Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

23

От этого можно просто с ума сойти.

Вот уже середина ноября, а Фрэнклин как не работал, так и не работает. Я проявляю терпение и понимание, делаю все, что могу, но от этого просто крыша едет. Я, как всегда, хожу в школу, возвращаюсь домой, готовлю, смотрю „Колесо чудес", потом играю с Фрэнклином в скрэбл, чтобы как-то скоротать вечер. Встав под душ, минут десять смотрю на себя в зеркало, ложусь в постель и молюсь, чтоб он не начал приставать. Сейчас я ограничила его одним днем в неделю, но он по-прежнему претендует на десять минут. Наверное, я виновата, но что же мне делать? В конце концов, я беременна, и тут ничего не попишешь.

Это еще не все. Меня разнесло, и я вешу уже килограмм под семьдесят, но самое интересное, что с этим проблема не только у меня. Потеряв работу, Фрэнклин большую часть дня слоняется по дому и беспрерывно жует: он прибавил добрые полпуда. Уже и голубые джинсы на него не налезают. От всего, что он носит, пахнет потом. Впрочем, я ему и слова не говорю про вес. Вчера я, как обычно, растирала живот и бедра „Нивеей". Я делаю это с тех пор, как забеременела. Вдруг входит совершенно голый Фрэнклин.

– Зачем ты каждый вечер мажешься этой дрянью?

– Чтобы кожа не утратила эластичность.

– Думаешь, это спасет тебя от жировых складок?

– Во всяком случае, не повредит.

– У всех рожавших женщин жировые складки, так что и не надейся. Для начала сбрось килограмм двадцать.

– А сам-то ты как собираешься сбрасывать вес?

– Все это оттого, что я дома. Начну работать, и сразу все наладится.

– Я могу ходить в спортзал.

– Только не в тот, где я.

– Почему же?

– Потому что тогда все парни узнают про нас с тобой. Если похудеешь, они начнут к тебе клеиться. А если останешься толстой, пусть лучше ничего не знают.

– Да ты, как никто другой, умеешь меня порадовать, не правда ли, Фрэнклин? Ты что, кайф ловишь, когда мне гадости говоришь?

– Не говорю я никаких гадостей, просто у меня что на уме, то и на языке.

Ну что мне делать? Запереться в ванной и, сбросив халат, рассматривать живот и груди? Никаких признаков жировых складок я не вижу. Ну ладно, ублюдок. Если ты думаешь, что после родов я буду такой же толстой, то сильно ошибаешься.

Наконец я набралась мужества и написала папе письмо. Выложила ему все, как есть, и он, видно, понял, потому что позвонил и сказал, чтоб я ни о чем не беспокоилась. Мысль о внуке, судя по всему, привела его в восторг. Еще папа просил Фрэнклина объяснить ему свои нынешние дела. Он не сомневался, что, как только они наладятся, Фрэнклин поведет себя как надо.

– Дай ему время, а мне звони сразу, если тебе что-то понадобится.

Маргерит предстоящие события не обрадовали, но меня это мало трогало.

Что-то должно перемениться – и очень скоро, – потому что больше я не могу терпеть. Я истратила целое состояние на детское приданое: во всяком случае, моя виза уже на нуле, а от Фрэнклина помощи как от козла молока. У меня, правда, остались сбережения на студию, но они на это, и ни на что другое.

Не могу же я сдать все позиции!

Мне первым делом надо сменить квартиру. Марию и Клодетт я не видела вечность. Порция давно уехала, и мне очень не хватает этого громобоя, она даже не представляет как. Каждый день, когда я возвращаюсь домой, он тут как тут, сиднем сидит. Ну хоть бы один разок я пришла и не застала его! Ушел бы куда-нибудь. Так нет же, я единственное развлечение для Фрэнклина. Одна только я и связываю его с миром, и, боюсь, что он меня – тоже. А такие отношения явно нездоровые, во всяком случае, ощущение от этого всего какое-то болезненное. А мы ведь надеялись, что будем счастливы, вместе будем выбирать всякие шмотки для ребенка. Что поженимся. Об этом я уже и не вспоминаю, поскольку теперь совсем не уверена, что хотела бы стать его женой. Я помалкиваю да посматриваю: поживем – увидим, что он будет делать, когда родится малыш.

