убийцу и уголовника!

– Что ты сделал? Фрэнклин, зачем ты валяешь дурака?

Он мрачно взглянул на меня, глаза его горели адским пламенем. Мама родная! Надо было послушаться Порцию. Так нет же! Я слушаюсь только своего сердца. Я посмотрела на дверь и подумала, что хорошо бы смотаться отсюда подобру-поздорову. Но ноги меня еле держали. А я-то считала, что наконец нашла Идеал. Ну что за идиотка! А он к тому же женат! И до этого дважды был женат.

Эти мысли так захватили меня, что я не сразу заметила, что он хохочет – ну совсем как Джек Николсон в „Сиянии". Придав лицу зловещее выражение, Фрэнклин шагнул ко мне, но я спрыгнула с дивана и бросилась в кладовку.

– Прочь от меня! – завопила я из-за двери.

Господи! Да такой бред бывает в кино, а не в жизни. Я почувствовала какую-то странную легкость в голове. Мне только припадка сейчас не хватает! Я попыталась овладеть собой: потрясла головой, сделала несколько глубоких вдохов и плотно закрыла глаза. „Этого быть не может", – повторяла я себе вновь и вновь.

– Дорогая, – раздался голос Фрэнклина, – я только пошутил.

Я уже не верила ему и не собиралась покидать своего убежища, пока не придумаю, что делать.

– Да выходи, бэби! Неужели ты шуток не понимаешь? Я просто дурака валял, честное слово!

– Откуда мне знать, шутишь ли ты, Фрэнклин? – Я через щель посмотрела на него. Потом приоткрыла дверь пошире, заметив, как весело он улыбается. Теперь я окончательно поняла, что он валял дурака. Распахнув дверь, я бросилась в кухню, схватила мокрую тряпку для мытья посуды и швырнула ему в лицо.

– Что за низость так мерзко шутить с женщиной, готовой признаться тебе в любви?

– В чем?

– Ты что, оглох?

– В любви ко мне?

– Да, к тебе, Фрэнклин Свифт, если тебя и вправду так зовут! Избавь меня от таких шуток, Фрэнклин. Это не смешно. Ни капельки!

– Прости. Меня что-то понесло. А ты и в самом деле так испугалась?

– Конечно испугалась. Я уже готова была выбить тебе мозги вешалкой. Во всяком случае хотела попробовать. Я не из тех нежных дамочек из кинофильмов, которые падают в обморок в самый неподходящий момент и проявляют полную беспомощность. Уж извини! Тебе, мерзавец, это так просто с рук не сошло бы.

– Прости, ради Бога, – взмолился Фрэнклин, смеясь, и потом обнял меня.

Как ни странно, я ощутила полный покой.

* * *

Вот уже три недели прошло с тех пор, как мы начали встречаться с Фрэнклином. В мою комнатушку перекочевала часть его вещей. Домой он забегает только постолярничать и покормить своих рыбок. Я до сих пор не была у него, но это теперь не волновало меня. Без него жизнь была мне не мила. Позавтракать тогда мы так и не выбрались. У Фрэнклина заболело горло, а я не могла его оставить. Порцию я избегала.

Фрэнклин вышел из ванной; на поясе у него было полотенце, а вода стекала с него на пол.

– Фрэнклин, нельзя же так!

– Чего нельзя?

– Ты же весь пол залил.

– Виноват, малышка. Дурацкая привычка. Я никогда не вытираюсь. Сам обсыхаю. С полами ничего не будет, уж поверь мне.

– Можно спросить тебя, а то я сгораю от любопытства?

– Ради Бога!

– Вообще-то у меня два вопроса.

– Валяй!

– У тебя была подруга, когда мы встретились, а?

– Да нет! Я же тебе сказал, что решил отдохнуть от баб.

– Очень уж трудно в это поверить. Такой красивый и свободный мужчина, как ты…

– Не такой уж я свободный.

– Что это значит?

