Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

25

Когда я вошла в дом Клодетт, первое, что бросилось мне в глаза – это гирлянды, развешанные повсюду. А потом несколько женщин, половину из которых я даже не знала, выскочили из другой комнаты с криком: „Сюрприз!"

– Клодетт, – сказала я, наконец найдя ее, – не надо было этого делать.

– Слишком долго я пыталась залучить сюда ваше величество, – засмеялась она. – Мы задумали это еще в октябре, детка.

Она представила меня девяти или десяти своим подругам, и оказалось, что они все обо мне знают. Обеденный стол буквально ломился от подарков, а рядом стояла прогулочная коляска. Я глазам не могла поверить. Дом Клодетт выглядел потрясающе; я не была здесь уже целую вечность.

– Зора! – раздался голос у меня за спиной. – Неужели это она?

– Мария! – воскликнула я, обернувшись.

Такое на нее не похоже, но это в самом деле была Мария, и выглядела она великолепно.

– Ну, как у вас дела, мисс Зора?

– Прекрасно. А у тебя-то как? Выглядишь ты во всяком случае отлично.

– Ах, девушка, столько всего произошло с тех пор, как я тебя видела в последний раз. Мне предложили сниматься в кино! Честное слово. И еще я не пью. И не смотри так – это сущая правда. Уже ровно шестьдесят два дня. Могу поклясться. И должна сказать, я никогда так здорово себя не чувствовала. Работа на меня как из рога изобилия сыплется. Вообще, мои скетчи стали гораздо лучше – я и сама не могу поверить. А еще я познакомилась с потрясающими людьми, а с одной я тебя особенно хотела бы свести. Она здесь, со мной. Ее муж продюсер грамзаписей; я ей сказала, что ты пишешь музыку, и ее муж хочет прослушать твои песни. Правда! Да и какие тут могут быть шутки.

– Ты не разыгрываешь меня, Мария?

– Он записывает уйму людей. Подробности потом. Ты мне только вот что скажи: Коламбия Рекордс имеет вес?

– Да перестань!

– Я тут кое-что для младенца принесла, а вот это – твое. – Она сунула руку в сумочку и вытащила конверт. – Все восемь сотен. Спасибо, Зора.

– Ты серьезно, Мария? Неужели ты можешь сейчас отдать такие деньги?

– Я же говорю тебе, Зора, столько всего произошло! И я сама больше всех удивляюсь.

Воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

– Ну-ка, поди сюда, девонька, – подтолкнула меня на середину комнаты Клодетт. – Дай нам полюбоваться на твой живот. Тут кое у кого есть камера, а то Бог знает когда я еще раз увижу эту девушку в положении.

– Ладно, только сначала мне надо в ванную.

– Леди, многие из вас помнят эти дни?

Человек десять женщин крикнули, что помнят.

– Когда вернешься, тебя будет ждать сюрприз. Поторопись, – напутствовала меня Клодетт.

Когда я вернулась, все сидели с таким видом, будто чего-то ждут.

– Что здесь происходит? – спросила я и тоже села.

– Да ничего, подружка.

Порция! Она вошла в комнату как ни в чем не бывало, и в руках у нее был сверток, перевязанный ленточкой. Я глазам своим не могла поверить.

– Порция! Это ты?

– Нет, не я. Это плод твоего воображения. – Она закатилась от хохота.

Правда, на седьмой размер она уже не тянула, но все равно была хоть куда.

– Да как ты здесь оказалась? Когда ты вернулась из Нэшвиля? Кто у тебя? И когда родился? Почему ты не звонила? Ну, дай взглянуть!

Порция отвернула уголок, и я увидела глаза-маслины. Коричневое существо было завернуто в розовые пеленки. Оно казалось игрушечным.

– Она родилась раньше срока. Зовут ее Сьерра. Два кило семьсот грамм. В Нэшвиль я не поехала, потому что выхожу замуж.

– Подожди, дай присесть!

– Да ты и так сидишь.

– Ты – что?

– Выхожу замуж. За Артура.

– А я думала… да нет… Поздравляю! Ты счастлива?

– Еще как! Я несла ахинею. Я этого зануду люблю, но так боялась, – ну, из-за того, что он… ты знаешь… А он и в клинике был, и все, что надо, делал, всегда был рядом, а я не привыкла, чтобы кто-то обо мне заботился.

Словом, когда Порция родила, он уже все бумаги подготовил.

