Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

15

С чего это я возомнила, будто могу кому-то помочь? Да у меня самой так мало энергии, что вся она уходит на любовь к Фрэнклину, а остальное я делаю чисто механически: от готовки до преподавания. Ума не приложу, как это Фрэнклин не замечает, что я нагнала четыре килограмма; может, просто помалкивает. Не знаю, может, дело действительно в страхе. Меня мучают сомнения, что я не такая уж" талантливая певица. А вдруг мою пробную пластинку вовсе не заметят, или я заключу посредственный контракт, и он не оправдает моих надежд? Возможно, мое пение никому не понравится. А кто будет за это расплачиваться? Думаю, главная моя беда в том, что я страшно зациклена на себе. Ах, если б я могла поменьше думать о Зоре и не сомневаться во всем, наверное, тогда у меня было бы больше сил и сострадания к другим.

Я все время пытаюсь внушить Фрэнклину, что меня по-настоящему волнуют его дела, но мне не следует ограничиваться только им. Вот, например, Мария – моя подруга. И ей действительно плохо. Если хочешь преодолеть эгоцентризм, попробуй помочь тому, кому ты нужна. Словом, когда Мария позвонила, меня даже обрадовала возможность отвлечься от своих дел. Она была в истерике и, конечно, в дымину пьяна. По ее словам, придя вечером домой, она увидела на двери судебное определение: ей предписывалось выехать из квартиры в течение семидесяти двух часов.

– Ума не приложу, Зора, что мне делать. У меня нет сил. Ведь это же просто невозможно вынести. Женщине приходится из кожи вон лезть, чтоб хоть как-то заявить о себе. Скажи мне по совести, я стоящая комическая актриса?

– Еще бы, Мария!

– Пусть так, но эти мужики в шоу-бизнесе умеют только вставлять палки в колеса. Да что тут говорить: я не Ричард Прайор и не Билл Косби, куда мне до них!

– Перестань, у тебя свой стиль, а это очень важно и гораздо лучше жалких подделок.

– Ну уж о стиле… Ой, погоди, мне надо…

Поскольку Мария так и не взяла трубку, я решила поехать к ней и проверить, все ли в порядке. На сей раз я дала себе слово в ее игры больше не играть. Конечно же, я выслушаю ее грустную историю, но как только она все выложит, я не стану все это размазывать – жалеть ее и сострадать ей, на чем всегда попадалась раньше. Надо без всяких околичностей высказать все, что я о ней думаю последние два года. Если мне придется всю ночь убеждать ее в том, что, на мой взгляд, ей надо сделать, я готова делать это всю ночь, лишь бы она согласилась со мной. Я взяла кое-что из одежды, чтобы утром идти на работу, и написала записку Фрэнклину. Тут зазвонил телефон. Это был папа. Он чмокнул губами, как бы целуя меня, и сказал, что уже дома и чувствует себя, как всегда, превосходно.

Подходя к дому Марии, я бросила взгляд на ее окно. Слава Богу, свет горел. Пока я ехала, пошел снег. Господи, как же красиво! Я надеялась, что Фрэнклин не разозлится, не застав меня дома. Я позвонила в дверь, и замок сразу щелкнул. Может, Мария кого-нибудь ждет? Поднявшись в лифте на пятый этаж, я увидела, что дверь у нее открыта. Я вошла, но Марии не было. Как это она живет в такой крохотной комнатенке уж столько лет? Вот я бы уж точно спятила, приведись мне жить в одной комнате. Повсюду валялись газеты и одежда. А запах! Не продохнуть! Смесь русской водки (открытая бутылка стояла на коктейльном столике) с застоявшимся табачным дымом. Хоть топор вешай! Я попыталась открыть окно, но оно было заколочено.

– Я сейчас! – крикнула Мария из ванной.

Я даже не знала, где присесть: пришлось скинуть все с одного из ее конторских стульев. Услышав шаги Марии, я обернулась и обалдела: она стояла в чем мать родила.

– Я ждала тебя. Я прослушала твое сообщение по автоответчику.

– Ты не могла бы что-нибудь надеть?

