Текст книги "Дела житейские"
Автор книги: Терри Макмиллан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)
– В каком смысле? – спросил я.
– А в том, что относись они к нам иначе, у нас развились бы не страхи, а уверенность в себе и в своей способности построить нормальную жизнь. Вот и все.
Швырнув вилку на стол, мать вскочила и крикнула:
– Да заткнись ты, наконец! – взяв в горсть пюре, она швырнула его Зоре в лицо.
Все, даже я, подпрыгнули от неожиданности и уставились на мать, как на безумную. У меня из глаз искры посыпались. Я даже заморгал, не веря, что все это происходит на самом деле. Зора отодвинулась от стола; казалось, она в шоке. Не успев подумать, я бросился к матери с поднятым кулаком, но отец схватил меня за руку.
– Не надо, сынок. – Он повернулся к матери. – Джерри! Тебе обязательно надо сделать что-то неслыханное, да? Не можешь успокоиться, пока не разрушишь все до основания. Так, что ли? Что это ты о себе возомнила, швыряя пюре человеку в лицо? Да это просто невыносимо! – Он бросил свою салфетку на стол и поднялся. Отец буквально кипел: ноздри его раздувались, он облизывал губы, словно хотел плюнуть в нее или сделать что-то в этом роде. В жизни не видел его таким. Он смотрел на нее сверху вниз, как на бешеную собаку, которая только что укусила его, и пытался решить, надо ли ее ударить. Я ушам не верил, услышав от него такое: ведь подобные штучки она выкидывала не впервые.
– Эта девица слишком много болтает, как и все эти дряни, которых Фрэнклин приводил домой, надеясь, что они мне понравятся. Все они одним миром мазаны, а эта побывала в колледже и думает, что знает все на свете. Накося – выкуси! Я не намерена слушать в собственном доме, что, по ее мнению, хорошо или плохо для черных, не такая уж она умная!
– Джерри, заткнись! – крикнул отец. Он все еще стоял так, будто вот-вот что-нибудь выкинет.
Мальчишки прикрывали рот, давясь от смеха, а Кристинин придурок жевал как ни в чем не бывало.
– Мама! – воскликнула Кристин. – Зора ничего плохого не сказала, а даже если бы и сказала, что тут такого. Она может иметь свое мнение, и что это ты о себе возомнила? Ни с того ни с сего швыряешь человеку в лицо еду только потому, что у тебя другое мнение. Это просто черт знает что такое!
От изумления у меня отвисла челюсть. И Кристин туда же!
Мать повернула к ней голову.
– Угомонись, Кристин. Из-за тебя весь сыр-бор и разгорелся.
– Да заткнитесь вы все! – взвизгнула вдруг Дарлин. Она заплакала, швырнула свой пустой стакан в стену и бросилась прочь, хлопнув дверью.
– Извинись перед Зорой, Джерри, – сказал отец. Он все так же стоял над ней, готовый взорваться. – Мне надоело ждать.
Зора сидела не шевелясь.
– Не за что мне извиняться. Я сказала то, что хотела. – Мать взяла вилку и как ни в чем не бывало стала есть.
– А я говорю, извинись, Джерри!
Она только покосилась на него, продолжая жевать. Отец схватил ее за руку, вилка упала на стол, и мать с недоумением посмотрела на него, будто размышляя, не сбрендил ли он. Мне ужасно хотелось, чтобы он врезал ей при всех. Это доставило бы мне огромное удовольствие, но я понимал, что этого не будет. Мать вырвала у него руку, и отец отступил, как это и бывало всю жизнь. Но все же сегодня он превзошел самого себя.
– Оставь ее, папа, – сказал я. – Мать не может извиниться, потому что она – дрянь, и ничего с этим не поделаешь. – Я с ненавистью посмотрел ей в глаза. – Пюре в лицо моей любимой? Благодари Бога, что он удержал меня, ясно?
Она снова отправила вилку в рот и жевала с таким видом, будто не слышала меня. И как только он выносит ее?
– Простите, Зора, – сказал отец, закурил сигарету и допил виски.
Зора все еще не пришла в себя; я повел ее наверх и слышал, как все повскакали и обступили мать. Она же явно не в себе; почему ее никогда не показывали психиатрам, ума не приложу. В жизни не встречал никого, кому бы доставляло такое удовольствие причинять людям боль, особенно своим детям.
