Текст книги "Дела житейские"
Автор книги: Терри Макмиллан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)
– Тебе легко говорить. У тебя высшее образование, бэби. А я не могу предложения написать без ошибок.
– Я помогла бы тебе.
– Ну какая же ты прелесть! За это я тебя и полюбил. Обними меня, бэби, пожалуйста.
Он был так жалок, что я дрогнула и положила руки ему на плечи, но не обняла его. Я чувствовала, как он становится твердым как камень.
– Ты нужна мне сегодня, бэби, – пробормотал он и приник ко мне. Губы у него были мокрые и неприятные.
– Фрэнклин, я не хочу.
– Давай, малыш, это всего минута.
Он всегда так говорит, когда пьян, и никакими хитростями от него не увернешься.
– Можно мне хоть одежду снять?
– Давай я сниму.
Он начал стягивать с меня спортивные брюки, попытался снять майку, но она застряла у меня на шее, и я чуть не задохнулась. Когда ему наконец удалось стащить ее, он нечаянно заехал мне по подбородку, и я прикусила язык. Вместо того чтобы снять лифчик, он задрал его вверх, и груди мои выпали из него. Он сжал их вместе так, что они как бы слились в одну. Потом он с такой яростью схватил в рот сосок, словно хотел молока.
– Фрэнклин, полегче, прошу тебя.
Он молчал, и я не знала, слышит ли он меня.
Оторвавшись от груди, он сунул палец мне между ног. Я была суха, как пустыня, но он все же умудрился всадить в меня член. Я вскрикнула от боли.
– Фрэнклин, пожалуйста! Мне больно!
– Прости, бэби.
И он начал такое, что мне казалось, будто я мчусь по ухабам. Должно быть, Фрэнклин решил, что он бульдозер. Я взглянула на часы. Минутка его давным-давно пролетела, но, само собой, я не посмела протестовать. Сначала я лежала не шевелясь, потом стала двигаться, чтобы только все это поскорее кончилось.
– Спасибо, милая, – пробормотал он.
Я, как каботажное судно на большой волне, то поднималась, то опускалась, пока меня окончательно не сломили его тяжесть, пот и зловонное дыхание. Тогда я вцепилась обеими руками в его ляжки и помогла ему войти в меня до самого предела. Обычно это действовало, но сейчас все было впустую. Он застонал, но не содрогнулся. Потом он вышел из меня и откатился на свою половину кровати.
– Наверное, я слишком пьян.
– Возможно.
Он обхватил меня руками и тут же захрапел. Я выбралась из его объятий, пошла под душ и смыла с себя его запах. Потом отправилась в кухню, съела шесть печений и запила их стаканом молока.
– Ну как вам кажется? – спросила я Реджинальда.
– Бывало и лучше.
– Знаю.
Я обошла рояль и выглянула на улицу.
– Что сегодня с тобой, Зора?
– Наверное, устала.
– Ерунда. Ты просто не занималась.
– Да нет, занималась.
– Поза твоя ни к черту, ты проглатываешь ноты, дышишь как придется, только не диафрагмой, а пот с тебя так и течет. Соберись, ты должна сосредоточиться. Сейчас не время расслабляться. Что тебя угнетает?
– А вдруг у меня не хватит денег на студию, когда они понадобятся?
– Ты же знаешь, всегда можно что-то придумать, где-то срезать углы и получить хорошее звучание.
– Каким образом?
Реджинальд объяснил, что необязательно нанимать музыкантов на все песни, что он может расписать каждую партию отдельно, для разных инструментов, использовать компьютер для ударных, взять напрокат синтезатор и на нем получить басовые, духовые и струнные звуки.
Я принялась расхаживать по его комнате, потом села на белый уютный кожаный диван.
– Ты же говорила, что у тебя отложено пятьсот долларов.
– Да.
– Ну, а я знаю студию, в которой мы можем работать за полсотни в час.
– Пятьдесят долларов в час?
– В других берут и по двести, так что не скули. Можно уложиться и за тридцать часов.
– Тридцать часов?!
– Сейчас, между прочим, возвращают часть подоходного налога. Ты ведь что-то получишь?
– Я об этом и не подумала.
– Ну а потом, у нас нет жестких сроков. Так что не беспокойся.