– Нет, это же надо!

– Да, девушка. Я вполне серьезно. Он славный человек, мне даже стыдно признаться, что я была такой дурой и порола всякую чушь. Ты поняла, о чем я?

– Еще бы!

– Ладно, а как там Фрэнклин?

– Так себе.

– Он хорошо с тобой обращается?

– Как умеет.

– Ну а как насчет его развода?

– Он так и не получил его, а я не давлю. Столько всего произошло, я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Нет, я и поверить не могу, что ты снова здесь, Порция, я так рада, что ты не уехала. Так рада, ты даже представить себе не можешь!

Порция наклонилась к моему уху и прошептала:

– А как насчет припадков?

– Меня очень серьезно обследовали. И пока что все идет нормально, я это особенно в голову не беру.

– Итак, – громким голосом обратилась к нам всем Клодетт, – на кухне прорва еды, тут полно всяких игр, а потом мы все попросим Зору надеть этот дурацкий колпак и открыть подарки для ребенка.

После игр мы принялись за еду и ели, ели и ели. Мне, наверное, надо говорить про себя. Я держала на руках Сьерру и не хотела ее отдавать. Мария познакомила меня с Джей Джей, женой продюсера, оказавшейся милой и вполне земной особой. Живет в Тинеке, в Нью-Джерси. Она пригласила меня после родов посетить их.

Когда пришло время открывать подарки, я была на седьмом небе, даже не то слово. Все это казалось неправдоподобным. Я села в кресло, которое поставили посреди комнаты, и все на меня смотрели. И вообразить не могу, сколько все они потратили на моего ребенка! Мне больше ничего не надо покупать, ни единой тряпочки.

– Ума не приложу, как я все это домой повезу! – воскликнула я.

– Девушка, когда мы за что-то принимаемся, то уж делаем все как следует. Ступай глянь за окно, – засмеялась Клодетт.

Я подошла к окну, отдернула занавеску и увидела большущий-пребольшущий лимузин, черный-пречерный. Он был припаркован прямо перед домом.

– Да вы рехнулись! Кто я, по-вашему, кинозвезда что ли?

Порция подошла и положила мне руку на плечо.

– Привыкай, подруженька, привыкай.

Мы договорились с Порцией поболтать завтра. Она сказала, что Артур посоветовал ей не заниматься больше судебными репортажами, а пойти учиться, когда ребенку исполнится четыре месяца. Чему именно, она пока не знает, но обязательно пойдет. Мария обещала не терять со мной связи и сразу позвонить, как только вернется из Калифорнии.

Я ехала домой в этой роскошной машине, не переставая восхищаться мягкостью кожаных кресел и дымчатыми стеклами. Откинувшись на подушки, я вдруг почувствовала себя нужной и значительной. Ах, если бы этот сон продолжался!

На следующей неделе у нас с Фрэнклином все пошло по-старому. В доме снова было черт знает что, но я даже пальцем не пошевелила, зачем? Но спустя четыре дня после Рождества я наконец собралась с духом и решила навести порядок: ведь до родов оставалось всего ничего. Фрэнклин соизволил предложить мне свои услуги. Поскольку он сидел на мели, я пошла и купила его ребятишкам рождественские подарки. Его снова засасывало болото, но сейчас мне было не до него.

Мы буквально перевернули весь дом: все продизенфицировали, смахнули пыль с верстака и его деревяшек, передвинули мебель, но еще не добрались до главного. Вдруг Фрэнклин говорит:

– А почему бы нам, бэби, не передохнуть и не сыграть партию в скрэбл?

– Да нам и сесть-то негде.

– А я сейчас сброшу тряпье с дивана, а когда кончим, расставлю по местам цветы и разделаюсь с полом, идет?

– Идет.

– Расставляй.

Фрэнклин включил таймер для варки яиц, а я как глянула на свои буквы, так и расстроилась: три „и", пара „о", одно „у" и – час от часу не легче – чертово „р".

А Фрэнклин ухмыляется, как всегда, когда у него хорошие буквы. И как всегда, передвигает их туда-сюда, вверх-вниз. Я аж закипать начала.

– Ну, ты когда-нибудь составишь свое слово или нет?

– Не торопи, детка, я не хочу, чтоб у тебя был разрыв сердца от такого слова.