– Мне очень жаль, бэби, – сказал я Зоре, когда мы вошли в мою бывшую комнату. – Я же предупреждал тебя, что будет какая-нибудь мерзкая выходка.
Зора рухнула на мою двуспальную кровать.
– Мне плохо, Фрэнклин.
– Тебе надо в ванную?
– Нет. Мне просто надо немножко полежать. – Она прилегла, и я подумал, что ей хорошо было бы сейчас немного поспать.
– Фрэнклин!
– Да, милая.
– Чем я так взбесила твою мать?
– Ничем, бэби. Ты ни в чем не виновата. Мне чертовски жаль, поспи немного, а потом мы свалим отсюда.
Я спускался по лестнице, размышляя, как можно вообще находиться в этом доме.
– Не обращай на нее внимания, – сказал отец, и мы пошли на веранду смотреть новый матч или тот же самый: мне уже было все равно. Мать все сидела и ела, словно ничего не произошло.
– Кто хочет десерт? – вдруг спросила мать, как Винни Пух на дне рождения у Иа-Иа.
Никто не ответил, и она взяла себе огромный кусок пирога со сладкой картошкой. Кристин мыла посуду, ребята бегали во дворе с папашей-придурком.
Прошел час.
Я решил, что пора наведаться к Зоре. Поднявшись наверх, я открыл дверь и глазам своим не поверил: задрав юбку, она писала в ящик из-под игрушек.
– Что ты делаешь? – заорал я и дернул ее за руку: моча стекала у нее с ног на пол.
– Пользуюсь туалетом. – Глаза ее на что-то упорно смотрели, но, видит Бог, не на меня. Если на нее так действует капля алкоголя, при мне она больше пить не будет. Я обтер ее, а потом свел вниз и помог надеть пальто.
– Мы готовы, – сказал я отцу. Он допил свой стакан и вышел к машине. Все, кроме матери, попрощались с нами. По дороге к парому Зора заснула.
– Как ты можешь ее выносить, папа?
– Она не всегда была такой.
– Не морочь мне голову. Я не помню ее другой. Неужели тебя от нее не воротит?
– Когда живешь с человеком столько лет, принимаешь его таким, какой он есть. При всех своих недостатках твоя мать вообще-то не злая и не хочет причинять неприятности. Мне кажется, она стала очень одинока после того, как вы все выросли и ушли из дома. Ведь вы ее почти никогда не навещаете и не звоните. Только Кристин. Хочешь верь, хочешь нет, она всех вас любит по-своему, но просто не знает, как проявить это.
– Пусть пойдет на курсы повышения квалификации.
Когда мы подъезжали к порту, Зора проснулась.
– Она замечательная девушка, сынок. Только вот вина она не переносит, – рассмеялся отец. – Но мне она нравится. И умница к тому же.
– Спасибо, папа. Только не спрашивай, пожалуйста, когда мы встретимся здесь снова. Если захочешь повидать нас, заезжай к нам без нее.
– До свидания, мистер Свифт. – Зора умудрилась даже помахать рукой. Я простился с ним и захлопнул дверцу машины. Он все еще не уехал, когда мы поднялись на паром. Видно, ему очень не хотелось возвращаться. Я вывел Зору на палубу, решив, что свежий воздух поможет ей протрезветь.
– Как себя чувствуешь?
– Получше. Фрэнклин, здесь очень холодно. Разве нельзя пойти вниз?
– Нет, побудь здесь. Я принесу тебе кофе. Тебе полезно подышать свежим воздухом.
– У меня от холода зуб на зуб не попадает и чертовски болит голова.
– Поделом, – сказал я, отправляясь за кофе.
Когда мы добрались наконец до дома, Зора уже пришла в себя.
– Мне очень жаль, что все так вышло, Фрэнклин.
– Поверь мне, ты не сделала ничего плохого.
– Нет, видно, я все-таки ляпнула что-то, раз спровоцировала ее на такое.
– Она всю жизнь выкидывала подобные номера.
– Да брось ты, Фрэнклин.
– Я вполне серьезно. У нее явно не все дома, и мне ужасно жаль, что она отыгралась на тебе. Зато я теперь знаю, почему ты не пьешь. – Я расхохотался. – Надо же придумать такое – писать в мои игрушки!
– Что?
– Я застукал тебя, когда ты писала в ящик из-под моих игрушек. Должно быть, решила, что сидишь на унитазе. – Зора закрыла лицо руками. – Да все в порядке, бэби. Не бери в голову. – Я закурил. – Расскажи мне, пожалуйста, почему ты не пьешь?