– А других учеников тоже начинает трясти, когда доходит до этого?
– Конечно. Но что ж здесь такого? Это естественно. Ты поешь годами из любви к искусству в церковном хоре и вдруг решаешь перейти на профессиональный уровень. Это ведь совсем другое дело. Мощная конкуренция. Тут ты начинаешь сомневаться в своем таланте. Но, мисс Зора, вам об этом беспокоиться нечего. Так что поднимайся, и продолжим.
Я заставила себя встать с дивана, заняла свое обычное место у рояля.
– У нас ничего не выйдет, пока ты не выпрямишься.
Я выполнила его требование.
– Вот что: песня подождет. Давай сделаем несколько упражнений, чтобы ты расслабилась.
Я лежала на полу, положив ладони на живот. Голова моя кружилась, как лопасти вентилятора на потолке, но мне все же не удавалось вызвать образ пламени, как это бывало прежде при медитации.
– Ну, давай, давай, Зора, не надо так глубоко дышать. Концентрируйся.
Я закашлялась и села.
– Вы не возражаете, если мы перенесем занятие на следующую неделю? Сейчас я никак не могу собраться с мыслями.
– Перестань дурака валять.
– Что-то я, правда, не в себе.
– Послушай, Зора. Если ты так несобранна и мысли твои витают далеко, толку от занятий не будет.
– Понимаю.
– Ладно, ступай домой и постарайся расслабиться. Знаю, может, это и глупо звучит, но припомни, как ты хорошо себя чувствовала, когда пела в церкви.
Я кивнула. Да, я прекрасно это помнила. Тогда у меня было ощущение свободы, и я не могла дождаться воскресенья. А уж если солировала, то словно рождалась заново. Я видела, как прихожане плакали от умиления, раскачивались в такт пению и качали головами. А папа и Маргерит сияли от гордости. Но в те дни пение совсем не отнимало у меня сил, я делала это с охотой, меня не донимали мысли о записи в студии.
– Отдайся этому чувству, – говорил Реджинальд, – и пусть Бог вернется в твое сердце, тогда ты опять ощутишь значение слов, которые поешь.
Я попыталась улыбнуться.
– Если тебе понадобится больше недели, пусть так и будет. Я не хочу видеть тебя здесь, пока ты не придешь в нормальное состояние. Ясно?
– Да, – сказала я и надела пальто.
Я ревела всю дорогу до метро. Поезд бросало из стороны в сторону; я достала плейер и нажала кнопку. Я уже забыла, когда последний раз слушала Джонни Митчела; на кассете звучал конец песни „Не нарушай печаль".
Сегодня это было для меня чересчур; я выключила плейер и ощущала только движение поезда, пока он не подошел к моей остановке.
Все было прекрасно. Фрэнклин сделал мне настоящий сюрприз, вылизав всю квартиру. Он вычистил даже плиту и холодильник, вымыл окна, натер мастикой „свои" полы. Он хотел еще пойти в прачечную-автомат, но я просила его не делать этого, поскольку уже видела белье после его стирки. К счастью, еще все сохраняло цвет, как я замечала, когда он вываливал белье на кровать. Однако все было скомкано и измято, но я делала вид, что в восторге. Сейчас он так старался и из кожи вон лез, убирая дом, что у меня не хватило духу спросить его о школе.
Все утро я проторчала в своей музыкальной комнате, всей душой надеясь, что Бог вернется ко мне, но Он, должно быть, был слишком занят или не верил в мою искренность. Не криви душой с Богом – уж это-то я хорошо знаю. Он, конечно же, слышит, как плохо я пою. Я плюнула на эти бесплодные попытки.
Вместо того чтобы работать над собой, я отправилась в магазин, а вернувшись, тут же принялась за дело: приготовила две большие сковороды фаршированных моллюсков, роскошный салат, спаржу, тосты с чесноком и домашние ватрушки. Вина хватило бы на двадцать персон, а не на девять. Я ждала всех к шести.
В пять раздался телефонный звонок. Фрэнклин врубил, как всегда, на полную катушку „Любовь идет к концу" Эвелин Кинг, так что пришлось попросить его сделать потише.
Звонила Клодетт.