Минут через пятнадцать он, само собой, выиграл. Только я собралась составить слово, которое начисляло бы мне очки по тройному счету, как вдруг почувствовала, что мне позарез нужно в туалет.

– Мне надо пипи, – вскочила я, – сейчас вернусь. Только не жульничай.

Я села на унитаз, оставив дверь приоткрытой, чтоб не упускать Фрэнклина из виду: за ним нужен глаз да глаз, я такое за ним уже замечала. И тут из меня хлынул поток. Это не пипи! Боже мой! Началось!

– Фрэнклин! Фрэнклин!

– Я здесь, милая. Что случилось?

– Воды! Воды отходят! – Я перепугалась до смерти и боялась пошевелиться. Это оно? Это в самом деле оно? Я разревелась, но двинуться с места все еще не решалась. Фрэнклин подбежал и встал в дверях.

– Ох, если б ты видела свою физиономию – будто привидение появилось, – покатился он со смеху.

– Не смешно, Фрэнклин! Неужели начинается? Но никаких схваток я не чувствую. Что же делать? А в доме-то что творится! И угораздило же меня сегодня все вверх дном перевернуть. Фрэнклин, мне страшно.

Я не могла вспомнить ни одного совета этих курсов для беременных, ну ни единого.

А Фрэнклин все смеялся:

– Да полегче, бэби, полегче. Все бы сейчас отдал за твой портрет!

– Фрэнклин, это не розыгрыш, это на самом деле. Я вот-вот рожу. Поверить не могу! Просто поверить не могу!

– Так. Перво-наперво, воды еще отходят?

Я даже забыла о них.

– Нет, это явно прекратилось.

– Тогда медленно-медленно вставай.

Мне казалось невероятным, что он так спокоен, хотя, конечно, ему уже приходилось иметь с этим дело.

– Пойду позвоню доктору и скажу, что с тобой.

Я слышала, как он набирает номер. Вот уж не хотелось бы мне, чтобы мой ребенок увидел свет Божий в туалете! Я очень осторожно поднялась, кое-как натянула трусы, потом джинсы. Джинсы я не застегнула – а вдруг ребенку надо подышать. Ребенку? До этого момента у меня, кажется, было такое ощущение, будто я на веки вечные останусь беременной, а ребенок – это только так, прекрасная мечта. А сейчас он уже в пути.

– Милая, ты схватки чувствуешь?

– Нет. Ты думаешь, он умер?

– Она еще ничего не чувствует, – услышала я голос Фрэнклина. – Да, да, он шевелился. В течение часа только следить? Ясно! Я буду следить. Сейчас семь. В двенадцать часов. Понял.

– Фрэнклин, что он сказал?

– Не волнуйся, бэби. Главное, ложись сейчас на диван, а я возьму часы и буду отмечать каждую схватку. Ты ничего не чувствуешь?

– Какое-то трепыхание, но боли нет. А должна быть боль.

– Да ладно, приляг. Итак, сейчас твой черед, а?

– Фрэнклин? У тебя что, крыша поехала? Уж не собираешься ли ты поиграть в скрэбл? У меня вот-вот ребенок родится! И посмотри, на что квартира похожа.

– Ребенок еще не сейчас родится, а доктор велел мне как-то тебя занять. Любовью нам заниматься нельзя, так что составляй свое слово!

Да он издевается надо мной!

– О-о! Фрэнклин, вот сейчас наконец я что-то начинаю чувствовать.

– Что? – Он посмотрел на часы, взял один из листочков скрэбла и записал время.

– Что-то вроде спазмов, но без особой боли.

– Доктор велел мне позвонить, если у тебя не будет схваток каждые десять минут в течение ближайших пяти часов. Он сказал, что ты должна родить не позже чем через двенадцать часов после того, как отошли воды, иначе ребенок может заразиться.

– Двенадцать часов? А сколько сейчас?

– Десять минут восьмого. Ну, я смотрю, спокойно нам не доиграть. Почему бы тебе не подняться наверх и не прилечь?

– Идти по лестнице?

– А что тут такого?

Я встала с дивана и пошла вверх по лестнице, как инвалид, и даже удивилась, что смогла подняться в один присест. Улегшись на кровать, я стала смотреть на часы, и в этот момент снова что-то почувствовала. На этот раз было немного больно, но не слишком. Фрэнклин включил телевизор и прилег рядом.

– Ну, как ты себя чувствуешь, малышка?

