Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Я встала, надела пижаму и налила себе стакан имбирного эля. Потом взглянула на часы: без пяти двенадцать. Вернувшись в спальню, я включила телевизор. За окном раздавались взрывы шутих. На Таймс-сквер начали отсчет до Нового года: четыре минуты. Новый год!

Мне стало больно.

Я смотрела, как падает снег, и позвякивала льдинками в стакане.

Три минуты.

Многие навеки вместе, а я здесь снова одна-одинешенька.

Сотни шутих рванули в небо, разрываясь с оглушительным шумом.

Осталось две минуты.

Я стянула одеяло с подбородка Иеремии.

Одна минута.

С экрана телевизора доносились крики и шум; потом я увидела, как упал большой красный шар.

Я повернулась к своему малышу: на меня не мигая смотрели две черные блестящие бусины.

Я взяла его с кровати, прижала к груди и прошептала:

– Счастливого Нового года, Иеремия.

Он закрыл глазки, и я нехотя уложила его. А мне так надо было держать кого-то в объятиях! Сьерра не пошевельнулась.

Я пыталась уснуть и забыться, но не могла. Я массировала голову, чтобы избавиться от невыносимого напряжения, но ничего не помогало. В окно, сквозь тучи, светила луна. Я не могла оторвать от нее глаз. Лунный свет словно проникал в меня, и мне казалось, что я проваливаюсь в пустоту. И тут я громко крикнула:

– Да провались все пропадом!

Как бы воочию я увидела их всех: не только Фрэнклина, но Дилона, Перси, Шампаня и Девида. Всех мужчин, с которыми я была связана последние десять лет. Сколько раз, мучительно напрягаясь, я пыталась проникнуть в сердце каждого из них, разделить их мечты, взглянуть на мир их глазами? Сколько раз я старалась раствориться в них и встречала утро опустошенная, как сейчас? Сколько же можно отдавать себя? Разве не пришло время понять, что пора остановиться? Что же мне делать с любовью, переполняющей мое сердце? Есть ли мужчина, готовый принять ее, отозваться на нее и полюбить меня такой, какая я есть, навсегда? А как быть со страстью, от которой сейчас сжимается мое сердце? Что делать с ней? Ждать, когда кто-то придет и отогреет меня? Сколько еще разочарований предстоит мне пережить? Да есть ли на свете тот, кто не обманет меня?

Фрэнклин.

Разве не воспаряли мы с тобой? Не я ли дарила тебе весну зимой? Разве я не зажигала для тебя радугу и не делилась с тобой дарами моей души? Я дала жизнь твоему сыну, потому что люблю тебя. Я не покидала тебя, когда ты был сломлен, потому что любила тебя. Я была верна тебе всегда, потому что любила тебя. Так скажи мне, ради Бога, неужели этого мало?

32

На этот раз меня, кажется, достали по-настоящему. И самым подлым образом. Напустить на меня белых! Она знала, что делает. Знала, как больнее ударить, чтоб я с катушек слетел ко всем чертям. Уж кому-кому, а Зоре известно, как я к ним отношусь. Я бросил трубку, и комната так и поплыла у меня перед глазами. Да, я угрожал ей, но, честно говоря, ничего такого не имел в виду. Разве она не видела, как я мучаюсь? Нет, конечно, – она ведь и не смотрела на меня. Я, правда, ляпнул тогда, что сматываюсь, но очень надеялся, что она попросит меня остаться. Но она не попросила. Зоре уже осточертели мои выходки, а мне – ее.

Сидел я, сидел в этой квартире, глядя на все, что сделал здесь своими руками, а потом машинально, как заведенный, отправился в винную лавку, купил бутылку „Джека Дэниэла" и по дороге в „Только на минутку" вылакал ее. Как она могла это сделать? Зора думает только о себе и своем мальчишке. Разве так поступают с тем, кого любят? Мне казалось, что в жизни все бывает; бывает хуже некуда, и все же можно пройти через самые крутые моменты, но, может, я ошибаюсь. Добравшись до бара, я сел за стойку и стал ждать. Рано или поздно он объявится; это как пить дать. Кто-то постучал пальцем по моей голове: ну, вот и Джимми.