Сегодня, когда я вернулась, он был наверху в спальне и громко смеялся. Смотрел, как всегда, „Любовные связи". В доме был кавардак. В раковине грязные тарелки еще со вчерашнего ужина. Полотенце валялось на полу в ванной, а тарелка, из которой он, видно, только что ел, так и осталась на полу в гостиной. Повсюду куски и крошки. Пепельницы набиты до отказа, растения поникли; он к тому же, очевидно, занимался своей мебелью: дорожки из древесной пыли тянулись по всему дому.

Поднявшись наверх, я увидела, что он разлегся на кровати прямо в грязных кроссовках, подложив под голову все подушки, какие были. Он жевал Доритос, а в руках держал наждак и кусок деревяшки. И конечно, на моем двухсотдолларовом стеганом одеяле. Но я и слова не сказала.

– Привет, бэби, – кивнул Фрэнклин. – Это шоу просто отпад. От смеха можно помереть, что эти чудики вытворяют на свидании. Иди, садись. Как дела?

Хоть стой, хоть падай. Словно ему ни до чего на свете дела нет.

– Да ничего.

– А что на обед? – спросил он, закуривая. – Я уже не прочь пожевать.

А я еще даже пальто снять не успела.

– Ты здесь такой же хозяин, как и я. А мне сегодня возиться с едой неохота. И вообще, что ты делал, Фрэнклин, весь день?

Я обвела глазами комнату. В спальне был такой же бардак. По всему полу валялись его носки, трусы, майки, а в ногах кровати были следы пепла от сигарет. Возле кровати я увидела и пустой стаканчик, но сделала вид, что ничего не заметила.

– В каком смысле?

– Интересуюсь, ходил ли ты сегодня искать работу?

– Слишком холодно.

– И вчера было холодно?

– Может, и завтра будет холод.

– А как насчет квартплаты?

– Что насчет квартплаты?

– Думаешь, я одна могу платить семьсот пятьдесят долларов?

– Ты же у нас супервумен. Что-нибудь придумаешь.

– Фрэнклин, да что с тобой происходит?

– Ничего. Почему ты решила, будто со мной что-то происходит?

– Последние три с половиной недели я из кожи вон лезу, проявляя терпение. Но с тех пор, как тебя уволили, ты и трех дней не потратил на поиски работы. Это же не дело!

– Я решил устроить себе маленький отпуск. Чего-то вымотался вконец.

– Вымотался?

– Да, вымотался.

– А я?

– А что ты?

– У меня вот-вот будет ребенок, к твоему сведению, если ты еще об этом не знаешь.

– Уж кому и знать, как не мне!

– Но, по-моему, именно ты озабочен этим меньше всех. Как насчет счетов и квартплаты? Тебе до них и дела нет!

– Да брось, конечно, я озабочен, да только в данный момент толку от меня не больно много, прямо скажем.

– Если бы ты поменьше берег свою черную задницу, а побольше бегал, может, толк и был бы.

– Зора, не дави на меня, ради Бога.

– Послушай, Фрэнклин. Меня это начинает пугать. Все у нас через пень колоду, все не так. Просто уму непостижимо!

– Не бойся. Я же сказал тебе, что устроил себе небольшой отпуск, но с пятницы возьмусь за дело. Пойду и разобьюсь в лепешку, а эту чертову работу найду. И все будет по-старому.

– Нет уж, увольте!

С этим я повернулась и вышла. Спустившись вниз, сняла трубку. Кому звоню, толком не понимала. Ответила Клодетт. Но не успела я даже сказать „Алло!", как появился Фрэнклин и нажал на рычажок.

– Нечего названивать этим сплетницам и трепаться о наших делах.

– Ни с кем я о наших делах не треплюсь, а если бы и трепалась, что из того?

– Лучше поговори со мной.

– О чем?

– О чем угодно.

– Фрэнклин, это уже никуда не годится. Мне не о чем говорить с тобой. Что бы я ни сказала, ты бесишься.

– Все вы бабы одним миром мазаны. Помню, когда был маленьким, моя дорогая мамочка всегда говорила то же самое, слово в слово.

– А что еще она говорила?

Нет уж, сыта я этими историями про его мамочку, но, если на то пошло, пора выложить ему все начистоту.