– Здесь такая духотища! А что, тебе не нравится? – Она плюхнулась на диван и налила себе выпить.

– Да не в этом дело, Мария, но все это как-то странно, к тому же глупо открывать нижнюю дверь, даже не спросив, кто звонит, да еще оставлять свою дверь распахнутой, когда ты в таком виде. Ведь ты живешь в Нью-Йорке!

Она развалилась на диване, даже не убрав свое барахло. Я встала и заглянула в платяной шкаф; едва я открыла дверцу, на меня посыпалось пар двадцать туфель. Ну и бардак! Не удивительно, что она пьет!

– Мария, где твой халат?

– На хрен он мне?

Найдя наконец халат, я бросила его ей на колени и села на свой стул.

– Ну ладно. Так сколько тебе надо, чтобы тебя не вышибли отсюда?

– Мы что, будем об этом говорить? Я едва начала приходить в себя. Хочешь музыку?

– Слушай, ведь ты попала в передрягу, а я приехала узнать, чем и как можно тебе помочь. У тебя есть кофе?

– Кофе? Какой кофе, когда есть водка? Что за чушь, Зора! Выпей-ка со мной.

Промолчав, я снова поднялась и пошла в закуток, который служил ей кухней. Мама родная! Раковина доверху набита грязной посудой, а тараканы так и кишат! У меня все сразу зазудело, но я постаралась не обращать на это внимания. Я нашла наконец молотый кофе и решила попробовать навести порядок, пока закипит вода.

– Так сколько? – снова спросила я.

– Брось, Зора. Восемьсот поцелуйчиков, – проговорила Мария и захохотала.

– Я могу одолжить тебе, – вдруг вырвалось у меня.

Это часть моих студийных денег, о которых даже Фрэнклин не подозревает. Те папины пятьсот долларов я вовсе не потратила, просто мне незачем отдавать их на эту дурацкую машину. Но если уж говорить серьезно, Марии надо помочь. Я-то знала, как тяжело давалась ей эта работа и как вообще она бьется. Нельзя же, черт побери, допустить, чтобы ее вышвырнули на улицу! Я, во всяком случае, так не могу.

– Что ты, Зора, спятила? Я даже не знаю, когда смогу отдать. И вообще, я сама разберусь.

Поставив кофейник на огонь, я заварила кофе, чтобы взбодрить Марию. Посуду пришлось замочить в мыльной воде – потом остатки пищи легко смыть. Пока что я пошла взять из сумочки чековую книжку. Заполняя чек, я случайно взглянула на Марию. Она раскинулась на диване и массировала груди, словно никого здесь не было. Халат валялся на полу.

– Чем это ты занимаешься?

– А ты как думаешь?

Вырвав чек, я бросила его на коктейльный столик.

– Тебе нужна помощь, Мария. Ты об этом не думала? Я говорю об „АА" или о чем-нибудь в этом роде.

– Я и сама размышляла об этом.

– Ну так в чем же дело?

– Да времени нет.

Опять двадцать пять! Что толку говорить с пьяными. Пустая трата времени.

– У тебя есть резиновые перчатки?

– Глянь под раковину.

Не без страха я открыла дверцу и, как ни странно, нашла их там. Потом полезла в посудный шкаф за чашкой. Ополоснув ее на всякий случай, я налила кофе и понесла Марии. Гладить себя она перестала, но теперь тупо уставилась в потолок.

– Вот, выпей.

– Не хочу я кофе. Я думала, ты его себе делаешь.

– Послушай, Мария, не знаю, кого ты собираешься провести, но надо все-таки думать, прежде чем разыгрывать сцены. Если будешь так пить, ты из этого состояния никогда не выйдешь, а новые подъемные тебе не светят, сама понимаешь.

– Ты что, пришла мне нравоучения читать?

– Нет. – Я направилась к раковине и, надев перчатки, окунула руки в горячую воду.

– Как поживает мистер Фрэнклин?

– Отлично.

– Он хорошо тебя трахает?

– Что? – спросила я, ставя тарелку в сушку, но Мария не ответила.