– Из-за чего это ты как побитая собака? – спросила Терри.

– Из-за всего, но, надеюсь, не из-за тебя.

– Я пришла спасти тебя. – Она наклонилась и чмокнула меня в щеку.

На этот раз я не сопротивлялся. Я был так сломлен, что прижал ее к себе и поцеловал прямо здесь в баре.

Терри даже опешила и отступила.

– Фрэнки? Да что с тобой? Ты что, восстал из мертвых?

– Я здорово влип, Тереза.

– Ну и?

– Мне нужно где-нибудь перекантоваться несколько недель.

– Так ты просишься ко мне?

– Я знаю, что вел себя как последнее дерьмо последний раз, но сейчас все изменилось.

– Послушай, Фрэнклин, мы не дети, чтоб водить друг друга за нос. Эта женщина, видать, разбила тебе сердце, и нечего притворяться, будто я тебе нужна. А если тебе нужна крыша над головой, ты ее получишь, Договорились?

Я посмотрел на Терезу и подумал, что совсем не знаю ее.

– Спасибо, Тереза, Я тебе этого не забуду.

– Так когда же ты хочешь перебраться? Сейчас?

– Нет, не сейчас. Я должен закончить кое-какие делишки. Когда ты уходишь на работу?

– У меня три дня свободных.

– Ну, так жди меня сегодня вечером или завтра.

– Ах ты, черный сукин сын!

А вот и Джимми.

Я повернулся к нему и глазам своим не поверил. Джимми похудел килограммов на двенадцать, а то и на все пятнадцать.

– Эй, Джимми! Как поживаем, старина?

Тереза похлопала меня по плечу, попрощалась и ушла.

– Ты что, ослеп, что ли? Так-так, старина. Хорошо. Как делишки?

– Мне кое-что нужно, – сказал я.

– Да не крути ты, Фрэнки, что именно?

– Все и ничего. Наркота.

– У тебя что, с мозгами не в порядке? О чем это ты?

– Ни о чем, старина. Так у тебя есть или нет?

– Это из-за той бабы, что ли?

– Может, да, а может, нет. Что баба, мир на ней клином не сошелся!

– Никак она тебе сердце разбила, а, старина? Что ты ей такое сделал, Фрэнки? А?

– Ничего! Ничегошеньки! Я слинял оттуда.

– Ну и дела! Да расскажи ты толком, Фрэнки, черт тебя побери.

– Она на меня белых напустила, представляешь? Нет, ты только подумай, какая подлянка.

– Так что же ты натворил?

– Ничего не приносил домой.

– Что за черт! Ты вроде работал, как помнится.

– Я без работы уже несколько месяцев.

– А что случилось?

– Получил травму на работе, а потом мне как-то все обрыдло.

– Хм, что посеешь – то пожнешь, все поровну, все справедливо. Ведь так, старина?

– Давай, давай, сыпь соль на раны. Ну так что, у тебя есть?

– Фрэнки, отвали. Как бы хреново тебе не было, не лезь в это. Ты же никогда этим не увлекался. С какой стати влипать в это из-за какой-то бабы?

– Мне нужно только на сегодня, чтоб продержаться эту ночь, вот и все.

Джимми внимательно посмотрел на меня и вздохнул:

– Ну, хрен с тобой. Достану я тебе, но только – чур – не приходи снова, старина. А явишься – не получишь. Больше не дам. За мной должок, помню о нем, но не так я думал расплатиться. Не зависни на этом дерьме, Фрэнки. Посмотри на меня!

– Да ладно, лишних десять кило долой, ну, тогда и завязывай. Тебе, видать, самое время.

– Ладно, я сейчас.

Через несколько минут он вернулся и сунул мне коричневый пакетик, в каких продают завтрак. Я спросил его, чем кончился суд. Оказалось, дело похерили за отсутствием доказательств. Больше я ничего знать не хотел и смотался.