– А то, что официально я женат, хотя и живу один уже шесть лет.

Я предполагала услышать совсем не это, но, может, мне показалось? В ушах у меня звенело.

– Фрэнклин, ты на самом деле женат?

– Я не считаю себя женатым.

– Подожди, давай разберемся. Ты не разведен?

– Пока нет.

Господи, женатый и к тому же лжец. Меня словно обухом по голове хватили. Я просто лишилась дара речи. Я не раз попадала в дурацкие истории, но никогда еще не связывалась с женатым мужчиной. Что же это такое? Может, если я влюблена, нечего в это и нос совать? Меня подмывало подойти к нему и врезать как следует.

– Я потому и рад этой новой работе. Теперь, надеюсь, мне наконец удастся вступить в профсоюз, а тогда я смогу заплатить за развод. Понимаешь, за все эти годы я ни разу не встретил женщину, которая заставила бы меня подумать, что надо это сделать. Ты – первая.

– И ты хочешь, чтобы я этому поверила?

– Но это правда, Зора, клянусь тебе. Я так не шучу, поверь.

– Но ты же все это время врал мне, Фрэнклин!

– Ничего я тебе не врал; я просто не рассказывал тебе об этом. А это совсем не одно и то же. Я собирался все сказать тебе при первой возможности.

– Что ты называешь возможностью?

– То, что происходит у нас теперь.

– Что же происходит?

– Я люблю тебя, и ты это знаешь.

Ну, в это я в самом деле готова была поверить. Итак, законныйразвод – совсем не то, что липовый брак. Но прежде, чем усвоить эту мысль, я хотела кое-что выяснить.

– А сколько ты был женат?

– Шесть лет.

– У тебя ведь есть дети?

– Двое.

– Двое?

– Да.

– А сколько им лет?

– Тринадцать и семь.

– Мальчики или девочки?

– Два мальчика.

– Ты видишь их хоть изредка?

– Время от времени.

– С тех пор как мы вместе, ты с ними, по-моему, не встречался. Это так, Фрэнклин?

– Я виделся с ними несколько раз: говорил тебе, что хочу побегать, и к ним заходил.

– А почему прямо не сказал?

– Не хотел тревожить тебя.

– Дети меня не тревожат, а жена – да.

– Говорю тебе, она уже шесть лет мне не жена. Я с ней даже в одной комнате не могу находиться.

Веры мне сейчас не хватало, вот чего. Что-то подсказывало мне, что он не врет, но уж очень не хотелось оказаться в дураках.

– Я хотела бы увидеть твоих детишек, – сказала я неожиданно для себя самой.

– Зачем?

– Потому что это твои дети. Что ж тут странного?

– Я просто к такому не привык. Еще ни одна женщина не выражала такого желания. Думаю, ты их как-нибудь увидишь.

– Я сказала, что хотела бы узнать две вещи. В каком колледже ты учился?

Он задумался, взял полотенце и начал вытираться, хотя был уже совершенно сухой.

– Я не учился ни в каком колледже. Я считал, что это и так понятно.

– Ты опять меня разыгрываешь, Фрэнклин. С твоим-то умом!

– Колледж к уму не имеет никакого отношения, Зора.

– Но все эти слова, которые ты подсовываешь мне в скрэбле? А как ты комментируешь последние новости? Ты в любой игре даешь мне сто очков вперед – и в „Колесе чудес", и в „Междуусобице", но утверждаешь, что ни в каком колледже не учился?

– Ну, если уж ты хочешь знать всюправду, то я и среднюю школу не закончил.

Это было, пожалуй, слишком для одного вечера. Черт побери, надо малость передохнуть. Вентилятор работал вовсю, и я направила струю себе в лицо.

„Надо уметь извлекать пользу из уроков", – вспомнила я слова Клодетт. Вот тебе и урок! Я глубоко вздохнула и посмотрела на Фрэнклина.

– А почему ты школу не закончил?