– Она просто не переносила, если я выдавал что-то ей не по вкусу. Я всегда был не прав.

– Так ты хочешь сказать, что я похожа на твою мать?

– Разве я это сказал?

– Подразумевал. А теперь послушай, Фрэнклин. Меня тошнит оттого, что ты все свои несчастья валишь на свою мать, оттого, что ты сравниваешь меня с ней каждый раз, как только тебе не нравятся мои слова.

– Она меня затрахала.

– С этим я готова согласиться.

Он подошел к шкафчику и достал бутылку, но сказать что-нибудь у меня не хватило духу, я только смотрела, как он налил себе приличную дозу и выпил все одним махом.

– Моя горячо любимая матушка лишила меня мужества еще до того, как я стал мужчиной.

– Никто не может тебя ничего лишить, если у тебя есть воля.

– Да знаешь ли ты, что значит не чувствовать любви родной матери?

– Моя погибла, когда мне было три года.

– Но тебя всегда любил отец.

– И сейчас любит.

– Да пойми ты – каково жить в доме с двумя девчонками, одна из которых любимица матери, и любое ее желание мгновенно исполняется! А со мной обращаются как с последним ублюдком! Согласись, это не очень помогает тебе поверить в себя.

– Ты хочешь убедить меня, что твоя мать никогдане проявляла к тебе любви?

– Да с какой стати мне врать. Я говорю только, что если она и проявляла ее, то уж больно странным способом. Неужели тебе не понятно, как погано себя чувствуешь, если твоей матери нет никакого дела до того, что с тобой происходит, а?

Он сделал еще один большой глоток. Отвечать мне не хотелось. Я могла сказать ему только одно: да повзрослей же ты наконец! Но что тут говорить.

– А папаша! Жалкий человечишка! Иногда я готов обоих их убить. Он же не мужчина. Позволить так помыкать собой! Ничтожество! Баба в штанах. Вот я и поклялся себе еще в юности, что ни одна баба не будет помыкать мною. Никогда в жизни.

– Ну, а какое это имеет отношение к нам?

– Детка, у меня на сердце накопилось столько, что тебе и не понять этого, да ты и не пытаешься.

– Не пытаюсь чего, Фрэнклин?

– Ну, хотя бы насчет работы. Почему я не могу ее найти. Я раз десять, не меньше, тыкался туда-сюда. И ничего. Ничего! Мне уж и говорить об этом надоело. Конечно, какую-нибудь дрянную работенку за пять долларов в час найти можно. Но мне это осточертело. Осточертело! Понимаешь ты или нет?

– Понимать-то понимаю, да только, Фрэнклин, у нас вот-вот родится ребенок. Ясно тебеэто или нет?

– Зора, прошу тебя, ну потерпи еще немного. Если ты меня любишь, докажи это.

– А чем, по-твоему, я занимаюсь эти два года?

– И это у тебя отлично получалось – до сих пор.

– Что ты имеешь в виду, Фрэнклин?

– Ты и твоя музыкальная карьера. Не води меня за нос, бэби. Ты умеешь петь, и я хочу, чтобы ты пела. Но ты же у нас сама себе госпожа. А мое дело – помалкивать.

– Да что ты несешь?

Стакан был пуст.

– Теперь ты вся с головой ушла в эти проклятые внеклассные занятия в школе. У тебя одно на языке: мои детишки – то, мои детишки – се. А ведь раньше, бывало, только я захочу, и ты в любую минуту готова со мной трахаться. Ты разговаривала со мной, охотно играла в скрэбл. Мы вместе развлекались. Ты не отказывалась готовить для меня. Немного внимания – большего мне не надо. Знать только, что я тебе не безразличен.

Он был так жалок, что у меня защемило сердце. На самом деле в школе я задерживалась лишь для того, чтоб не идти домой. Едва открыв дверь, я впадала в тоску. Но сейчас я задумалась; может, он и прав, и я стала так относиться к нему, что он чувствует себя здесь лишним? Но я не хотела этого, видит Бог, не хотела.

– Что ты, Фрэнклин, конечно, ты много значишь для меня. Но не знаю, сколько же можно доказывать любовь? Ты сам все усложняешь. Представь себе, что должна чувствовать женщина на восьмом месяце, живя с безработным, который ей даже не муж. Когда мы встретились, у тебя были мечты, да и у меня они были. Ты говорил тогда, что пойдешь в школу, получишь развод и начнешь свое дело. А теперь посмотри на себя.