Отмыв и сполоснув еще одну тарелку, я хотела и ее поставить в сушку, но тут почувствовала, что она стоит сзади. Я не шевельнулась. Вдруг она просунула руки мне под мышки и положила их мне на грудь. Не настолько же она пьяна! Я бросила тарелку в раковину и резко повернулась, но Мария нисколько не смутилась. Лицо мое оказалось на уровне ее шеи, Мария была выше меня, но я оттолкнула ее.

– Ты что, рехнулась?

– Да не строй из себя девочку, Зора. Чему ты так удивляешься? – ухмыльнулась она.

– Удивляюсь? Я знаю тебя уже года два, мы как будто подруги. Я примчалась спасать тебя от этого чертова запоя, и – на тебе! – ты начинаешь меня лапать и еще спрашиваешь, чему я удивляюсь!

– Я уже давно мечтаю погладить тебя.

– Мария, ради Бога, перестань дурить! Садись-ка да подумай, что ты несешь и вытворяешь. Ну, давай! – Мне не хотелось прикасаться к ней, я оттолкнула ее и прошла в комнату.

– Я прекрасно знаю, что говорю и делаю.

– Тебе нужна помощь, притом немедленно.

– Мне нужно, чтоб ты меня обняла, вот это мне действительно немедленно нужно, – сказала Мария, приближаясь ко мне. Отступив на шаг, я врезала ей от души так, что она упала на пол.

– У тебя, видно, пьяный бред, если ты думаешь, что со мной пройдут такие штучки.

Она попыталась подняться, но не смогла и начала плакать, но у меня не было к ней ни малейшей жалости. Взяв пальто и сумочку, я пошла к двери.

– Не уходи, Зора, прошу тебя, ну, извини.

– Извини? Ты так ко всем подругам лезешь?

– Нет, только к тебе.

– С чего это ты меня выбрала?

– Ну я же попросила прощения.

– Почему же ты мне не говорила об этом?

– Так ведь ты никогда не спрашивала.

– Ну вот что, Мария. У тебя есть выбор: отдай эти деньги хозяину или пусть все летит к чертям. Но если через три дня окажешься на улице, пеняй на себя и мне не звони. Ясно?

– Извини, Зора. Где кофе? Я выпью. – Она снова попыталась подняться.

– Послушай. Я все же твоя подруга, давай забудем о том, что произошло. Но только попробуй еще раз выкинуть такое, тогда забудь о нашей дружбе, поняла?

Она только кивнула. Я ушла, оставив ее на полу.

Света в квартире не было, а мне не терпелось поскорее шмыгнуть под одеяло и почувствовать тепло Фрэнклина. Сейчас мне так хотелось, чтобы он обнял меня и не выпускал из своих объятий до утра! Я даже поверить по-настоящему не могла, что Мария может такое выкинуть. Всю дорогу до дома я думала о ней и о том, какая она жалкая. И как это я не поняла этого раньше? Фрэнклину я не собиралась ничего рассказывать. Уж я-то его знаю.

Я прокралась в спальню; он спал. Быстро раздевшись, я подошла к кровати и стала смотреть на него. Господи, какой же он красивый даже во сне! Его дыхание, запах его тела – от этого все во мне затрепетало, и я пришла в дикое возбуждение при одной мысли о том, что хочу сделать. Однако ощущение нечистоты заставило меня отправиться в ванную.

Наскоро приняв душ, я вернулась в спальню. Груди мои набухли; я хотела прижаться к нему всем телом, вдыхать его запах, потереться щекой о его грудь, коснуться его языком и ощутить восторг, когда он весь войдет в меня. Забравшись под одеяло, я сунула вниз руку и взяла его – он был крепок и тверд. Поглаживая его, я села верхом на его бедра – они были необычайно горячими. Господи, Мария ни черта в жизни не понимает и даже не знает, чего себя лишает.

Бедра мои задвигались сами собой, и тут я почувствовала, как ладони Фрэнклина заскользили по моей спине.

– Ты вернулась?

– Да.