– Немного устала, – сказала я, и это была правда.

– Постарайся уснуть. Нам предстоит потрудиться, так что лучше отдохни, пока можно.

Я прикрыла глаза, но думаю, что не уснула по-настоящему, во всяком случае очнулась, когда что-то толкнуло меня в живот. Я схватила Фрэнклина за руку.

– Фрэнклин, теперь больно.

Он взял карандаш и записал. Часы показывали десять двадцать. Время совсем не двигалось, что ли?

– Наверное, надо позвонить врачу, Фрэнклин.

– Прошло всего три часа, малыш. Еще рано. Лежи тихо и не напрягайся.

Так я и сделала, но на этот раз схватки стали ощутимее. Стоило мне задремать, как очередная схватка будила меня, и я вцеплялась во Фрэнклина.

– Похоже, схватки пошли вовсю, а, бэби? – спросил он, не выпуская из рук свой чертов карандаш.

Он положил ногу на ногу, и у него еще хватало хладнокровия вставать и переключать каналы.

Я не могла ответить ему, даже если бы захотела, – так сильно стиснула зубы. Вскоре я снова впала в дремоту, и снова проснулась от схватки. Вырвав листок у него из рук, я попыталась подсчитать, сколько всего у меня было схваток, но в этот момент меня скрутило. Я заплакала. Фрэнклин все писал, а я лила слезы. Схватки повторялись каждые десять минут. В час ночи Фрэнклин позвонил доктору и сообщил ему обо всем.

– Когда будут каждые пять минут? Ясно. Ладно.

– Что он сказал – я могу ехать?

– Нет, до пяти утра должны повторяться схватки каждые пять минут. Вот тогда я тебя и отвезу.

– Это будет еще так долго?

– Так сказал врач, Зора.

Я снова откинулась на подушку, но скоро схватки стали невыносимыми в полном смысле слова. Будто кто-то рвал меня на части. Тут, кажется, я и поняла, что больше не буду рожать и за миллион долларов.

– Поехали, малыш, пора.

– Что? Который час?

– Без четверти пять.

– Да быть не может!

Но время действительно пришло: листок Фрэнклина был исписан с двух сторон. Глаза у него были красные, он, видно, и глаз не сомкнул. Мне стало жаль его. Я села на кровати, хотя не думала, что смогу.

– Как мы доберемся?

– Внизу ждет такси.

– А где моя сумка? И мне надо принять душ. От меня несет. А на голове что делается!

– Сумка у двери. А если хочешь, чтоб я попросил водителя подождать, пока ты помоешься и причешешься, так ради Бога.

– Черт побери, Фрэнклин! Ты звонил Джуди?

– Позвоню, когда приедем. Пошли, Зора!

С лестницы мне пришлось сходить очень осторожно, потому что проклятые схватки просто разрывали меня. Господи Боже, и как это женщины умудряются рожать по три, по четыре и по десять раз, вот что хотела бы я знать. Меня так одолевала боль, что я едва сидела в такси. А эти чертовы выбоины, почему никто их не ремонтирует? Я с такой силой сжимала руку Фрэнклина, что она стала мокрой.

– Все в порядке, бэби, – успокаивал он меня. – Ты едешь рожать, а не умирать.

– Заткнись, Фрэнклин! У тебя хоть когда-нибудь был ребенок?

– Еще бы, дважды!

Когда меня обследовали, доктор сказал, что я рожу еще не сейчас.

– Но у меня страшные боли!

– Мы знаем, – откликнулась сестра, – мы знаем. Попробуйте немного походить. Где ваш муж?

– Он вызывает на помощь мою подругу.

– Попросите его принести имбирного эля. Очень помогает.

Имбирного эля? Да эта девица свихнулась. Фрэнклин вернулся и сказал, что Джуди едет сюда. Потом он отправился за содовой для меня, а когда пришел, от него несло, но сейчас я ему даже завидовала: я и сама была бы не прочь выпить. Тут что хочешь выпьешь, лишь бы унялись эти невыносимые боли. Я выпила воды и бросила бутылку. Сестра попросила Фрэнклина походить со мной. И он начал ходить со мной взад-вперед по этому проклятому холлу. Сколько шагов мы сделали, не сосчитать, но каждые несколько минут мне приходилось прислоняться к стене, чтобы не упасть. Нет, с этой болью ничто не может сравниться, ничто!

Джуди появилась около половины седьмого.