– Незачем мне смотреть на себя. Чем, думаешь, я занимаюсь здесь целыми днями?

– Но ведь за квартиру надо платить через две недели, а если я не заплачу, выключат телефон и электричество, или я не смогу оплатить свою кредитную карточку.

– Ты только и думаешь об этих дурацких счетах! А что же я? Разве ты не слышала, что я говорил?

– А что – ты? Ты думаешь только о себе, Фрэнклин. Знаешь что, давай кончать с этими разговорами, толку от них не будет.

– Давай, я и сам не в настроении спорить. Как насчет обеда?

Ну надо же! Ему что в лоб, что по лбу.

24

Я нашел работенку на неделю. Только чтоб заткнулась Зора. Она стала действовать мне на нервы, и я решил что-нибудь предпринять, лишь бы прекратить это занудство. Что именно, я пока не знал, но был сыт по горло этими вечными упреками, которые ни к чему не ведут. В конце концов, жизнь так достает, что человек выматывается, падает и выкарабкаться не может. Ни сил, ни желания, ни воли. Даже член у меня не встает, пока я не уговорю его. Не то чтобы я признался в несостоятельности или сдался окончательно и бесповоротно, но сейчас я выжат как лимон. Уж слишком много всего на меня навалилось сразу. Ребенок. Зора. Работа. Мои парнишки. А у меня за душой – десять баксов. Куда девались все эти проклятые деньги, что я заработал за этот год? Плата за квартиру. Школьная одежда. Профсоюзные взносы. Магазины. Кроссовки. Счета за свет. Велик для Дерека. Концерт для Дерека „Фест Эдишн". Магазины. И опять квартплата. Удивительно, что я еще на ногах. Кажется, что, чем больше от меня ждут, тем меньше я могу сделать. Нет, все это не по мне. Клянусь Богом, не по мне, да и только!

Я пытаюсь держаться и не пить, но это чертовски трудно. Зора не хочет спать со мной. Я собой недоволен, можно сказать, даже опротивел себе. Мне уже тридцать четыре – а чего я достиг? Живу в двухэтажной квартире за 750 баксов, которая к тому же не мной оплачена. Деревяшки и старый инструмент – вот и все, если взглянуть на это серьезно. Я так и слышу голос моей разлюбезной мамочки: „Я всегда говорила, что ни на что ты не годен". От этого хочется заскрежетать зубами. Но я ей докажу, докажу, клянусь жизнью!

Конечно, чего тут спорить, я ленивый сукин сын. Зора права. Не очень-то приятно возвращаться домой с работы, когда здесь хрен знает что. Словом, надумал я сделать ей сюрприз. Отдраить всю квартиру. Как знать, может, если я поэнергичнее возьмусь за дело, вместо того чтобы валяться целыми днями, изменю свое отношение к жизни, все как-то наладится. Поживем – увидим.

Я выскреб все до последнего уголка. Холодильник, плиту – все, все. Переставил цветы с пола на столики и прошелся спреем „Софт Скраб" по всей ванной. В ванну и раковину налил „Комет", потом врубил кассету Мейза. Эти черти поют так, что до печенок пронимают. Ну, значит, гремит „Радость и боль" на всю катушку, а я, хотя снег на улице валит, распахнул окна. Только это такая убойная музыка, что слушать ее на трезвую голову нельзя, – и я малость плеснул себе. В общем, пот с меня катит, Мейза я как минимум раза три прокрутил, а потом поставил Стефани Миллз. Ух, эта деваха по мне! В жизни не видывал, чтоб эдакая пигалица выдавала такой мощный хит. Зоре есть чему поучиться у этой девочки. Я как-то раз видел ее живьем. Она что-то такое там говорила об энергии. Носилась по сцене как молния, и казалось, что ее крошечные ножки не касаются пола. А уж бедра у нее, эти бедра знают свое дело. Ручаюсь!

Как раз к началу „Любовных связей" я закончил все, кроме пола, – хотел надраить его мастикой, ну, а коль скоро уж решил привести все в полный порядок, то и сказал себе: „Хрен с ними, с „Любовными связями".