Приподнявшись, он поцеловал меня. Я закрыла глаза, но его лицо так и стояло передо мной. Курчавые волосы на его груди щекотали мои соски; он так крепко прижал меня к себе, что наше дыхание смешивалось. Я чувствовала, как податливо и наэлектризовано мое тело, раскрепощенное и сильное. Большие ладони Фрэнклина обхватили мои ягодицы. Я словно парила над ним, и когда он заглянул мне в глаза, будто задавая вопрос, ответ мгновенно исторгся из моих недр.

– Доброе утро, – промолвила я, пряча лукавую улыбку.

– Так где же ты была ночью?

Я засмеялась.

– Так ты меня давно уже не будила. Мне приятно, когда ты хочешь. Ты, как голодная, набрасываешься на меня и от этого делаешь все еще лучше.

– Я обрадовалась, что ты спишь и мне есть кого разбудить.

– Знаешь, иногда мне страшно хочется быть женщиной. У меня просто голова кругом идет от зависти, когда ты кончаешь три, а то и четыре раза подряд.

– Ну, для этого нужен настоящий мужчина. А ты что встал в такую рань?

– Сегодня начинаю новую работу.

– Да ну! – воскликнула я.

– Ты не видела мою серую поддевку?

– Посмотри в третьем ящике, под красным. Кофе выпьешь?

– Да, если по-быстрому.

– По-быстрому, по-быстрому…

Вскочив, я, вместо того чтобы идти на кухню, подошла к Фрэнклину и поцеловала его в губы как бы мимоходом, еще не совсем проснувшись.

– Иди почисть зубы, – засмеялся он. – Так что там за дела с Марией?

– Выкарабкается, надеюсь. Ты ведь знаешь, у нее запои.

– Да, помню, ты мне говорила. А что случилось? Ты вроде собиралась остаться у нее ночевать. Значит, соскучилась по папочке?

– Соскучилась, конечно. Но, честно говоря, у нее там дикая грязь, а сама она в дымину пьяная. А вообще-то ей нужны были деньги.

– Ты ей дала?

– Пришлось, иначе ее выкинут на улицу через три дня. Ей прислали судебное предписание выместись из комнаты в течение семидесяти двух часов.

– И сколько же ты ей дала?

– А что?

– Да просто любопытно.

– Восемьсот.

– Восемьсот долларов?

– Не кричи, Фрэнклин!

– Ты хочешь сказать, что отвалила пьяной бабе чуть не тысячу баксов?

– А что тебя удивляет? Она моя подруга, и ей надо помочь.

– Но мне ты не захотела помочь, когда я просил на машину.

– Фрэнклин, ее же выкинут на улицу! Ты что, никогда не бывал в такой ситуации?

– Честно говоря, я сам сейчас в такой ситуации. Джимми загремел в тюрьму и просит взаймы двести пятьдесят долларов; я как раз хотел одолжить у тебя, а теперь, видать, дохлый номер.

– За что он сел?

– Какое это имеет значение? Почему Мария не платила за квартиру?

– Я могу одолжить тебе эти деньги, Фрэнклин.

– Откуда у тебя такая куча монет? Уж не студийные ли это денежки?

– Да вроде так.

– Слушай, я-то верну тебе, а Мария?

– Поживем – увидим.

– Вот так дела! А если Реджинальд попросит заплатить, а у тебя ни копейки не будет, что тогда делать?

– Достану, не бойся.

– Но мне хочется, чтобы ты сделала эту пробную запись, бэби. Ты столько над ней работала, нельзя же, чтобы все это пошло псу под хвост!

– Все будет в порядке. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И уж кому как не тебе об этом знать, Фрэнклин. Многое не так в этом мире. Наверное, надо больше доверять людям, а?

– Теперь, когда у меня есть работа, нам будет легче встать на ноги. Я вот подумал, не пора ли нам выбраться отсюда к весне – снять квартиру побольше, ты как на это смотришь?

– Может, лучше подождать?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, детка. По-своему ты права. Но я не все сказал тебе. Когда принесу чек и профсоюзные корочки, сама увидишь.