Некоторые события запоминаются навсегда. Например, как тебя подставили и нанесли удар. Кокаин сразу ударил мне в голову, и мозги пошли враскосец. Кровь забрызгала пол в ванной, но я и ухом не повел. В голове осталась одна мысль – как собраться и вовремя выместись отсюда. Главное, Зора должна понять, что я свалил отсюда. Бросившись наверх, я схватил свою электропилу и ринулся с ней вниз. Я с яростью сбрасывал книги с полок и еще больше осатанел, когда увидел их на полу. Это же не книжный шкаф, а произведение искусства, а она этого не оценила! Опять взлетев наверх, я схватил топор и принялся крушить все подряд. Услышав, как трещит шкаф, я отпрыгнул в сторону, чтоб он не рухнул на меня.

Я уже по-настоящему озверел. Сунувшись в ванную, я навел порядок и там. Я ломал и крушил все, что попадалось под руку, уже не глядя, что мое, а что – нет. Под конец от древесной пыли стало нечем дышать, и я распахнул все окна. Сердце бешено колотилось, будто хотело выскочить из груди, и никак не могло успокоиться. Какого черта я здесь делаю? И что это я наделал? Надо валить отсюда куда угодно, лишь бы вон, но куда именно, я не знал.

Распахнув дверь, я бросился вниз и бежал куда глаза глядят. Очнулся я в Квинси. Вставало солнце. Во рту словно толкли мел. Зато сердце билось ровно. Я добрел до парка и присел на скамейку. Однако сидеть трудно было, и я лег.

Проснувшись, я долго не мог сообразить, где нахожусь. Знал я одно, что теперь у меня нет ни дома, ни женщины.

Через несколько минут я пришел в себя, оторвал задницу от скамейки и пошел прочь. Даже не верится, что я такое натворил. Да черт с ним! Пришлось трижды гонять такси, а в последний раз я с трудом закрыл дверцу машины.

Терри оказалась на высоте. Она всячески старалась, чтоб мне было уютно.

– Не думай, что должен со мной спать, если не хочешь, – сказала она, вручая мне одеяла.

Я действительно не хотел с ней спать, но мне нужен был кто-то рядом, чтобы я мог хоть вообразить, будто это Зора.

– Ты не против, если я лягу с тобой?

Лицо у нее просветлело, и она отнесла одеяла к себе.

Проснувшись утром, я дал себе клятву. Если я действительно хочу очиститься и привести себя в порядок, нужно кое-что изменить. Во-первых, завязать с выпивкой. Во-вторых, пойти в школу. В-третьих, хотя я уже скучал по Зоре и сынишке, ни за что не появляться у них до тех пор, пока не найду в себе сил смотреть ей в глаза и попросить прощения.

На это понадобилось три месяца.

33

Услышав звонок, я чуть не выронила Иеремию. Так звонил только Фрэнклин. Я было сорвалась с места, но потом заставила себя идти медленнее. Мне стало страшно, я не знала, чего ожидать. Прижав к себе Иеремию, я вышла на площадку и сквозь лестничный пролет увидела за стеклянной входной дверью широкие плечи Фрэнклина. Спустившись, я посмотрела на него.

– Ты не хочешь открыть дверь? – спросил он.

– Ты пришел убить меня?

– Конечно, у меня заряженный пистолет – специально для тебя припасен. Давай, Зора, я пришел повидать сына.

Я медленно открыла дверь и отступила в сторону. Сердце мое бешено колотилось, Иеремия заслюнявил мой свитер.

– Какой большой, ишь ты!

Я молча кивнула и повернулась к лестнице, все еще прижимая к себе сына. А вдруг Фрэнклин в самом деле с пистолетом, если ненавидит меня так, как я думала? Я пошла по лестнице впереди него. Он не станет стрелять женщине в спину.

Войдя в квартиру, Фрэнклин огляделся. Вероятно, хотел посмотреть, что мне удалось спасти. Хорошо, что я сумела навести здесь порядок. В доме стало даже еще уютнее, чем при нем. Я опустила Иеремию на пол. На Фрэнклине был новый кожаный пиджак. Он так и стоял в пиджаке и шерлокхолмсовской шляпе. Он сбросил лишний вес и казался выше, чем раньше. Иеремия сделал шаг и выставил ножку в джинсах. Рядом с Фрэнклином он выглядел игрушечным. Фрэнклин улыбнулся и подхватил его на руки. Я тоже невольно улыбалась. Это же его отец, повторяла я про себя. Его Папа. Поцеловав Иеремию, он отодвинул его и оглядел.