– Потому что от этого у меня дикие мигрени.
– Так зачем же ты сегодня пила?
– Потому что очень нервничала.
– Ну ладно, давай-ка лучше ляжем и постараемся забыть обо всем этом, о'кэй?
– Только сначала приму душ, мне сразу станет гораздо лучше.
Я разделся и лег, чувствуя, что надо хорошо поиграть с ней. Весь праздник пошел насмарку. Член у меня встал, и мое тело хотело ее немедленно. Я включил телевизор, думая о своем. Потом снова бросился на кровать. Хоть бы она поторопилась. Я взял свою отвердевшую плоть и стал поглаживать, представляя себе, что это Зорины пальцы. Наконец Зора вышла из ванной и полезла в ящик за пижамой.
– Не нужно пижамы!
Она обернулась и посмотрела на меня.
– Хорошо, – сказала она, закрывая ящик. – Именно сейчас, Фрэнклин, мне нужны твои объятия – и еще кое-что.
– Иди скорей к папочке. – Она прижалась ко мне своим телом, источающим любовь, и, видит Бог, сейчас я мог распрекрасно кончить, но не стал. Мне хотелось подольше чувствовать ее. Но Зора отлично знает, как получить то, что она хочет. Она прижала свою грудь к моим губам и прошептала:
– Представь, что это персики.
И, Бог ты мой, какие они были сочные и сладкие! Все, что она давала мне, было сочным и сладким. Так мы просили друг у друга прощения полночи напролет. Вот оно как.
Мне показалось, будто рядом глухо упало тело.
Я повернулся, чтобы обнять Зору, но ее не было. Когда до меня дошел этот звук, я вскочил и протер глаза. Зора лежала на полу, ее тело дергалось в конвульсиях.
– Да что такое, черт побери? – крикнул я, но она не ответила. Я склонился над Зорой, думая, что ей снится дурной сон. Но это не походило на сон. Я схватил Зору, но не мог удержать ее. Да что это, черт возьми, происходит?
– Зора! Зора!
Изо рта у нее показалась пена, и она билась, как пойманная рыба. Я испугался, как бы она не расшиблась обо что-нибудь, поэтому стал отодвигать все, что было поблизости. Потом, собравшись с духом, я прижал ее руки и ноги к полу. Она дернулась в последний раз, и судороги прекратились: тело ее обмякло.
– Зора?
Ни звука. Она лежала с закрытыми глазами, и я стал трясти ее изо всех сил; потом понял, что этого, наверное, делать не надо. Она стала дышать глубже, и тогда-то я увидел на полу кровь. Когда я отпустил Зору, она свернулась калачиком.
– Зора, милая! – Она по-прежнему молчала.
Осмотрев ее, я увидел, что кровь сочится из-под ногтей. Бедная девочка! Взяв Зору на руки, я уложил ее на постель и накрыл одеялом. Потом побежал в ванную и принес мокрую тряпку.
– Зора?
Она не шелохнулась. Я положил руку ей на грудь, чтобы послушать, бьется ли сердце. Господи, как же я перепугался! Я так боялся, что с ней что-нибудь случится. Ощутив наконец биение ее сердца, я почувствовал облегчение, какого не испытывал в жизни. Я отер пот с ее лица и обмыл рот. Потом подвинул коврик к кровати и сел на него, глядя на Зору и ожидая, что будет дальше. Я уже собирался вызывать „скорую помощь", как вдруг она шевельнулась.
– Зора! Бэби! – Но глаза у нее были закрыты.
Я обнял ее и прижал к себе. Я качал ее как ребенка и не мог остановиться – просто не мог. Я пришел в себя, когда в глаза ударили первые лучи солнца; я все укачивал и укачивал ее. Я потрогал ее лоб – жара у Зоры явно не было. Уложив ее снова в постель, я прилег рядом, обняв ее.
– Все в порядке, бэби, – прошептал я и стал целовать ее косички. – Не бойся, милая, – шептал я ей на ухо, – что бы ни случилось, я с тобой.
11
Я не хотела просыпаться. Все тело ломило, я боялась пошевелиться. Я помнила только, что ночью упала на пол. Я хотела вытянуть руку, чтобы узнать, здесь ли Фрэнклин, но боялась. А что, если его нет? Я, конечно, до смерти перепугала его. Если бы не этот мерзкий виски, ничего, наверное, не случилось бы. Но я давно уже не принимала свое лекарство и решила, что капля мне не повредит. Теперь я знаю, что дело не в этом. И надо же! Именно тогда, когда я решила, что припадки кончились. Ведь целых четыре года… Черт бы побрал. Неужели я спровоцировала этот припадок глотком несчастного виски? Ну надо же быть такой идиоткой!