– Не мог выдержать давления.

– А насколько тебя хватило?

– До одиннадцатого класса.

– До одиннадцатого класса? – Я вдруг вспомнила, что в одиннадцатом классе почти ничего не знала. В это просто невозможно поверить! Меня угораздило влюбиться в лжеца. Если б он не был таким огромным, я надрала бы ему задницу от всей души.

– Я знаю, о чем ты думаешь, бэби. Что мы с тобой из разных команд.

– Я уж не знаю, что и думать, Фрэнклин.

– Вообще-то свидетельство об окончании школы я получил.

Я рухнула на диван. Свидетельство!

– Я хочу поступить в эту бизнес-школу, честное слово. Я тебе про нее говорил. Просто сейчас с этой новой работой я ума не приложу, как выкроить время.

– Серьезно? – не слишком уверенно спросила я.

Вид у него был грустный.

– Стало быть, то, что говорят, верно, – пробормотал он.

– Что говорят?

– Что деньги, положение, образование и вся эта мура важнее всех чувств.

– Разве я так сказала?

– Нет, но ты так думаешь.

– Откуда тебе знать, что я думаю.

Я пристально смотрела на него, подперев подбородок руками. Вид у Фрэнклина был встревоженный. Действительно встревоженный. Без всякой связи я вдруг подумала о том, чем Порция и все эти женские журналы определяют мужское достоинство. Ни к черту это не годится! Вот передо мной человек, который любит меня, только что рассказал мне все о себе, и в этой печальной правде – его шанс. Многие ли из мужчин говорили мне о себе всю правду? А когда я последний раз встречала столь необычного, сексуально привлекательного, нежного и сильного мужчину? А часто ли меня так сильно и преданно любили? А с кем из них я столько смеялась? У многих ли из них был свой взгляд на вещи? А кому из них мое тело говорило „да!" с первого прикосновения? Я продолжала пристально смотреть на Фрэнклина. Боже! Он не только темен, как ночь, но он – мой секстип, и вдруг дошло до меня: это именно мой мужчина. Я люблю его. Плевать я хотела, учился он в колледже или нет. Не все ли равно, сколько у него детей? Пока он дает мне счастье, позволяет чувствовать себя любимой, и если он сдержит слово и получит развод, я остаюсь с ним. Он единственный человек, о котором я мечтала двадцать лет.

Он закурил сигарету и дважды затянулся.

– Фрэнклин?

– Да!

– Я хочу тебе кое-что сказать. Я люблю тебя не меньше, чем пятнадцать минут назад. Я верю в тебя и жду, когда ты разведешься.

– Это зависит от работы, – откликнулся он, глядя на меня уже не так настороженно.

– Сказать тебе что-нибудь?

– Да!

– Честно говоря, я всегда мечтала о человеке, вместе с которым буду строить жизнь, то есть надеюсь, что мы начнем все сначала.

– Ты сделала ход вперед, бэби. Мы не будем больше ребячиться.

– Ну ладно, только скажи, пожалуйста, должна ли я узнать о чем-нибудь еще?

– Нет, дорогая, – ответил Фрэнклин. – Я открылся тебе весь, как на ладони. – Он погасил сигарету. – Ну а что ты: открыла свои карты?

У меня перехватило дыхание. Быть женатым – это еще ничего: развелся – и все. Но эпилепсия – дело другое. Это может поразить его. Но вдруг этого больше не будет? Пожалуй, скажу ему, когда буду вполне уверена, что это уже не повторится. Раз уж мы разобрались с проблемой лишнего веса, что толку говорить об этом? Так что я почти искренне ответила:

– Да!