– Фрэнклин, дорогой. Не сердись на меня, я ведь не тебе не верю, а им. Сколько раз ты возлагал надежды на очередную работу, а потом – провал.

– Что правда, то правда. Кстати, насчет провала. Ты не возражаешь, если моя сестренка проведет у нас несколько дней? У нее сейчас тяжелая полоса.

– Да нет, конечно. А что с ней?

– Сам не знаю. Она в ужасной депрессухе, и мне хотелось бы малость развлечь ее. Ты мне поможешь, правда?

– Постараюсь.

– Спасибо, – сказал Фрэнклин и обнял меня. – Я так рад, что ты вчера вернулась домой. А то я уж стал сомневаться, кого ты больше любишь – меня или своих подружек.

– Фрэнклин?

– Да!

– Я люблю тебя!

– Ну-ка, повтори!

– Я люблю тебя!

– Скажи, что никогда не бросишь меня.

– Никогда не брошу тебя!

– Даже если все у нас будет из рук вон плохо?

– Даже если все у нас будет из рук вон плохо.

Он опрокинул меня на кровать и сжал в объятиях.

– Я тоже люблю тебя, – шептал он, – люблю, люблю, люблю.

16

Кендрикс сказал правду. Меня взяли бетонщиком, а это значило, что я весь день готовил опалубку, устанавливал ее на нужном месте и потом, после заливки, сбивал ее, когда бетон застывал. Но это еще что! Я заколачивал 13 долларов 96 центов в час; но и это не все: через неделю я должен вступить в местное отделение профсоюза, если итальяшки не будут против. Моего прораба зовут Билл. Посмотрев, как я выкладываюсь, он перед концом работы отозвал меня в сторонку, подальше от других черных, и сказал:

– Послушай, Фрэнки, ты не возражаешь, если я тебя буду так звать?

– Ради Бога. Все зовут меня Фрэнки.

– Вот что я тебе скажу. Если ты всегда работаешь так, как сегодня, можешь спокойно рассчитывать на место.

– Что это значит?

– А то, что у нас будет еще пять-шесть рабочих мест после этой стройки, и если ты не будешь халтурить, опаздывать, сачковать, удовлетворяя при этом всем требованиям, можешь считать, что ты забил это место. Надо научиться ходить в одной упряжке, ты понял меня?

– Да.

– Запомни, все это между нами, не болтай лишнего. Ясно?

– Да.

Послушать его, так я единственный здесь черный, кого он мечтает взять на постоянную работу. Эти белые сукины дети отлично умеют подцепить тебя на крючок. Провались все они пропадом! Хотел бы я тоже знать, что испытываешь, принося домой зарплату за несколько месяцев, которые ты отработал на одном месте.

По дороге в подсобку, где мы переодевались и оставляли грязную рабочую одежду, я вдруг подумал: а что в мире, кроме баксов, определяет твою человеческую ценность?

В Зоре мне особенно нравится то, что она всегда держит слово. Двести пятьдесят баксов лежали на стойке, как она и обещала. Значит, она оделась, сбегала в банкомат, заскочила домой, а потом помчалась на работу. Честно говоря, я не уверен, что сделал бы то же самое для кого-нибудь из ее подруг.

Войдя в здание тюрьмы, я испытал такое же тошнотворное чувство, что и тогда. На меня навалились отвратительные воспоминания. К черту! Я внес залог за Джимми и стал ждать, когда его выпустят. Бумаги они оформляют целую вечность, а вот засадить человека – это для них одна секунда, и пикнуть не успеешь.

Когда появился Джимми, я изучал свой гороскоп в „Дейли Ньюс". Он постучал пальцем по моей голове.

– Привет, браток. Я твой должник.

– Что будем пить? Хотелось бы услышать о твоих похождениях. – Сложив газету, я сунул ее под мышку, и мы двинули к выходу. У первого же бара на Атлантик-авеню мы остановились.

– Ты помнишь Шейлу, старик?

– Помню, ты говорил о ней, но, пожалуй, я не узнал бы ее.

– Она пуэрториканка. В общем, не так-то часто я бывал у нее, если хочешь знать. Но надо же быть таким идиотом!