– Милая, извини, но мы не сможем прийти. У маленького Джорджа весь день температура тридцать девять. Я вызвала к нему „скорую помощь". Ты уж прости, Зора.
Потом позвонила Дарлин:
– У меня такие судороги, что я не могу ходить. Передай, пожалуйста, Фрэнклину, что я обязательно зайду к вам на следующей неделе, ладно? Мне очень жаль, Зора, я так хотела приехать.
Порция:
– Милая, у меня вчера вырвали зуб мудрости, и вся правая сторона лица распухла и ужасно болит. Я в таком виде не могу из дома выйти.
Мария:
– Я только-только получила твое сообщение. Последние две недели я работала во Флориде, чувствую себя как выжатый лимон. Но мы обязательно встретимся в ближайшее время. Передай привет своему красавчику.
Джуди:
– Слушай, у меня в понедельник утром презентация, а я еще не готова. Ты же знаешь, я не могу позволить себе что-нибудь завалить, поскольку недавно на работе. Мне очень жаль, Зора. Передай Фрэнклину привет. Может, мы все же скоро с ним увидимся. Давай как-нибудь вместе пообедаем или что-нибудь еще придумаем.
Только я положила трубку и передала все это Фрэнклину, как телефон снова зазвонил. Кто же это? Оказалось, что Маргерит.
– Твой отец в больнице, дорогая. Он не велел сообщать тебе, но ты же знаешь, он просто безумный. Ничего серьезного. Похоже на язву. Он пролежит там неделю, пока его не посмотрят и не обследуют. Не беспокойся. Я все же решила, что лучше тебе сказать. Как у тебя дела? Как Фрэнклин?
– Все отлично, – ответила я.
– Джейк машет мне из машины. Мы как раз едем в больницу. Мы тебе позвоним, как только отец вернется домой. Не волнуйся, он в надежных руках.
Я повесила трубку, тупо уставившись на стол, уставленный едой, потом посмотрела на Фрэнклина.
– Кто это? – спросил он.
– Маргерит.
– Что-нибудь случилось?
– Папа в больнице, но она говорит, что ничего страшного.
– А что с ним?
– Подозрение на язву.
– Ну ладно, по крайней мере не рак и не инфаркт. Ты в порядке?
– Да.
– Я понимаю, как ты расстроена, детка. Целый день не отходила от плиты, и некого угостить, кроме меня.
Я взглянула на приготовленные игры: скрэбл, „преследование", „монополия", колода карт.
– Так вот что: я голоден как волк. Ты не возражаешь, если я поем?
– Валяй, – сказала я и пошла искать свою сумочку.
14
Я наконец нашел это хреновое свидетельство, сходил в школу, проконсультировался и записался. Все вроде получалось. Мне предложили ходить на занятия по вечерам, значит, днем я могу работать. Мне нужно одолеть три класса. Это мне-то! Со смеху помереть можно, ну да ладно. Сделано! Придется еще позаниматься английским; мне дали проверочную работу, и, конечно же, выяснилось, что я двух слов без ошибки написать не могу. Я рассказал Зоре, она обещала помочь. Я не я, если не помогу ей с ее делами. Правда, раньше лета я не начну, но и это, в общем-то, неплохо.
Почему, хотел бы я знать, все самое важное в жизни, то, что может изменить ее в два счета, всегда маячит где-то впереди? Должно быть, потому, что по сей день в этот самый фундамент я не заложил ни кирпичика. А уж если говорить начистоту, я все на том же уровне, что и тогда, когда встретил Зору. Вот я и лезу из кожи вон, чтоб хоть как-то наверстать упущенное. Да что я! Вот уж как Зора вкалывает! Вот это и есть настоящая целеустремленность. Чуть не каждый день дверь закроет и занимается, занимается. И никаких тебе уверток и оправданий. А я что-нибудь делал с таким упорством? Выпрашивал у белых сук работу и без конца трясся. Не могу же я вечно гнуть спину на стройках, это ясно как день. Укладывать кирпичи и долбать землю – много ума не надо. А у меня чердак еще, слава Богу, в порядке. Но если вот так надрываться еще год-другой, ни сил, ни мозгов не останется. Одно ясно: тому, кто строит на песке, незачем смотреть с надеждой в будущее.