6

Зора купила мне книжку из серии „Сансет" по плотницким работам и разослала запросы в ассоциацию мелкого бизнеса, надеясь получить информацию о том, как начинать свое дело. Мне все это не очень-то нравится. Как только я почувствую, что встал на ноги, то есть смогу еженедельно посылать Пэм деньги на детей, разведусь, буду иметь счет в банке и разживусь машиной, я прекрасно справлюсь с этим сам. Конечно, я знаю, что ей хочется помочь, но хорошо бы ей понять, что я должен все делать сам в соответствии со своими планами. А сейчас еще не пробил час. Я ведь еще и месяца не проработал. Мне платят тринадцать баксов в час, но не втихую, так что налоговая инспекция пожирает все. И все же по пятницам у меня водятся денежки в кармане, и, поверьте, это очень приятно.

Я теперь бегаю наперегонки. Так как я два месяца не платил за квартиру, пришлось выкладывать по шестьдесят долларов в неделю.

Разделавшись со всем этим и заплатив еще несколько важных долгов, я послал Пэм основательную сумму, чтобы она отвязалась от меня на некоторое время. Мне совсем не хотелось видеть ее. При всем том я умудрялся еще откладывать на счет долларов пятьдесят в неделю. Правда, сегодня я ничего не положил, напротив, взял сотню. Мне хотелось сделать сюрприз Зоре. Она целый день бегала по своим школьным делам. Занятия начнутся в следующий понедельник, а уроки вокала – на неделю позже. Она очень нервничает и много ест. Но пока она в нормальной форме, я не собираюсь давить на нее.

Сегодня я хотел приготовить обед. Меня хлебом не корми, дай поджарить мясо. К мясу я сварил рис и сделал потрясный салат, а вот про овощи забыл, но Зора ничего не сказала, съев все, что я положил ей на тарелку. Потом мы смотрели последние известия, вернее, шоу – то есть интервью о кино с рок-звездами. Поскольку это Нью-Йорк, приходится показывать все, что происходит, а потом расспрашивать какую-нибудь престарелую актрису, за каким чертом она описывает в своей книге то да се.

Показали сюжет на сорок секунд о бездомных.

– Это просто позор, – заметила Зора.

– Совершенно согласен, – отозвался я, понимая, что этот ответ покажется ей странным. Она же знает, что я могу многое сказать, когда такое показывают в новостях. Иногда мы даже пропускаем конец последних известий и полночи обсуждаем какой-нибудь сюжет вместо того, чтобы трахаться. Если Зора выскажет свое мнение, ее уже не собьешь. Но мне это нравится. Иногда мы так спорим, что даже кричать начинаем. Но сегодня я был слишком возбужден и хотел лишь одного – поскорее преподнести ей сюрприз.

– Коха надо гнать в шею, – возмущалась она. – Тратить деньги налогоплательщиков на эти дрянные отели! Ведь можно было бы построить жилой комплекс и разместить этих несчастных в нормальных квартирах. Две с половиной тысячи долларов за комнату? С крысами, тараканами и без отопления? Ну и ну! Фрэнклин, какой в этом смысл?

– Конечно, никакого. Но что прикажешь делать, если им некуда податься?

– А разве у них нет семей?

– Может, и есть, но их семьи живут скорее всего в таких же поганых крохотных квартирках, как те, из которых они только что вылетели. Разве похоже, что у этих людей родственники на верхнем Вест-сайде или в Вестчестере?

– Но в этом нет ни капли здравого смысла. Как же так! Люди живут на улицах с детьми! А я расположилась здесь, как принцесса. В этом есть что-то безнравственное.

– Ну, знаешь ли, у тебя нет никаких причин чувствовать себя виноватой, ведь ты сама себя обеспечиваешь. Что тут поделаешь, бэби? Все дело в том, что в мире есть богатые и бедные, труженики и бездельники. Но проблема в бюрократии. Все знают, как работает эта машина. Ты платишь кому-то, и они платят кому-то, чтобы все двигалось по кругу, своим чередом. Городу плевать на этих людей. Никто не собирается решать проблему бездомных, потому что это никому не выгодно. Богатые платят налоги за свою недвижимость в Саг-Харбор и тому подобное. Ты заметила, какого цвета большинство из них?