Зора ходила по магазинам и накупала всевозможные детские вещички. Спустила, по-моему, кучу денег. Ей, кажется, даже на квартплату плевать, если дело касается ребенка. По-моему, она малость сдвинулась, честное слово. Достаточно глянуть на детскую комнату. Как раз для белого ребенка богатых родителей. В общем, прибираться там незачем – грязи никакой, это уж точно.

Я решил посмотреть „Народный суд", пока буду менять постельное белье. Потом приготовлю обед, так что к ее приходу он будет горячий. Судья Вапнер не давал спуску этому сукину сыну. Сегодня передача была – чистый бред. Какие-то распри из-за дурацкой собаки. Я вырубил телек и налил себе еще. И тут вспомнил, что у Зоры сегодня эти курсы для беременных. Она мне не сказала, потому что когда первый раз она позвала меня пойти с ней, я был в стельку пьян, так какой от меня толк? Я тогда стоял на улице и смотрел в окно, участвовать все равно не мог, не то было настроение, так что она послала меня подальше и ходит теперь со своей белой приятельницей Джуди.

Я остался в норме, так что Зора не привяжется ко мне, когда придет. У меня было еще добрых два часа, и я решил пойти в свою комнату-мастерскую. Здесь, конечно, все было вверх дном, но убирать я и не думал. Во всяком случае сегодня. Порядок навести всегда успею, но, честно говоря, чем здесь хуже, тем мне больше нравится. Из-за этого „рабочего" беспорядка по крайней мере казалось, будто я что-то заканчиваю мастерить, хотя ничего стоящего я не делал черт знает сколько. Вот что мне надо. Целиком сосредоточиться на дереве. Пора нам обзавестись настоящим книжным шкафом, а не полками, ведь куча книг до сих пор не расставлена и лежит в коробках. А кровать! Та, на которой мы спим, недостаточно большая. Может, взяться и сделать новую раму – настоящих королевских размеров. Но на это тоже нужна деньга, провались она пропадом.

Я передвигал в угол большие обрубки сосны, когда зазвонил телефон. Хотелось надеяться, что это не Зорины подружки. Вот уж с кем не люблю лясы точить. Но это оказался мой папаша. Должно быть, плохие новости, не иначе. Так и оказалось. У Дарлин нервный срыв, и ее отвезли в Бельвю. Он даже навестить ее не удосужился, потому что, видите ли, ему приходится возиться с полуподвальными помещениями, тетя Делия приезжает из Южной Каролины. Что и говорить, преважное событие! Но я только сказал ему, что через несколько недель стану папашей, а он все не понимал, какого хрена я ему раньше ничего не говорил. Вот и поразмыслил бы! Пожелав ему хорошего Рождества, я повесил трубку.

Было уже слишком поздно, чтобы бежать на поезд и ехать в Бельвю, но я позвонил туда. В палате телефона не было, а когда я спросил у медсестры, как Дарлин себя чувствует, та ответила, что не уполномочена давать информацию по телефону. А спросив о времени посещения, я услышал, что Дарлин никого не хочет видеть.

– Но это ее брат, – возразил я.

– Ей предписано воздерживаться от свиданий. Простите, сэр.

– Ну а когда она выйдет?

– Об этом вам лучше поговорить с лечащим врачом.

– А как его фамилия?

– Минутку, я посмотрю ее карточку.

Плеснув себе капельку, я ждал. Никаких посетителей. Значит, на сей раз у Дарлин все зашло слишком далеко. Вскоре сестра дала мне номер доктора Павловича.

Ну и дела! Завтра позвоню ему и разузнаю, что происходит. Может, сестрицу мою доставили туда в совсем распавшемся состоянии? Черт побери! У меня самого все из рук вон плохо, но черта с два я позволю кому-нибудь довести меня до такого. Дудки! А для Дарлин есть специальное слово – „ранимая". Она слишком ранимая.

К началу „Колеса чудес" я был уже малость тепленький, хотя изо всех сил старался держаться. Но бывает навалится такое – все беды сразу, – и так засосет под ложечкой, что никак не приглушить тоску, если не примешь несколько добрых глотков. Признаюсь, у меня свои проблемы. Что есть, то есть. Но я не алкоголик. Просто сейчас тяжелая полоса.

– Фрэнклин! Ты убрал квартиру!

– И обед тебя ждет, бэби.