Я сидел у окна и ковырялся в справочниках, пытаясь понять, как сделать кофейный столик. Мне этого давно хотелось. На плите булькали бобы с рисом, а я зачем-то слушал кассету с Зориными уроками. Реджинальд толковал о ее сценическом будущем, о том, насколько ярче зазвучит ее голос в записи. У меня совсем из головы вылетело, что цель всех этих уроков одна – пластинка. Если я еще как-нибудь прокантуюсь с ней до этой самой пластинки, что ждет меня потом? Начнутся гастроли по всему миру, роскошные отели, разные встречи. Мужчины с набитыми кошельками, разъезжающие на „мерседесах", а не шушера, вроде меня, пытающаяся наскрести деньги на подержанный „шевроле". Успех всегда меняет человека, разве не так? Слишком быстро забывается, кто был с тобой в тяжелую пору, когда ты начинал. Неужели ты тоже сразу изменишься, малышка? И будешь стесняться меня? Ладно, не дрейфь! К тому времени и у меня не будет грязи под ногтями, клянусь Богом! Не только у тебя, дорогая, есть четкий жизненный план. С этого самого момента я начинаю закладывать кирпичики в свой фундамент. Заметано! Я вытащил Зорину кассету, поставил „Бит продолжается" „Висперсов" и врубил на полную катушку.
С крыши то и дело падали сосульки. Ну и времечко! Не хочется мне делать этот столик из сосны, но ничего лучше у меня нет, экая жалость! Больше всего я люблю вишню. А может, плюнуть на все и купить настоящий орех или дуб. Зора все время упрекает меня за прижимистость.
Я поднялся, чтобы помешать бобы; в этот момент зазвонил телефон. Странно, в это время дня никто не звонит, да и Зоры еще нет. Оказалось, что это Джимми.
– Привет, старик, что случилось?
– Я попал в передрягу, Фрэнки.
– В какую?
– Тюряга. Ты один, старик, с телефоном, и надеюсь, не откажешься меня выручить. Я могу на тебя рассчитывать, Фрэнки?
– Сколько надо?
– Две с половиной сотни.
– Черт побери! У меня на руках таких денег нет, а Зора еще не пришла.
– Мне тогда не выкрутиться, старина.
– Слушай, дай мне время до утра, я постараюсь тебе помочь.
– Фрэнки, ты настоящий друг. Все это – чистая чушь. Меня обвиняют в том, что я пришил какого-то пуэрториканца, которого я и знать не знаю. В общем, расскажу все, когда увидимся утром. Я в Бруклине, в „Адамсе", – тебе это местечко знакомо.
– Еще бы! Ну, до завтра.
Не успел я положить трубку, опять раздался звонок. Я только начал прикидывать, как бы подъехать к Зоре насчет двухсот пятидесяти баксов: сказать ей все как есть или что-нибудь наплести. Я снял трубку.
– Фрэнки?
– Кендрикс?
– Да, старина, это я. Не спрашиваю тебя, где ты работаешь; будь у меня завтра ровно в семь. У нас забито шестнадцать мест по договору с властями. Я не звонил, пока все не определилось.
– Приятель, последние несколько месяцев я отмораживал яйца на самой паршивой работе и только-только нашел сносную. Ради Бога, Кендрикс, не втягивай меня ни во что сомнительное.
– Сколько ты сейчас выколачиваешь?
– Восемь с половиной.
– Слушай, Фрэнки, здесь кое-что переменилось за последнее время. Мы на этих парней так давили, что на сей раз они сами нас вызывают. Я обещал привести шестнадцать толковых парней, так что одно могу тебе сказать: кто смел, тот и съел.
– Это профсоюз или нет?
– Та сторона дала мне слово, что если мои люди явятся вовремя, без дураков, и докажут, что умеют работать, не пройдет и месяца, как корочки будут у вас на руках. Значит, до утра, старина?
– Подожди. Ты же мне не сказал, что это за работа.
– Знаешь здание старого театра „Метро"?
– Да.
– Там все уже снесли и завтра начинают заливать фундамент под новые офисы Транзитного управления.
– Без трепа?
– Конечно.
– Буду!
Не успел я перевести дух, как снова зазвонил телефон. Что за черт! Надо было изучить свой гороскоп на сегодня, может, я и был бы во всеоружии. А так с катушек слететь можно.