– Да, это все видят. Но, честное слово, я обо всем этом не слыхала до тех пор, пока не переехала сюда.

– Попомни мои слова, дальше будет хуже. – Я сказал ей больше, чем хотел. Меня раздражает пустая болтовня, когда все равно ничего нельзя сделать. Настроение у Зоры явно испортилось; и чтобы как-то разрядить атмосферу, я предложил сыграть партию в скрэбл.

– Только не сегодня, Фрэнклин.

Я встал с дивана и взял ее за руку.

– В чем дело? – спросила она.

– Идем со мной! – Я повел ее к так называемой музыкальной комнате, где хотел услышать настоящую музыку. – Садись!

– Куда прикажешь мне сесть?

– На пол. Куда же еще?

Зора послушно, как маленькая девочка, опустилась на пол. Она не могла понять, чего мне от нее надо.

– Закрой глаза, открой ладони.

– Что?

– Делай, что тебе говорят, и не перечь мне, женщина!

Она закрыла глаза, вытянула руки вперед ладонями вверх, и я вложил в них три сотенные бумажки. Провалиться мне на этом месте, но я чувствовал себя Миллионером. От прикосновения бумажек к ладоням она широко раскрыла глаза.

– Что это?

– Посмотри! Это триста долларов, чтобы ты выкупила пианино. Не затягивай с этим: больше оправданий у тебя не будет.

– Фрэнклин, не надо, ты не можешь давать мне деньги, только начав работать. А твои ребятишки! Пианино может подождать.

Она протянула мне деньги, но я их не взял.

– Забирай инструмент, Зора. Завтра же. Я послал Пэм деньги. Все в порядке. Я хотел бы только одного, чтобы ты сейчас спела мне что-нибудь. То, что тебе хочется. – Я видел, что она с трудом скрывает волнение. – Ну, будь хорошей девочкой и спой. – Я сел на пол возле двери, скрестив руки. Наши ноги соприкасались.

Грудь Зоры вздымалась, видно, ее обуревали противоречивые чувства. Она закрыла глаза. Первые же звуки ошеломили меня. Резкие, словно кошачьи, но вместе с тем низкие, мурлыкающие. Эту песню я никогда не слышал. Черт побери, ее пение так захватило меня, что я почти не воспринимал слов.

– Я парю высоко над озерами и долинами – лечу к тебе, к тебе… Ты дал мне молоко и мед, проник в мое сердце, и дважды ослепительно вспыхнула молния… Зазвонил телефон, сердце мое упало и разбилось на части… Ты обещал мне, что больно не будет, говорил мне: малышка, это не больно; но ты солгал. Да, солгал.

Она замолчала, открыла глаза, но на меня не посмотрела. Взгляд ее был прикован к какой-то точке на полу. Да, моя девочка умеет петь, тут ничего не скажешь. Кто умеет петь так, умеет петь. Она пела, как те немногие джазмены, которых я действительно любил. Немного похоже на Свит Хани, но с переходами Сары Воген и Нэнси Уилсон. Диапазон у нее явно большой: она брала такие высокие ноты, каких я не слышал ни у кого, кроме Арефы. Если она всерьез займется вокалом, такой голос можно будет записать на пластинку.

Я представил себе Зору на сцене: я слышал, будто кругом кричат и свистят; она никого не оставила равнодушным. А потом я подумал о другом: что же будет со мной, строителем, который не уверен и в том, сможет ли получать баксы каждую неделю? Да провались все это! К чему сейчас думать о своем чертовом самолюбии.

– Чья это песня? – спросил я.

– Моя, – тихо ответила она, все еще не глядя на меня.

Я сел рядом, приблизив к ней лицо.

– Посмотри на меня, бэби!

Наконец она посмотрела мне в глаза.

– Это было прекрасно. Честное слово. Я не знал, что ты так поешь, а к тому же и сочиняешь песни.