– Ну как дела?

Я только взглянула на Джуди, и мне захотелось влепить ей пощечину.

– Пойдем, теперь моя очередь. Помнишь, чему нас учили на курсах?

– Провались все пропадом – и ты и твои курсы!

– Зора, милая, что, правда так плохо?

– Нет, я изнемогаю от блаженства!

– Мне говорили, что так бывает, но не надо на этом зацикливаться.

Шли долгие, как мне казалось, часы.

– Который час? – спросила я.

– Десять, – ответил Фрэнклин.

Теперь я лежала на кушетке, а эта боль все разрывала меня, и, как ни повернись, никуда от нее не денешься. Наконец, появилась сестра, прощупала меня, промерила и спросила:

– Вы идете?

Фрэнклин и Джуди поднялись, отвезли меня на коляске в белую палату и переложили на другую кровать. Тут сестра достала какие-то инструменты, и я спросила, для чего они.

– Для стимуляции. У вас все еще не раскрылась шейка. Мы ускорим это, но боли могут усилиться.

Да куда уж тут усиливаться! Мне было уже на все наплевать, хотела я только одного: чтобы все это поскорее кончилось. Но сестра не врала: боли становились все сильнее и сильнее. Час от часу не легче! Фрэнклин и Джуди присели у меня в ногах и наблюдали за силой моих схваток на экране, который я не могла видеть. Для них это все – вроде непонятной игры. Время от времени Фрэнклин доставал из кармана бутылку и прикладывался.

– Это все из-за тебя! – крикнула я.

Он засмеялся, а Джуди вскочила и подбежала ко мне. А потом, – я даже не успела заметить, как это произошло, – я вдруг натужилась, и кишечник мой изверг содержимое прямо на постель. Вошла сестра и успокоила меня, сказав, что это хорошо. Надо же, подумала я. Только она поменяла простыню, все повторилось. И тут я почувствовала, что мне надо опорожниться еще один раз. Она снова стала менять простыню, но я попросила ее разрешить мне сходить в туалет. Тут вошел доктор, поднял мне ноги и поставил их в нужное положение.

А я ему:

– Пожалуйста, позвольте мне сходить в туалет последний раз.

– Конечно, идите, но можете и здесь. Пусть из вас все выйдет.

– Я не хочу здесь, – бормотала я.

Но хотя все это меня здорово ошарашило, боли были такими невыносимыми, что мне было на все плевать. Ну и ладно, подумала я, ну и получайте. Хотите смотреть – смотрите! Я так поднатужилась, как никогда в жизни. Если б я так же поднатужилась, чтобы родить ребенка, он был бы уже здесь.

– Мы готовы, – сказал доктор.

И я опять поднатужилась. И надо же, как здорово получилось!

Я тут же почувствовала, как из меня что-то вышло, а доктор мне:

– Идет! Тужьтесь, тужьтесь!

– Что идет? – спросила я.

– Голова младенца. Тужьтесь, тужьтесь, сейчас все кончится.

– Вы шутите, – простонала я.

Фрэнклин стоял рядом и смотрел вниз:

– Давай, бэби, давай. Я вижу его! Вижу!

Мне все это казалось какой-то дурацкой шуткой. Мне уже не было больно, но я тужилась изо всех сил. Вдруг все начали кричать, а я почувствовала неимоверное облегчение.

– Поздравляем! Мальчик!

– Что?!

И тут доктор протягивает мне крошечное бледное вопящее существо. В самом деле, мальчик! Я разревелась. Значит, все это ради него? Я вглядывалась в то, что он держал на руках, и если б не Фрэнклин, который стоял между мною и врачом, я бы видела его целиком. Фрэнклин нагнулся и поцеловал меня в губы.

– Спасибо, бэби, спасибо! У нас мальчонка!

– С ним все в порядке? – спросила я.

– Все отлично, – ответила сестра.

В это время доктор что-то со мной делал, а сестра отнесла малыша на весы, чтобы взвесить его, измерить и помыть. Вдруг из меня вышло что-то еще. И хотя я чертовски вымоталась, чувствовала я себя наверху блаженства. Я словно парила в воздухе.

Я тоже поцеловала Фрэнклина, сказав:

– Но это же мальчик!

– Знаю, и я счастлив.

Подошла Джуди, поцеловала меня и пожала мне руку.

– Ты держалась потрясающе, Зора. Просто потрясающе. Мои поздравления!