– Да! – рявкнул я, надеясь, что на том конце бросят трубку.
– Фрэнклин, это я, Дарлин.
– Вот так сюрприз, сестричка! Как жизнь?
– Да не слишком.
– Что-нибудь случилось?
– Я в больнице.
– В больнице? Где? В чем дело? Что с тобой? Ты в порядке?
– Да, все в порядке. У меня сотрясение мозга. Я нечаянно свалилась с платформы в метро. Представляешь? Слава Богу, поезда не было, но я здорово приложилась. Вот и попала в „Коламбиа Пресвитериан" на несколько дней.
– Свалилась с платформы в метро?
– Каблук за что-то зацепился, я так и не поняла.
– Маме и папе звонила?
– Да нет, и ты, ради Бога, не вздумай звонить. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, кроме тебя.
– Ну вообще-то ты как, в порядке?
– Ну, как сказать. Они хотят меня обследовать.
– Зачем? У тебя же только сотрясение. Что за обследование?
Дарлин молчала.
– Дарлин?
– Психологическое.
– Психологическое?
– Ну ты же слышал, Фрэнклин. Они хотят убедиться, что я не прыгнула.
– Прыгнула? Так они считают, что ты пыталась это сделать? А как на самом деле, Дарлин?
– Я же сказала, что случайно. Можешь не верить, мне все равно. Я устала. Я просто хотела, чтоб ты знал на всякий случай, где я. Не вздумай, Боже упаси, навещать меня. Все уже нормально.
Дарлин повесила трубку прежде, чем я успел ей ответить. Я не поверил Дарлин. Неужели она считает меня дураком, способным проглотить такую чушь? Значит, снова попыталась. Но почему? Все вроде было не так уж страшно, насколько я знаю. Мне необходимо понять, из-за чего она все же сиганула с платформы?
Меня тошнит от больниц. У меня нет ни капли доверия к врачам, а пуще всего к сестрам. Твоя жизнь зависит от этих сволочей. А кому не известно, что среди них полно расистов – да почитайте „Пост".
Разузнав, в какой палате Дарлин, я отправился туда. С цветов, которые я купил ей, капала вода на мои ботинки. Я даже не представлял себе, что ей скажу, но очень хотел поддержать ее. Пусть знает, что в какую бы передрягу она ни попала, я с ней. Боюсь, все в это и упирается, отсюда и беды Дарлин – сестричка чертовски одинока. Жизнь действительно сущий ад, когда ты один как перст и не с кем даже парой слов перекинуться.
Выглядела Дарлин – хуже некуда. Она сидела на кровати, ее африканские косички сбились, а белки глаз потемнели. Лицо так оплыло, будто ее здорово отделали. Дарлин смотрела „Семейные узы" и не выказала удивления, увидев меня.
– Возьми, – протянул я ей букет. Потом наклонился и поцеловал ее в щеку.
– Фрэнклин, я же просила тебя не приезжать.
– Ну ладно, хоть сделай вид, что до смерти рада меня видеть.
– Я рада тебя видеть. – Дарлин попыталась улыбнуться. – Спасибо за цветы.
Я подвинул стул и сел около нее. Дарлин поджала ноги, но они у нее были такие длинные, что все равно упирались в спинку кровати. Кто знает, может, то, что она почти метр восемьдесят, отпугивает мужиков, и они не знают, как к ней подъехать. Да нет. Главное, конечно, не в этом, а в ее позиции. А она враждебная. Ну ладно, я пришел не для того, чтобы измерять длину ее ног.
– Ну, так как там у тебя? – начал я.
– Да ничего.
– Дарлин, милая, я же не посторонний. Мне-то можно сказать, что к чему. Почему ты молчишь?
– Да я же все сказала, Фрэнклин.
Подвинув стул поближе к ней, я продолжал:
– Дарлин, когда тебе тошно, лучше с кем-нибудь поделиться, чтобы тебя не разорвало ко всем чертям. Поверь, не стоит это утаивать – скажи мне, и тебе станет легче.
В глазах у Дарлин появились слезы; по крайней мере, хоть какое-то проявление жизни.
– Ну попробуй рассказать мне.
– Я пытаюсь.