И все же я решила проверить, что меня ждет. Я вытянула левую руку под простыней, но Фрэнклина рядом не было. Мне надо было все сказать тебе, Фрэнклин, давным-давно. Тогда, может, до этого не дошло бы. Если бы ты только знал, что сейчас чувствует твоя светлокожая негритянка, которой годами удавалось водить всех за нос! Все так внезапно обнаружилось! Я испытала ужас при мысли о том, что потеряю его. Ложь уже не поможет мне выбраться из этой пропасти.
– Ну как ты себя чувствуешь? – услышала я голос Фрэнклина.
Сердце у меня заколотилось с такой силой, что в груди защемило. Я подняла глаза: надо мной склонился Фрэнклин. По нему сразу было видно, что он не спал всю ночь, испугавшись за меня. Мне хотелось провалиться сквозь землю – исчезнуть совсем. Я ничего не могла сказать, но он ждал ответа, поэтому я пробормотала:
– Отлично.
Он присел на краешек кровати, и я подвинулась. Пальцы ныли от боли и распухли, и мне хотелось сунуть их в рот.
– Давно это у тебя, Зора?
Я до крови закусила губу.
– Это началось, когда мне было двенадцать.
– Почему же ты мне не сказала?
– А ты как думаешь, почему, Фрэнклин? – На глаза навернулись слезы, я не могла их удержать.
– Послушай, бэби, – Фрэнклин вытер мне лицо краешком простыни, – тогда, в самом начале, я рассказал тебе обо всех моих злоключениях и спросил, нет ли у тебя каких-то секретов; что ты мне ответила?
– Сказала, что нет, – голос мой срывался.
– Не плачь, бэби. Все не так уж плохо.
– Нет, плохо.
– Почему ты не сказала мне все как есть?
– Люди меняют ко мне отношение, узнав об этом.
– Одно дело – люди, другое – я.
– Я просто боялась, что ты уйдешь, если скажу об этом.
– Значит, ты считаешь, что я недостаточно сильно люблю тебя?
– Тогда я не была уверена в этом, Фрэнклин. – Я смотрела на него. Его черные глаза излучали нежность. – Я даже не знаю, как ты отнесся к этому сейчас.
– Ну скажи мне, где я?
– Сидишь на кровати возле меня.
– Разве это ни о чем не говорит тебе, бэби? Ты меня до смерти перепугала, а ведь я должен был знать, что делать. Ну, а потом, – и он начал гладить мои косички, – это не самое страшное.
– Конечно, – согласилась я.
– Ведь это всего лишь эпилепсия, да?
– Всего лишь?
– Но ведь это еще не конец света, как я понимаю.
– Нет, – ответила я. Его слова очень много значили для меня. Мои губы задрожали. Что я за дура, чего мне их кусать? О, почему я так мало верила в тебя, Фрэнклин? Почему я всегда считала, что моя любовь к тебе сильнее, чем твоя ко мне?
– Скажи мне вот что, Зора. Это связано с тем, что ты избавилась от ребенка?
– Отчасти да.
– И то, что мы не женаты, да?
– И это тоже.
– Так вот, дорогая. Не успеет прийти весна, как я получу развод. Клянусь!
– Так ты все еще хочешь жениться на мне?
– Что за дурацкий вопрос! Припадок не может меня так напугать, бэби. Чтобы отделаться от меня, тебе придется найти что-то посерьезнее.
Я положила руку ему на бедро и погладила его. Пальцы уже не так ныли. С самого начала я оценила во Фрэнклине эту удивительную способность давать мне ощущение покоя и защищенности. Дело не в его социальном положении, а в человеческих качествах, а также в моем сердце. Когда он обнимает меня, я не замечу и урагана, если даже он несется со скоростью сто миль в час. Ни с одним мужчиной я не чувствовала себя так надежно. И никто из них не зажигал меня одним своим прикосновением. Не сомневаюсь, Бог сотворил его именно для меня. Ах, если бы все женщины могли испытать такое.
– Можно спросить тебя?
– Да.
– Почему у тебя не было ни одного припадка с тех пор, как я здесь?
– Они прекратились четыре года назад.