Я лежала и, не отрываясь, смотрела на крошечное тельце, пока сестра не упаковала малыша в одеяльце и не водрузила на него махонький чепчик, вроде лыжной шапочки, а потом поднесла этот пакет мне.

– Сможете держать его?

– Думаю, смогу.

Я расплылась в улыбке, а сердце готово было выскочить из груди от счастья. Когда она, наконец, вручила малыша мне, я села, положила его на руки, как в люльку, и не спускала глаз с его крошечного морщинистого личика.

– Привет, Иеремия! Добро пожаловать в сей мир!

26

Пока Зора была в родильном доме, я привел в порядок квартиру и купил ей цветы: она их заслужила. Представить себе не могу, как женщины проходят через все эти муки, не спятив. И надо же, Зора даже ни разу не вспомнила о тех болях, как только родила Иеремию. Она говорила, что на самом деле помнит обо всем этом довольно смутно, а о болях вообще забыла. Ни черта себе! Но я-то там был.

Одно я видел точно: уж очень малыш светлый. При таком черном папаше, как я, и коричневой мамаше, как Зора, он явно должен быть потемнее. Не знай я всего досконально, я бы заподозрил неладное. Но я-то все знаю.

Конечно, Зора кормит грудью. Она говорит, что должна, поскольку, мол, это лучше для ребенка. От этого он не будет болеть, когда станет постарше. Моя мать не кормила меня грудью. Я знаю это наверное, но по пальцам могу пересчитать, сколько раз в жизни простужался.

Домой они возвращаются во вторник, а значит, у меня есть в запасе пара деньков, чтоб решить кое-какие проблемы. Сегодня утром я явился в отделение профсоюза и сказал тамошним деятелям, что, если они не сподобятся подыскать мне работенку в течение двадцати четырех часов, я всю их свору обвиню в тайном сговоре. Не такой уж я идиот. Можете себе представить их реакцию: иду я себе из конторы, а босс кричит мне вслед:

– Подожди минутку. Вообще, сынок, не дело вырывать работу из глотки, угрожая людям.

– А я не угрожаю. Просто кое-что знаю, хотя вы об этом и не догадываетесь, да и не одному мне это известно.

Он полистал какие-то бумаги и говорит:

– Постой! Может, кое-что и найдется месяца на три. Интересует?

– Ну, это зависит…

– От чего?

– От того – где.

– Даунтаун в Бруклине.

– Когда начинать?

– Сегодня, если успеешь туда.

– Считайте, что я уже там.

Три месяца лучше, чем ничего, и я даже не удивился, когда оказалось, что это то же место, где я работал раньше. Мэл обалдел, увидев меня, но мы оба сделали вид, словно я никогда и не уходил. Я не мог дождаться, когда поеду в больницу навестить Зору и расскажу ей все. Ее это обрадует.

Я должен был делать стену сухой кладки. Слава Богу, значит, в помещении. Эту тягомотину я могу делать с закрытыми глазами.

* * *

Когда я вошел, Зора кормила Иеремию.

– Привет! – сказал я.

Она выглядела потрясающе, я бы даже сказал, помолодела. Вся так и светилась, наверное, потому, что счастлива.

– Как поживаете с моим мужичком?

– Распрекрасно. Такой ненасытный шалунишка. Можешь себе представить, не пройдет и двух часов, как ему подавай. Он и спит здесь со мной, я тебе не говорила?

– А где же он должен спать?

– Есть специальная палата для младенцев, но я хотела, чтоб он был со мной. Может, привыкла.

– Почему он такой светлый?

– Ума не приложу. Хотя приглядись. Не такой уж он светлый.

Я взглянул: и правда, малыш стал гораздо темнее, чем был вчера. Что за чертовщина! Вот так так! Что же будет дальше?

– А то у меня уже сомнения стали закрадываться. Ему еще раза в три потемнеть надо, прежде чем я поверю, что он мой, – рассмеялся я. – Да я шучу.

– Хочешь подержать его?

– Да не сказал бы. Уж очень он мал. Еще что-нибудь поврежу, чего доброго.

– Что ты несешь, Фрэнклин! Как ты можешь ему повредить? На вот, держи.

Она протянула мне его: он ничего не весил. Уж слишком давно не держал я в руках этих крохотуль, особенно своих. Я пригляделся к малышу. Конечно, это мой сын.