Я подумал, что лучше на нее не давить; хоть здесь и нельзя было курить, я не удержался. Дарлин положила руки на колени, села прямее, уставившись перед собой, а затем посмотрела на меня.
– Ты всегда видишь меня насквозь, Фрэнклин. – Она тяжело вздохнула, то ли сосредоточенно о чем-то думая, то ли пытаясь собраться с мыслями. – Я просто ума не приложу, как быть дальше. У меня какая-то путаница в голове. Не знаю, с чего и начать.
– Да ты не волнуйся, сестренка.
Дарлин взяла со столика бумажную салфетку, вытерла глаза и высморкалась, но я видел, что она с трудом сдерживает слезы.
– Я дико устала, Фрэнклин. Разве ты никогда не чувствовал усталости?
– Бывало, но не настолько, чтоб я хотел умереть. По правде говоря, жизнь – тяжелая штука, но понимаешь, на пять невезений бывает одна удача, и она все перевешивает. Если ты способна пошевелить мозгами, то сразу увидишь, что выход есть: только приоткрой дверь и окажешься на воле. Ты меня понимаешь?
– О, Фрэнклин, это так наивно, что вызывает только смех. Может, ты начал заниматься с Зорой медитацией?
– Да брось ты, – оборвал ее я и тут же спохватился: – Извини, ради Бога.
– Сколько, по-твоему, мне лет?
– Тридцать один.
– Ну и что я сделала за все эти годы?
Интересно, какой ответ хотела бы услышать Дарлин?
– Ничего я не сделала, – сказала она, пока я пытался придумать хоть что-то путное.
– Ты прекрасно знаешь, что все это – чушь.
– Я никогда ничего не доводила до конца, не могла даже удержаться ни на одной работе. У меня никогда не было друзей, с которыми можно перекинуться парой слов. Целых два года у меня нет мужчины. Меня не целовали, не ласкали, не трахали, даже не замечали уж не помню сколько времени. Я забыла, что значит назначать свидание. У меня звонит телефон, когда кто-то ошибается номером. Родить я не могу, поэтому мне не на что надеяться. Если я задумываюсь о будущем, знаешь, Фрэнклин, что я вижу?
– Что?
– Черную дыру.
– Перестань, Дарлин.
– Ты даже представить себе не можешь ту жуть, которая давит на меня изо дня в день.
– Думаю, что могу.
– Брось, Фрэнклин.
– Неужели ты и вправду считаешь, Дарлин, что если у тебя тяжелая полоса и ты одинока, нет другого выхода, как послать все ко всем чертям и поднять лапки вверх?
– Кто говорит про лапки?
– Никто.
– Я только сказала, что чертовски устала.
– Как это?
– Не знаю, Фрэнклин. Откуда мне знать?
– Послушай, Дарлин, я не женщина, а потому предпочитаю поднять трубку, не дожидаясь, когда мне позвонят. Одно я знаю точно: все проходит. Ты, кстати, не знакома с феминистками?
– Это еще с какой стати?
– Нельзя же сидеть и ждать сложа руки. Эти бабы знают, чего им надо, и действуют. Сколько ты здесь пробудешь?
– Еще дня два.
– Слушай, я приеду за тобой, отвезу тебя к нам, поживешь у нас несколько дней. Развеешься малость. Потолкуем, сыграем в скрэбл, потанцуем. Тебе надо расслабиться, перестать ломать голову из-за всякой ерунды. Нельзя принимать все слишком серьезно. Надо же, в конце концов, и развлечься.
– Развлечься?
– А что? – Я смял сигарету, швырнул ее под кровать и встал. – Пойми, я хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Заруби себе это на носу.
Дарлин наконец улыбнулась. После этого я смотался.
Что толку ходить вокруг да около? Все равно правда всегда выплывет наружу, и тогда будет еще хуже. Поэтому я решил выложить Зоре все начистоту. Ну да, Джимми в беде, а он мой друг; кто же еще ему поможет? Тем более у меня будет новая работа, а значит, я сделаю все, что могу. Я подготовил эту речь в лучшем виде, только Зора все еще не пришла. Урока пения у нее сегодня как будто не было, и куда она девалась, я не знал. Подойдя к холодильнику, я увидел ее записку: „Переночую у Марии. С ней плохо. Увидимся завтра после школы. Если что, позвони по 555 9866. Люблю. 3."