– Это моя старая песня, – ответила она.

– Не все ли равно, старая или новая. Главное, что ее написала ты. Это твоя песня. Черт побери, я и не представлял себе, что ты так здорово поешь.

– Ты это серьезно, Фрэнклин?

– Конечно!

Да, так оно и было. Моя интуиция убеждала меня: у нее есть все, что надо, – талант и сила. Я очень хочу, чтобы она добилась своего. Лишь бы это не стало дешевым однодневным успехом.

– Правда? – допытывалась она.

Я положил ее голову себе на плечо и обнял ее так, словно мог навеки утратить ее. Мы сидели молча и неподвижно. Я был спокоен, потому что держал Зору в своих объятиях. Это было прекрасно, как сон. Мы не замечали, что в комнате нет ни ковра, ни пианино, потому что для нас здесь был настоящий рай.

Большая часть моего гардероба давно перекочевала к Зоре, но я считал, что должен заходить к себе, кормить моих разнесчастных рыбок, прибираться и брать почту, хотя почти ничего не получал. Счета мне не присылали, а писать было некому – все, кого я знаю, живут в Нью-Йорке. В доме был, как обычно, бардак. Я не убирал с тех пор, как в последний раз столярничал, а это было уже давно. Время летит быстро, когда любишь, это уж точно. Я оглядел свою мрачную комнатенку. После чистой и уютной квартиры Зоры она наводила тоску. Белые стены не делали ее веселее.

Едва доставили пианино, Зору как подменили. Она целыми днями сидит в своей комнатке и музицирует, как одержимая. Я стараюсь не мешать ей, когда она занимается, но если я готовлю обед и не могу чего-то найти, я тихонько стучу в дверь. Иногда она меня даже не слышит. Когда я столярничаю, со мной тоже такое бывает, так что я ее понимаю. С тех пор как мы вместе, для нас такая жизнь стала привычной. По-моему, чтобы не надоесть друг другу, каждый из нас должен иметь что-то свое. Вот я и сказал ей, что поделаю кое-что у себя и не приду до вечера – если только выдержу.

Я сел на кровать. Собственно, это и не кровать, а два матраса, положенные на пол. На полу у двери я заметил конверт с отпечатком моей подошвы. Джимми! Там действительно были двадцать долларов, которые я дал ему месяца два назад. Он не спешит, но всегда отдает. На куче опилок в углу за аквариумом я увидел мышиные катышки. Эти сволочи, черт бы их побрал, жрут все, что попало. Я плеснул в стакан глоток, врубил ящик и сел за верстак. Эта часть стенки выглядела сегодня неплохо. Нужны еще шурупы и мелкие гвозди; когда я закончу ее, мне наконец будет куда сложить все инструменты и книги, чтобы не валялись.

Я подметал пол, когда услышал звонок. Только бы не Джимми! Не имею ничего против партии в домино с Лаки, но я не видел его уже несколько недель. Его появление может означать одно из двух: либо он выиграл на скачках, либо у него роман. Я побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, и чуть не свернул себе шею, потому что лампочка вдруг погасла. Открыв дверь, я не поверил своим глазам; передо мной стояли мои разлюбезные маменька и папенька, словно старик со старухой на коробке геркулеса. Время от времени на них такое находит: являются нежданно-негаданно, будто я их жду. Только их не хватало!

– Фрэнклин, – проговорила мать, подставляя мне щеку для поцелуя; мне не слишком хотелось целовать ее, но все же я чмокнул ее в щеку. Она даже не улыбнулась. Уверен, это отец подбивает ее навестить меня. Старик никогда не признается, но он скучает без меня. Эти визиты убеждают его, что я еще не помер, не скурвился, не в тюрьме и не колюсь. Как будто и не помнит, что мне не шестнадцать, а тридцать два, и что с наркотиками я завязал тысячу лет назад. Мне самому и в голову не приходит сообщать им новый адрес, если я переезжаю, а эти визиты убеждают его, что меня все же можно найти.