– Ты только взгляни на нос. Это ж вылитый мой, а?

– Если есть Бог на небе, то нет.

– Да иди ты к черту, Зора.

И мы рассмеялись.

– Угадай, что я сделал.

– Навел порядок в доме.

– Кое-что получше. Дом я тоже привел в порядок, но и нашел работу.

– Строительные работы или что-то другое?

Мне стало досадно: я и забыл, как сказал Зоре, что не хочу идти на стройку. Ну, да ладно. Сейчас мне нужна работа, и я ее получил. На самом деле нигде так не платят, как на стройке, это факт.

– Штукатурные работы, профсоюзная ставка, и к тому же до конца марта. Ну а там попробую поискать что-нибудь более стабильное. Теперь же у меня еще один рот появился, кормить-то его надо, согласна?

– Согласна. Ну а тебе как это?

– Так себе. Работа как работа. Главное, платят.

– Ну, я рада слышать это, Фрэнклин. До первого апреля я на работу не выйду, а нам еще нужна сиделка.

– Само собой.

– Ты, кстати, о сестре что-нибудь слышал?

– Она недавно от родителей уехала. Я ей еще не звонил. Честно говоря, не очень хотелось. Но позвоню, когда придет время.

– Спасибо, Фрэнклин, за такого замечательного сынишку.

– Всегда рад стараться, – ухмыльнулся я, передав ей Иеремию. Потом поднялся. – Поторопись домой: как я помню, сейчас твой черед, а буквы на столе.

– Ты что, серьезно?

– Еще как! Я пришел сюда взглянуть на сосунка и убедиться, что ты рада быть мамой. Мне в семь надо быть на работе, а я еще хочу постирать свою рабочую одежду. Я очень по тебе скучаю, Зора. В доме без тебя слишком тихо.

– Я тоже скучаю по тебе, Фрэнклин. Но смотри не пожалей, когда я вернусь.

* * *

Она как в воду глядела. Кроватка не простояла в комнате Иеремии и двух часов. Зора минуты не могла без него прожить.

– Ну а вдруг он задохнется, а меня с ним не будет?

Вот так история! Тысячи детенышей посапывают себе в две дырочки в отдельной комнате, и ничего – не помирают, но что тут скажешь! Словом, он переселился к нам, кроватка к кроватке, так сказать. Стоит ему вякнуть, Зора вскакивает, а это случается, считай, каждые два часа. И когда ни глянешь – сиська у нее вынута и у сокровища во рту.

Телефон звонит не переставая, одуреть можно. Звонят какие-то люди, которых я не знаю и о которых слыхом не слыхивал. И все ее разлюбезные подружки наведываются одна за другой. Кажется, что они шастают непрерывно. Когда бы я ни возвращался с работы – обязательно кто-то есть: вроде другая, а присмотришься, будто видел ее на прошлой неделе. Дошло до того, что я их на дух переносить не могу – слабею. Из ванной голый не выйдешь – у себя-то дома! Я хотел взять Иеремию с собой наверх, но не тут-то было: потому как все они для того и приходят, чтобы без умолку тараторить и тарахтеть про него и задавать Зоре всякие дурацкие вопросы.

Раз в неделю непременно приходит посылка от прихожан Зориной церкви в Огайо, которых она почти не помнит. А ее мачеха, Маргерит, та просто спятила. За месяц прислала шесть коробок, битком набитых всякой всячиной. Я прекрасно понимаю, что плакаться тут нечего, но не буду душой кривить: я в этом доме уже не звезда. Все прожекторы направлены на Иеремию.

Одно могу сказать определенно: не знаю, правда, как это у нее получается, но после возвращения из родильного дома Зора умудрилась сбросить почти восемь килограммов, а Иеремия тянет на три сто пятьдесят. А месяца через полтора она скинула еще килограммов шесть. По ее словам, кормление грудью очень этому способствует. И еще одно – эта „Нивея", должно быть, помогла: у нее и следа от жировых складок не осталось, во всяком случае, их не больше, чем до беременности. На животе уж точно; в жизни ничего подобного не видел.

К марту Иеремия уже заметно покоричневел. Чуть темнее Зоры, но не такой черный, как я. По мне, так лучше некуда. А выглядит он – хоть голосовать иди! Маленький мужчина! И я ему очень признателен, что больше он не вопит по любому поводу. Честно говоря, он ночью теперь не просыпается, но Зора не хочет переносить кроватку в его комнату, пока не убедится, что он в полной безопасности. Когда же это будет? Но я помалкивал.