„Если что"! Когда же это кончится! Если ты мне нужна, тут же появляются твои распрекрасные подружки. А может, ты не только со мной развлекаешься? Достав из холодильника кастрюльку с бобами и рисом, я поставил ее на плиту. И тут меня как ударило: да перестань, Фрэнки. Выбрось эту дурь из головы!
Джимми рассчитывает на меня. Но мне не хотелось звонить Зоре. Во всяком случае сейчас. Что же делать? Я ел бобы и ломал голову, кому позвонить, чтоб разжиться баксами. Ясно, что не Дарлин. Вот положение! В „Мечте" я должен быть ровно в семь. Уже доедая бобы, я вспомнил про Лаки. В справочной мне дали номер приюта, в котором он работал. Лаки оказался на месте.
– Привет, старина, что стряслось?
– Слушай, Лак, я попал в переделку. Моей подружки дома нет, а у меня приятель – помнишь Джимми?
– Да, а что с ним?
– Он угодил за решетку; кто-то настучал, словом, нужно две с половиной сотни. Я обещал ему помочь. С завтрашнего дня у меня новая работа – довольно приличные бабки, я хотел стрельнуть у моей подруги, а она как назло у одной из своих приятельниц. Не можешь одолжить мне до следующей недели?
– И рад бы помочь тебе, но у меня такая невезуха последнее время, что хоть фамилию меняй. Все одно к одному. К тому же девица, у которой я теперь кантуюсь, гонит меня к чертовой матери. Хочешь верь, хочешь нет, но я в глубокой заднице. Подумываю податься в „АИ". Прости, старик.
– Это что еще за хреновина – „АИ"?
– „Анонимные Игроки".
– Понятно, дружок. Ничего не поделаешь. Ладно, заходи как-нибудь, только с новой колодой, сукин сын, мне не терпится надрать тебе задницу.
– Держи карман шире! Ты как, Фрэнки, все с той же учительницей?
– Ага.
– Она тебе еще не надоела?
– Сам удивляюсь, старик. Ну, до скорого!
Я повесил трубку, уселся на табурет и уставился на свое дерево. Звонить было больше некому. Спать я не хотел, телевизор смотреть – тоже. Подвинув табурет к верстаку, я взял в руки деревянный молоток и стамеску. Но это, похоже, было не то, чего я хотел. Мне хотелось порезать. Сменив стамеску на нож, я попробовал им поверхность древесины. Затем глянул в окно. На улице снова мело. Закурив, я сделал несколько глубоких затяжек и бросил сигарету в пепельницу. Кассета с „Висперсами" кончилась, и в доме стояла непривычная тишина. Я поднялся и врубил „Землю, ветер и огонь". Первая песня называлась „Путем мира". Вернувшись к верстаку, я провел пальцами по дереву. На ощупь оно казалось слишком грубым. Рубанок лежал на нижней полке, я достал его и примерился, но мне никак не удавалось подобрать нужный инструмент. Ножом, а уж тем более резачком, работать было еще рано.
Поднявшись, я плеснул себе выпить. Что же мне сказать завтра Джимми? Ума не приложу. Глоток согрел меня. Когда кассета кончилась, я выкурил чуть ли не десять сигарет и допил бутылку. Снова стало тихо, но ставить новую кассету было неохота. Уж хоть бы Зора пришла! Когда она здесь, нет этой гнетущей тишины. Прислонившись к холодильнику, я все смотрел и смотрел, как за окном кружится снег. Голова шла кругом при мысли о Дарлин. Чем же мне ей помочь? Дух ее сломлен. А у меня не слишком большой опыт по части таких дел. Мне чертовски хотелось позвонить Зоре и сказать ей, что она мне сейчас нужна больше, чем своим глупым бабам. Ведь она принадлежит мне, в конце концов. Но я боялся, что мне станет еще хуже. Слышать ее голос и не видеть ее – это, пожалуй, уж слишком. Так хотелось поговорить с кем-то по душам, выложить все, что накопилось, только с чего начать? Впрочем, какая разница, поговорить-то все равно не с кем. Я снова закурил, затянулся и вдруг ясно понял, что, в сущности, у меня нет друзей.