– Ближе к делу, Джимми.

– Да постой. Ты чего не пьешь?

– Я только вышел на новую работу и хочу, чтобы завтра голова у меня была в порядке.

– Ну ладно, слушай. Мы небольшой компашкой сунулись к Шейле – и вдруг – бум-бум! – страшный грохот: кто-то барабанит в дверь. Ну, все кто куда, одни – в уборную, другие куда-то еще, словом, наложили полные штаны, думали, что это ее мужик. А это один хмырь, которому Шейла задолжала кучу денег, а их, как водится, у нее нет. Он орет, что, дескать, Шейла, ты покойница, а один из наших, Джезус, тоже пуэрториканец, спрятался на кухне. Ну, у страха глаза велики, он там торчит и слышит: „Убью! Убью!" И вдруг этот кретин выпрыгивает из своего убежища, что твой Клинт Иствуд, – и бах! бах! – пристрелил того хмыря.

– Я никак в толк не возьму, ты-то тут при чем?

– Да пистолет-то был мой, старина.

– А как он у него оказался?

– Это уж совсем не имеет значения. Слушай, что дальше было. Понаехали копы, парень лежит еще тепленький, а этот самый Джезус сиганул из кухонного окна и был таков. А пистолет мой, падла, бросил тут же. Ну, натурально, копы взяли мой след. А я тут как тут.

– А суд когда?

– Да где-то в конце следующего месяца. У тебя нет знакомого адвоката потолковее?

– У меня? Смеешься? Но у Зоры может быть. У нее, кстати, подруга адвокат. Я спрошу ее сегодня. Но ты, надеюсь, не врешь мне, старик?

– Да клянусь, Фрэнки, я в жизни никого не пришивал. Ты что, не знаешь? Ну, закон, случалось, обходил, а чтоб мокрое дело, помилуй Бог. Я просто не хочу, чтоб этот сукин сын меня подставлял, вот и все. Клянусь!

– А куда ты теперь?

– Ума не приложу, старина, просто не знаю.

– Похоже, ты на мели?

– И как ты, старик, догадался?

Достав из кармана двадцатку, я сунул ее Джимми.

– Век не забуду, Фрэнки. Ты – мой единственный друг, такого у меня в жизни не было, а судя по всему, и не будет.

– Боюсь, это и есть наша главная беда. Надо доверять людям, а уж друзьям – тем более.

– Я тронут, Фрэнки, правда, очень тронут. И я тебя не подведу, не сомневайся. Я тебе все верну, обещаю.

– Думаю, тебе лучше где-нибудь залечь, старина.

– Да, да. У меня уйма мест, где можно отсидеться, Я пока просто не думал об этом.

– Ладно, у тебя есть мой телефон. Звякни через пару дней, а я тем временем разведаю у Зоры, что к чему. О'кэй?

– По рукам.

Мы распрощались и двинулись в разные стороны. Когда я поворачивал за угол, он стоял на тротуаре в раздумье.

– Триста четвертую палату, пожалуйста.

– Простите, сэр, но в этой палате никого нет.

– Проверьте списки. Там должна быть Дарлин Свифт. Она сказала, что ее выпишут завтра.

– Ее выписали сегодня утром, сэр. Могу я чем-нибудь помочь вам?

– Нет.

Я повесил трубку. Ах, ты черт! Зачем она мне наврала? Я набрал номер Дарлин, но ее, конечно, не было дома. Я решил позвонить нашим старикам. Если Дарлин нет и там, не знаю, где ее искать. Сестренка моя – настоящий шиз, что тут говорить.

– Алло!

Надо держать ухо востро и быть поприветливее, а там посмотрим.

– Здравствуй, мама.

– Фрэнклин?

– А у вас есть еще один сын? – попытался сострить я, но она не клюнула. Мою мать голыми руками не возьмешь.

– И тобой сыта по горло. Ты хочешь говорить с отцом? Он здесь, сейчас.

– Привет, сынок. Как поживаешь?

– Все нормально, пап. Ты видел Дарлин?

– Да, она здесь. Она только что из больницы. Ты не знал?