Лицо Зоры выразило такое неподдельное изумление и счастье, что я, грешным делом, подумал: может, стоит так делать всегда, от меня не убудет, а все эти трения, глядишь, снимутся. А у нас все уж так сгустилось, что не продохнешь. И до чего же приятно видеть улыбку на ее лице.

Зора подошла, уперлась в меня своим огромным брюхом, обняла и поцеловала в щеку. Ну что мне еще надо!

– Спасибо, – проговорила она, – большущее тебе спасибо!

– Рис малость склеился, а цыпленок, боюсь, не прожарился. Я сам виноват, но он так зарумянился, что я его и вытащил. Так что, если не сможешь его есть, я не обижусь.

– Его же можно минут на двадцать в духовку сунуть, и он дойдет. Это не беда.

– Как день прошел?

– Отлично! Учителя в школе устроили мне сюрприз: надарили уйму детских вещей и кроватку; ты даже не можешь себе представить, сколько всего. Столик с креслицем, которые меняют положение, детские сиденьица, – знаешь, каких это стоит денег?

Я только головой покачал.

– Я тоже не знаю, но очень дорого. И еще всякие трусики, белье, пять коробок памперсов. Ты со мной не зайдешь в школу как-нибудь на днях, чтобы все это отнести домой?

– Конечно. Они просто молодцы.

– Еще бы! Ну, а у тебя как? Вижу, ты был очень занят. Но это так замечательно, поверь, я тронута.

– Да ерунда. Просто я дошел, бэби. Так стало хреново, что и не объяснишь. Я действительно последнее время совсем развалился и прекрасно понимаю, что жить со мной стало невмоготу, но попробую все изменить. Я уже пытаюсь, только пока не спрашивай, как и что. Одно я понял: мне надо как-то менять профессию строителя. Деньги-то там неплохие, но только когда работаешь. А с ребенком и всем прочим мне нужно что-то более надежное. Ты только потерпи еще немного, ладно, бэби?

– Я стараюсь, Фрэнклин. Я только и делаю, что стараюсь.

– Сядь, отдохни.

Я рассказал Зоре про звонок отца. Она удивилась, но не слишком. Мы садились за стол обедать, когда она сообщила мне, что в воскресенье собирается к Клодетт на девичник. Меня это ни капли не задело, тем более что начиналась игра, и я пожелал ей всего лучшего.

На следующее утро Зора отправилась в прачечную-автомат, а я позвонил врачу. За ним ходили целый час, но я не вешал трубку, потому что решил все выяснить.

– Алло, доктор… – я стал читать на клочке бумаги его имя, пытаясь произнести его правильно, но он сам помог мне.

– Павлович.

– Да, да. Я брат Дарлин Свифт, медсестра в клинике сказала, что вы ее лечащий врач, и я хотел бы узнать, что с моей сестрой и скоро ли она выздоровеет.

– Ну пока я могу лишь сказать…

– Я слушаю.

– Она страдает от эмоциональной неуравновешенности, как я бы это назвал, что и послужило причиной временного срыва.

– То есть у нее нервный срыв, вы это имеете в виду?

– Ну, может, все несколько сложнее. Видите ли, дело в том, что у вашей сестры слишком низкая самооценка. Из того что мне удалось узнать, я понял, что она очень давно в подавленном состоянии. Я делаю все возможное, чтобы внушить ей доверие, если она заговорит, станет яснее, как ее лечить.

– Вы психиатр?

– Да.

– Когда, по вашему мнению, она может вернуться домой?

– Довольно скоро, но я бы советовал ей какое-то время не быть в одиночестве. Сегодня утром я разговаривал с вашим отцом, и он согласился приютить ее, пока она не окрепнет и не сумеет сама справляться с трудными ситуациями.

– У нее суицидальные наклонности?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Вы ее колете?

– Ей будут давать антидепрессанты, если вы это имеете в виду.

– Последний вопрос, доктор. Она придет в себя? Я хочу сказать, она не больна психически?

– Нет, не больна. Если она готова лечиться, то есть согласится открыто признать свои трудности и сможет справиться с ними, все образуется.

– Спасибо. Огромное спасибо.

Я стал думать об этом разговоре. Что тут скажешь: хорошо, если Дарлин готова лечиться. И храни ее Бог!