– Почему?
– Не знаю. Я даже перестала принимать лекарство.
– Почему?
– Потому что от него припадки не прекращались, как надеялись врачи. Очень многие эпилептики тоже не принимают лекарств по той же причине. Бывает, что припадки прекращаются сами по себе. А некоторые предотвращают их без всяких таблеток.
– А почему сейчас это случилось, как ты думаешь?
– Наверное, не надо было пить виски. Точно не знаю. Но я не думала, что от одного глотка может что-то случиться.
– Поправочка! Ты выпила два больших бокала.
– Это могло спровоцировать припадок. Может, это нарушило обмен веществ.
– Думаешь, тебе придется опять принимать лекарство?
– Ни в коем случае.
– Почему? Разве оно совсем не помогает?
– Я сидела на фенобарбитале, Фрэнклин, и постоянно чувствовала себя усталой и скованной, а сил ни на что не было. Увидев меня в этом состоянии, ты бы подумал, что я пьяна.
– Зачем же врачи пичкают людей этой дрянью, если от нее не прекращаются припадки и еще такой побочный эффект?
– Потому что на самом деле никто не знает, как снять припадки; врачи пытаются только облегчить состояние этими таблетками. Никаких мозговых нарушений у меня не обнаружили. Если хочешь знать, я всегда с отвращением принимала эти таблетки. Они только напоминали мне о болезни. А я этого не хочу.
– Ну, тебе виднее. Но одно я понял точно: пить тебе нельзя.
– Ни в коем случае!
– Ну и ладно. – Он наклонился и поцеловал меня в губы. – Я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя – больше, чем ты думаешь.
– Мне нравится это слышать – говори. – Он усмехнулся.
Увидев снова его ямочки, я почувствовала себя еще лучше. Присев на кровати, я обняла его и прижала к себе изо всех сил. Спрятав лицо у него на груди, я чувствовала полный покой. От него исходило тепло, сила и надежность. Я вдыхала запах его тела, который заполнял все мое существо.
– Дорогая, мне нечем дышать, – еле выговорил он.
– Вот и хорошо. – Я потянула его на себя.
– Дай мне перевернуться! – Тут он скатился с меня и залез под одеяло, не раздеваясь. – Теперь иди сюда.
Я приникла к нему так, словно приросла: он иногда принимал такую позу, что, казалось, даже воздух не проникал между нами. Он крепко обнял меня и держал до тех пор, пока тело мое совсем не расслабилось. Я чувствовала себя настоящей женщиной, лежа в его объятиях. Удары его сердца отзывались во мне. В его объятиях было так тепло! Он не пытался раздеть меня, но ласкал меня, пока мне не стало казаться, что на мне ничего нет. Я не могла ни открыть глаза, ни пошевелить пальцем, охваченная всепоглощающей любовью.
Когда я проснулась, Фрэнклина уже не было. Я решила распустить свои косички. Несколько часов я распускала их своими забинтованными пальцами, но наконец испытала облегчение. Вид у меня был ужасный. Волосы выросли на несколько сантиметров, стали еще курчавее и торчали во все стороны.
– Привет, бэби, – сказал Фрэнклин, войдя в комнату. Увидев меня, он только тряхнул головой. – Не могла больше терпеть, да?
– Уж больно туго мне их заплели. У меня в глазах стало двоиться.
– Вот то-то, дорогая, в следующий раз никуда не ходи, а попроси меня, и я тебе их заплету бесплатно.
– Потри мне голову, просто потри.
– Ну, как ты себя чувствуешь?
– Прекрасно. – Он, конечно, не знал, что после приступа чувствуешь себя очень хорошо. – Фрэнклин?
– Да, милая?
– Будь добр, сделай мне одолжение.
– Какое, бэби?
– Пожалуйста, не спрашивай все время, как я себя чувствую, ладно?
– Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.
– Понимаю. Но я не больна. А от постоянных вопросов никакого толку нет, понимаешь?
– Конечно.
– Я иду в прачечную.
– Ты думаешь, можно?
– Фрэнклин?
– Я просто не уверен, что уже все в порядке, дорогая. Белье может подождать.
– Давай покончим с этим раз и навсегда. Ты видел, сколько длится припадок?
– Да.
– Ну а после… терпеть не могу это слово, но я снова нормальная. Все проходит без следа. Твое белье в мешке?
– А ты смотрела под кроватью, в пианино и в шкафах?
– Ну, Фрэнклин!