Когда мальчонка просыпается, он голоса не подает. Иногда я прохожу и вижу, как он лежит себе, сучит ножонками и рожи корчит. Штуковина у него болтается – что надо: значит, весь в папу. Сегодня утром я проснулся и вижу: кроватка ходуном ходит; Зора за день так намоталась, что спит без задних ног. Ну, я поднялся, вынул его из кроватки и положил к себе на колени. Проверил подгузник, – конечно, мокрый, как всегда. В жизни не менял этим зассанцам пеленок, но не будить же Зору из-за такого пустяка. Вытащил я из него памперс, но он же секунды спокойно полежать не может, и мне никак сухой под него не просунуть.

Смотрю я на него и говорю:

– Как бы малость проветрить эту пипиську?

А малыш чмокает себе губами и ухом не ведет; пришлось сесть спиной к стене и посадить его на колени. Заметьте: этот пройдоха пытается стоять! Честно! Да он головку-то держать не может, а тут смотрю, хрюкает, пукает и пытается стоять. А в палец мой вцепился – не оторвешь. Ну и хватка! Этому малышу – самое место на Олимпийских играх. Уж я об этом позабочусь.

Я явно перехвалил этого сукиного сына. Не успел я и глазом моргнуть, как он перестал дрыгаться, застыл и уставился на меня. Я-то уж размечтался, что это он мне улыбнуться пытается – приятное, так сказать, сделать хочет, – но не тут-то было. У него на уме оказалось совсем другое. Я ему улыбаюсь – рот до ушей: „тю-тю-тю" всякие там и козу; только вдруг пипка у него встала, и струя прямо на меня.

– Зора! – завопил я. – Забирай этого зассанца! Ах ты, сукин сын, – давясь от смеха, ругался я.

А он как ни в чем не бывало снова стал прыгать и приседать.

– Что происходит? встрепенулась Зора.

– Да возьми, говорю, этого зассыху.

– А где его памперс?

– Да я поменять никак не мог. Вот, возьми.

Передав ей сынишку, я пошел привести себя в порядок. Вернувшись, увидел: Иеремия у нее под бочком, сосет и причмокивает. Я не я, если вру: хотел бы я быть на его месте.

Когда я сегодня вернулся, дома были только Зора и Иеремия.

– Фрэнклин, ты должен это увидеть. Смотри!

– Подожди минутку. Я еще в дверях.

– Но это надо увидеть сейчас, потом будет поздно.

Я стоял и ждал. Зора что-то там ворковала, но хоть убей, не мог я рассмотреть ничего необычного.

– Ну, ты видел?

– Да что видел?

– Он улыбается!

– Да-да, – соврал я. – Удивительно! А что на обед?

– Спагетти и тефтели.

– Опять?

– Я устала, а потом я наготовила на два дня.

– Ты же дома целый день, неужели нельзя состряпать обед?

– Ты не знаешь, что я делаю целый день! Заботиться о ребенке – это не то же, что слоняться по дому. Кстати, угадай.

– Что?

– Папа хочет, чтобы я с Иеремией приехала к ним в Огайо на недельку. Он уже билеты купил. Мы отправляемся послезавтра.

– Ты со мной даже не посоветовалась!

– Что значит „не посоветовалась"? С каких это пор я должна просить у тебя разрешения?

– А что я должен здесь делать один, пока вы будете там?

– Фрэнклин, ради Бога! Ты же знал, что я хочу съездить домой до того, как выйду на работу. Так что не изображай такого удивления.

– Ну так счастливого пути! А я пошел под душ. Да, минутку. Можно тебя спросить? Ты мне сегодня дашь поиграть по случаю твоего отъезда?

– Я запишу это в календарь, Фрэнклин. Идет?

– Когда ты этому парню начнешь давать бутылочку?

– Зачем?

– Да я как ни гляну, ты все кормишь его. Сколько он уже весит?

– Четыре триста шестьдесят пять. По правде говоря, я сегодня купила ему немного детского питания. Я так устаю, что хочу начать подкармливать его парой бутылочек в день, пока не отниму от груди.

– Правильно.

Я поднялся наверх и пустил горячую воду. Это ж надо, целую неделю! Что прикажете мне делать без нее?