– Знал.

Таких предателей, как она, свет не видывал. Просила, чтоб я им не говорил, а сама прямиком к ним.

– Она не очень хорошо себя чувствует. Ей лучше отдохнуть и прийти в себя.

– Ты думаешь, у вас она отдохнет?

– Думаю, да. Мать делает все, чтоб ей было хорошо.

– Не сомневаюсь.

– Хочешь поговорить с ней? Сейчас позову ее.

– Да не надо, не беспокой ее. Я рад, что с ней все в порядке, а если ей что-то понадобится, пусть позвонит.

– Передам, сынок. Скажи…

– Как-нибудь потом, пап.

Они все друг друга стоят, что тут скажешь.

* * *

Когда Зора переступила порог, я схватил ее и подбросил на руках.

– Фрэнклин, ты с ума сошел!

– Как же не сойти, мое сокровище?

– Да что с тобой сегодня такое?

– Я вот думаю.

– Еще и думаешь!

– Серьезно, бэби. Давай-ка поищем местечко побольше, где можно порезвиться.

– Но ты только сегодня начал работать, Фрэнклин. Не кажется ли тебе, что ты немного спешишь?

– Да что ты! Скажу тебе, малыш. Я никогда не чувствовал, что это нашеместо. На контракте только твое имя, а если хочешь знать, я хоть и живу здесь, но для меня это все равно твой дом.

– Ты об этом раньше не упоминал. А почему заговорил сейчас?

Я поставил ее на пол.

– Все меняется. Я собираюсь в школу, а ты должна петь. Эта квартирка хорошая, но уж больно маленькая. Я каждый раз, садясь за верстак, чувствую себя не в своей тарелке. Мне бы хотелось иметь собственную комнату, где я могу спокойно сыпать на пол стружку. Разве ты не понимаешь?

– Отлично понимаю.

– Ну так я звякну Винни и скажу, что к концу месяца мы сваливаем.

– Фрэнклин, а когда же Дарлин объявится?

– Она не объявится, передумала.

– С ней все в порядке или нет?

– Все в порядке. Она у родителей.

– Ну и куда ты думаешь двинуться?

– Надо искать в Парк-Слоуп, Коббл-Хилл, Боуэрум-Хилл – где угодно, но поблизости. Осточертели все эти новостройки.

– Но за это придется платить.

– Ну и что? За все надо платить.

В день зарплаты я получил чек на 569 долларов 32 цента. Это за неделю! О таком я и не мечтал! Но ведь я вкалывал сверхурочно каждую ночь и не собирался от этого отказываться. Сотню я послал почтой Пэм, вернул Зоре двести пятьдесят и еще сотню положил в банк. Оставшиеся баксы сунул в карман.

Почему-то я не спросил Зору об адвокате. Мне не хотелось признаться в этом, но Джимми из другого мира. Я вытащил его из камеры, но ввязываться в эти истории не собирался. Может, это послужит ему уроком. Пора ему завязывать и с этой шушерой, и с его наркобизнесом. Но уж не слишком ли много я хочу?

Проработав пару недель, я заметил кое-что странное. Из шестнадцати черных работяг, начинавших вместе со мной на стройке, осталось, дай Бог, четверо. Мне ужасно хотелось понять, что происходит, и как-то я подошел к Джуни, одному из наших, и спросил его.

– Не по тому адресу обратился, парень. Знаю только одно: что я еще здесь, а в пятницу выдают денежки.

Придя домой, я решил позвонить Кендриксу и разузнать обо всем у него.

– Они не работали.

– Как это понять, что они не работали?

– Прораб сказал, что они не справлялись с работой, и он их отослал.

– И ты в это поверил?

– Послушай, Фрэнки, если человек говорит мне, что они не справлялись с работой, могу ли я возразить?

– Нет, – ответил я и повесил трубку.

В день зарплаты появился Кендрикс.

– Ты пытался вернуть их, старина? – спросил я.

– Нет. Я пытаюсь заполнить дырки.

Дырок, видно, не было, поскольку Кендрикс удалился с туго набитым коричневым конвертом.