Он все еще смеялся, когда я выходила. Мой оранжевый пуховый свитер казался ярким пятном в груде вещей. Засохшее пюре превратилось в грязные комки. Если бы я могла кого-то ненавидеть, первой в списке была бы его мать. Убеждена, те, кто причиняют боль другим, ущемлены сами, потому-то и хотят причинять неприятности ближним. Думаю, что ей очень плохо. Но мне не хотелось больше возвращаться к случившемуся. Что было, то было, как говорит Фрэнклин.
Выпал первый снег. Кругом, куда ни глянь, белым бело. Воздух был свежий и чистый, и по всему городу уже развешивали рождественские украшения. Фрэнклин перетащил все свои пожитки ко мне. Их оказалось немного, но все это было непривычно мужское и такое объемистое, что мне стоило огромного труда распихать эти вещи. Сложнее всего было с верстаком. Фрэнклин поставил его в гостиной, напротив обеденного стола у стены.
– Не здесь, – заявила я, – Бога ради, не здесь, Фрэнклин.
– А где?
Я оглядела комнату. Если входишь в нее, то за углом, там, где встроенный в стену шкаф, часть стены не видна. Я отодвинула несколько горшков с цветами и сказала:
– Вот здесь.
– Ну а что делать с моими инструментами и деревом? Ты и для них нашла укромные уголки?
– Подожди, Фрэнклин!
Мы вытащили всю мою летнюю одежду из стенного шкафа и рассовали ее по коробкам, а коробки поставили у стен в моей музыкальной комнате. Конечно, мое святилище – увы! – потеряло свой былой вид. Все остальное Фрэнклин умудрился впихнуть в стенной шкаф в коридоре. Было еще его стерео – не только старое, но и неработающее. Пришлось и его воткнуть в мою музыкальную комнату: Фрэнклин наотрез отказался выбросить его, а в шкафах места уже не было. Аквариум был очень симпатичный и не доставлял хлопот.
Так что теперь все стало как у людей. Мы жили вместе.
Что говорить, я устала. Устала расспрашивать Фрэнклина о работе, которая должна подвернуться, но срывается. Отныне я зареклась задавать вопросы и просто жду, когда он придет домой и сам расскажет мне, работает или нет. Перестала я и узнавать, сколько работа продлится. Все это слишком неопределенно. Последние две недели он уходил раньше половины шестого. „Сбывшаяся мечта" открывается только в семь, а от нас до нее десять минут на автобусе или минут двадцать пешком. Фрэнклин ходит пешком. Когда он встает, в окно еще светит луна.
Я слышала, как он роется в мешке с носками: ищет подходящие. Видела, как выбирает подтяжки. Потом примеряет две-три пары рабочих брюк. Выбирая рубашки, он колеблется: одна с продранным локтем, другая без одной пуговицы. Он размышляет. Видно, выбрать очень сложно.
Чтобы ему не было тоскливо, я частенько стою в дверях ванной и молча наблюдаю, как он, не торопясь, бреется. Бритва едва касается кожи, и он так тщательно подстригает усы, что, пока я стою и гляжу на него совсем голого, мне удается о многом подумать. Иногда он кажется мне совершенством. Он такой красивый, сильный и черный, что мне частенько хочется потрогать его: неужели такие бывают?
Я приготовляю ему пшеничные хлопья, он очень их любит и перед уходом обычно съедает целые две чашки. Я наливаю в термос горячий черный кофе, а в коробку для завтрака кладу три толстенных сандвича с мясом. Сладкое он никогда не берет с собой.
Когда я возвращаюсь из школы, он уже сидит на диване, в своей шерстяной шапочке, в ботинках, очищенных от грязи, пьет невесть которую чашку кофе и читает спортивную газету. Я почти точно могу сказать, давно ли он пришел, потому что Фрэнклин прочитывает газету от корки до корки. Он всегда говорит, что сначала ищет добрые вести.
Сегодня, когда я вошла, казалось, все было, как обычно. Но в ответ на мое приветствие он буркнул что-то невразумительное. Я присела рядом с ним на диван и обняла его.
– Только не жалей меня, бэби. Никакого сочувствия, ладно?
Я отняла от него руки. Последнее время даже не знаю, когда можно к нему прикасаться, когда нет. Я привыкла обнимать его, когда мне хочется, а сейчас приходится угадывать, какое у него настроение, думать, можно ли поцеловать его. На все теперь один ответ:
– Не надо.