– Привет, сынок, – сказал он, пожал мне руку и крепко обнял меня. Папаша стал обнимать меня только лет семь назад, но, честно говоря, мне это приятно, даже очень приятно. Он ухмыльнулся, и я понял, что он и вправду рад меня видеть. В конце концов я его единственный сын. Я сантиметра на три-четыре выше него и чертовски на него похож. Но разница между нами в том, что папаша – тряпка, а я нет. Он всю жизнь под каблуком у матери, и сомневаюсь, что у него когда-нибудь было о чем-то свое мнение. Сдается мне, что я его люблю, но по десятибалльной шкале мое уважение к нему потянет лишь на четыре. А вот мать я терпеть не могу. Ей бы быть старшиной на плацу, новичков гонять, ведь от нее только и слышишь поучения. Отец не смеет ей возражать, поэтому, когда они вместе, мне хочется послать их к черту.

– Почему на лестнице такая тьма? – спросила мать.

– Лампочка только что перегорела. Ну, пошли, – сказал я, помчавшись наверх через три ступени. Черт возьми, еще минут пятнадцать, и я бы закончил уборку. – Как это вас занесло в Бруклин? – спросил я, закуривая.

– Мы обедали у „Джуниора", а так как от тебя давно нет вестей, решили посмотреть, здесь ли ты. Сколько, Джерри, прошло – год? – повернулся он к матери, которая критически оглядывала мою комнату. Я видел, что ей здесь противно; хорошо, что не успел закончить уборку.

– Не знаю, Феликс, не могу вспомнить. Фрэнклин, у тебя рыбка сдохла.

В этом замечании она вся.

Отец сунул руку в карман рубашки и вынул сигареты. Кажется, он носит только ковбойки. Я хотел дать ему прикурить, но он достал свои спички и только кивнул мне. Сделав глубокую затяжку, он выпустил дым с таким видом, будто принял важное решение, и посмотрел на меня.

– Как дела житейские, сынок? Ты выглядишь молодцом.

– Не так жарко, если ты меня спрашиваешь, – ни с того ни с сего брякнула мать. – Ты все живешь в этой комнатенке. Когда ты наконец снимешь нормальную квартиру, Фрэнклин? Джесси и Кристин только что купили новый дом. Кирпичный. Четыре спальни. В двух шагах от нас. Прямо игрушка! Они иногда спрашивают о тебе, а я даже не знаю, что им сказать. А мальчишки уже совсем большие: все четверо играют на музыкальных инструментах. Представляешь? Ты любил барабаны, помнишь, Фрэнклин? – Продолжая молоть, она прихлопнула таракана, бежавшего по стене. – Нет, наверное, не помнишь.

– Еще как помню! Ты заставила меня бросить это, потому что говорила, будто от них слишком много шума, а у тебя мигрень. Это-то я помню.

– Ты колотил по барабану мне назло. Потому я и велела тебе все это прекратить.

Мне неохота было связываться с ней и лезть в дебри нашей семейной истории. Я повернулся к отцу:

– В общем, дела у меня ничего. Только что начал работать на стройке отеля в Манхэттене. Наконец заколачиваю сносные деньги. Теперь можно и в профсоюз вступить. Хочу купить машину. И у меня новая замечательная подруга.

Отец, слушал с явным интересом и хотел было о чем-то спросить меня, но тут, конечно, влезла мать.

– А как твоя жена и дети?

– Пэм мне не жена уже шесть лет, а с детьми все в порядке. Видел их в день рождения Дерека в прошлом месяце.

Отец поудобнее устроился в кресле, скрестив руки и положив ногу на ногу. Складки на его брюках цвета хаки были так отутюжены, словно он гладил их всю ночь. Выпустив струйку дыма, он снова затянулся и загасил сигарету. Он так и не произнес ни слова. Знаю почему: он просто мямля.