Он больше не целует меня, как прежде, когда я прихожу домой, и даже в постели не обнимает меня. Терпеть не могу непонимания, но мне так хочется ободрить его.
– Почему не идешь в спортзал? Ты всегда так хорошо себя чувствуешь после тренировки.
– За каким чертом? Я ничего не делал. Что же попусту потеть?
Дошло уже до того, что я вообще не знаю, о чем с ним говорить. Мне кажется, будто день за днем он понемногу умирает. Видит Бог, я не знаю, как ему помочь. Я всячески пытаюсь дать ему понять, что верю в него, не сомневаюсь в том, что мы через это пройдем, но он на это не клюет.
– Фрэнклин, я понимаю твои чувства.
– Тебе этого не понять, бэби.
– Но почему?
– Потому что ты не черный мужчина.
Я не спорю с ним, но меня раздражает уверенность Фрэнклина в том, что мне недоступны его ощущения. Кроме того, он, конечно, считает, что это его личная проблема. Но это же не так! Она наша!
Я сделала вид, что интересуюсь газетными новостями. Фрэнклин за это время выкурил пять-шесть сигарет, а потом вытащил из-под дивана бутылку рома. Я поднялась и пошла готовить обед. Сколько мыслей роилось в моей голове, но я ничего не могла сказать, понимая, что он ничего не хочет слышать. Я обрадовалась, когда зазвонил телефон.
– Здравствуй, папа! Прекрасно. Да, получила. Ну, конечно, к месту. Нет. Больше не надо. Я бы хотела, папа, но сейчас нам это не по карману. Ну что ты! Ты и так столько для нас сделал. Он здесь. Минутку. – Я прикрыла трубку ладонью: – Фрэнклин, папа хочет поговорить с тобой.
Он только пожал плечами.
– Ну, иди же, ну что ты, как колода какая-то, он просто хочет поздороваться с тобой.
Фрэнклин взял трубку.
– Здравствуйте, мистер Бэнкс. Отлично. – Я ушам не верила: тон его совершенно изменился. Голос стал на октаву выше. – Просто тяжелый период сейчас. Да, сэр. Строительные работы всегда сворачиваются зимой; плохо, если вы не в профсоюзе. Нет еще. Это все дело мафии. Я говорю вполне серьезно. Я стараюсь обращаться с ней как можно лучше. – Он засмеялся. – Да. Да. Стараюсь. Как только встану на ноги. Рождество? Ну, до него еще ведь две недели, не правда ли?
Он сказал: „Не правда ли?", а не какое-нибудь „А?" или „Угу!"
– Да, сэр. Я бы с радостью. О нет, что вы! Гордость, сэр, гордость! – И он снова засмеялся. – Но только при условии, что это взаймы. Хорошо. Рад буду повидать вас. Мне тоже было приятно поговорить с вами, сэр.
Он дал мне трубку. Я улыбалась. Мой отец – мастер творить чудеса!
– О'кэй, папа. Да. Передай привет Маргерит. Увидимся через пару недель. Тоже люблю тебя.
Положив трубку, я повернулась к Фрэнклину.
– Что он сказал тебе?
– Он спросил, люблю ли я тебя, и я сказал, что да. Потом спросил, хочу ли я жениться на тебе, и я сказал – да. Потом спросил, делаю ли я это каждую ночь…
– Фрэнклин, брось!
– Я не вру. Он так и спросил, Зора. – И Фрэнклин, прыснув со смеху, расплескал свой стакан с ромом. Я бросила ему тряпку, и он вытер пол, а потом отнес бутылку в кухню и поставил в раковину.
– И что же ты сказал ему?
– Я сказал, что стараюсь изо всех сил. Честное слово! И твоему старику это явно пришлось по душе. Теперь я вижу, откуда у тебя такой темперамент. Но он сказал мне кое-что еще, и это озадачило меня.
– Что именно?
– Он высылает нам билеты в обе стороны, чтобы мы прилетели к ним на Рождество. Я сказал, что в таком случае это будет взаймы. Ты знаешь, что я не люблю благотворительности, но ему я не мог этого сказать.
– Ты, правда, хочешь поехать со мной домой на Рождество?
– А почему бы нет? Если, конечно, никто не будет швырять мне в рожу картофельное пюре. Нет, серьезно, судя по всему, он мужик что надо. Еще он спросил, играю ли я в покер.
– А ты играешь?
– Да, в покер я мастак.
– Может, и меня научишь?
– Но ты должна сделать ставку.
– Какую?
– Раздеться! Тащи карты!
Мне эта игра не понравилась, но кончили мы тем, что сбросили с себя всю одежду. После недельного перерыва в эту ночь мы как будто вновь открыли, что еще нужны друг другу. Теперь я знаю, что чувствовала Лиз Тейлор, когда встретила Ричарда.
Фрэнклин получил работу маляра в новом жилом комплексе. Мы оба от души радовались, что эта работа в помещении, потому что у меня сердце кровью обливалось, когда он возвращался замерзшим. В такие дни он выглядит совершенно разбитым, диву даешься, откуда у него силы встать утром, а он все-таки встает. Эта работа должна была продлиться весь январь, а может, и дольше. Во всяком случае, работает он уже неделю. Сегодня Фрэнклин ждал меня дома, и, едва я вошла, он поцеловал меня и вручил мне чек.
– Зачем он мне? – Я не хотела брать чек, ведь у него так давно не было своих денег.
– Мне будет неприятно, если ты не возьмешь. Выдай мне двадцать долларов, с меня хватит: и на сигареты, и на полбутылки в пятницу.
– Но, Фрэнклин, дорогой, это же твой первый чек за столько времени! Оставь его себе.
– Послушай, долгое время тебе приходилось за все платить самой, и ты еще давала мне в долг или просто так; так это же капля в сравнении с тем, что ты на меня потратила. Я понимаю, как ты устала от этого, но я готов дать тебе все, что угодно – ведь ты ни разу не пожаловалась. К тому же, надеюсь, наши дела идут на поправку. Звонил Винни: они начинают ремонтировать дом, и он приглашает меня в свою бригаду. Он сказал, что работенка продлится все лето.
Опять эти обещания! Но мне не хотелось портить ему настроение.
– Как твои ребятишки?
– А что мои ребятишки?
– Рождество на носу. Думаю, ты захочешь им что-нибудь подарить?
– Дорогая, я так закрутился, что, честно говоря, совсем забыл об этом.
– Ну, а я помню. Вот так мы и поступим с твоими деньгами.
Он смотрел на меня и улыбался.
– Господи, какой же ты чудесный человек, Зора! Ты даже сама этого не знаешь. За что только мне такое везение?
– Ну, раз уж нам пофартило, сделаю два предложения, – сказала я.
– Какие?
– Ты не хотел бы повеселиться сегодня?
– Всегда готов, дорогая. Каждое утро, как только я проснусь и посмотрю на тебя…
– Перестань, Фрэнклин!
– На что же ты намекаешь?
– Узнаешь. А сейчас послушай. У моей подруги Марии – ты помнишь Марию?..
– Не помню точно, как она выглядит, но она ведь комическая актриса, кажется?
– Да, и у нее сегодня премьера. Я обещала прийти. Пойдешь со мной? – О Господи! Пусть хоть раз согласится! Нам так нужно переменить обстановку, куда-то пойти. Мы уже целую вечность нигде не были, я уж и забыла, как это бывает.
– А что, это действительно весело?
– В последний раз было очень смешно.
– Ну, ладно. А что еще?
– Давай купим елку.
– Так, значит, тебе хочется елку?
– А что тут такого? У меня каждый год елка. Какое же без нее Рождество?
– Но ведь нас здесь не будет.
– Мы будем здесь и после Рождества.
– О Боже, я влюбился в большого ребенка!
– Конечно, и мне хочется сейчас же посидеть у тебя на коленях, Санта-Клаус.
Он посадил меня на колени.
– Ты была хорошей девочкой весь год? Да?
– Да, Санта-Клаус.
– Ну тогда скажи Санта-Клаусу, что подарить тебе на Рождество.
– То, на чем я сижу.
Фрэнклин выглядел настоящим красавцем. На нем был мой любимый красный с белым свитер, обтягивающий его широкие плечи. Голубые джинсы сидели на нем так, что мне хотелось ущипнуть его за ягодицу. Мы расположились за уютным столиком, и было замечательно, что мы вместе и у нас такое приподнятое настроение. Мы все время смеялись. Фрэнклин заказал выпивку и спросил, не голодна ли я. Мне не хотелось есть, я пила содовую и рассматривала публику. Народу было полно. Я прижала ноги к ногам Фрэнклина, а он положил руку на мою ладонь. Все было великолепно. Фрэнклин даже сказал, что нам стоит почаще выбираться из дому. На сцене появился конферансье.