– Ну, как дела, сынок?

У меня дрогнуло сердце.

– Ну и вырос же он! Посмотрите только на эту ножищу!

Иеремия трогал ручонкой лицо Фрэнклина, а тот терся носом о носик малыша. Иеремия хихикал, а Фрэнклин, посмотрев на меня, опустил малыша на пол.

– Спасибо, – сказал он. – Вообще-то все, что я хотел, это глянуть на сына.

Не успела я и слова вымолвить, а меня так и подмывало сказать: „Не уходи, пожалуйста", как он уже взялся за ручку двери. Еще миг, и он ушел бы.

Я выскочила на лестницу и крикнула:

– Если захочешь повидать его, Фрэнклин, заходи в любое время. Он всегда останется твоим сыном.

Ответа я не слышала. Вернувшись в квартиру, я бросилась на диван. Иеремия карабкался на кресло, пытаясь куда-то добраться. Слезы застилали мне глаза, и я почти ничего не видела. Малыш казался крошечным голубым пятном. Я отерла слезы, но они навернулись снова.

Я даже не узнала, где он живет и как его найти. Мне хотелось и это, и все, что я делала прежде, кроме рождения Иеремии, раскрутить назад, как ленту в кино, и начать все сначала.

Иеремия куда-то бежал, когда вновь раздался звонок. Это было минут через пятнадцать после ухода Фрэнклина. У меня сердце подпрыгнуло. Мне хотелось крикнуть Иеремии, что это, скорее всего, его папа вернулся. Придя к нам, Фрэнклин понял, как соскучился и как любит нас, и, должно быть, решил вернуться.

Я опрометью бросилась вниз, мне хотелось кинуться в его объятия, сказать, как сильно я его люблю, как сильно соскучилась о нем и как счастлива, что он вернулся. Но это был не Фрэнклин. Кто-то другой, такой же крупный. Грудь его закрывала все дверное стекло, и лица не было видно, пока он не нагнулся. Это оказался отец Фрэнклина.

Я открыла дверь, с беспокойством думая о том, что его привело сюда.

– Добрый день, Зора, прости, что явился без предупреждения. Можно войти?

– Ради Бога, входите.

– Это мой внук? Ну, топай сюда, малыш.

Он протянул руки и взял у меня Иеремию, а я стала подниматься по лестнице, размышляя, что привело его сюда. Наверняка что-то случилось.

– Чего-нибудь хотите?

– Спасибо, милая, ничего не надо. Где Фрэнклин?

– Фрэнклин здесь больше не живет, мистер Свифт.

– У вас ведь недавно родился ребенок. Когда же он ушел?

– Сразу после Дня Благодарения.

– А где же он живет?

– Не знаю.

– Значит, его и найти нельзя?

– Вообще-то вы разминулись с ним. Он зашел впервые за это время, но не сказал, где живет. Надеюсь, скоро вернется.

– Так что же у вас приключилось, дорогая?

– Это длинная история, мистер Свифт.

– У меня есть время.

Я села на диван, а он в кресло; Иеремия был у него на коленях.

– Весь год Фрэнклина то и дело увольняли с работы. Я пыталась терпеть, но потом дошло до точки, и больше не могла – не могла. Впереди ничего – ни благодарности, ни помощи. Ничего! Все это было уже слишком.

– Ты все еще любишь его?

– Да.

– Рад это слышать. Беда не приходит одна.

– Что-то случилось?

Он сказал, что пытался звонить сюда, но ведь я сменила номер. Я ждала, что он скажет про Дарлин, но у меня перехватило дыхание, когда я услышала ее имя. Пока он говорил, я повторяла про себя: „Господи, только бы была жива!" Оказалось, что она пыталась застрелиться. Это будет тяжелым ударом для Фрэнклина. Когда же наконец выяснилось, что она в больнице, я вздохнула с облегчением. Она сделала это у них дома, когда его не было. Он рассказал подробности, без которых я могла обойтись. Дарлин сильно выпила и просила миссис Свифт поговорить с ней. Конечно, миссис Свифт не пожелала ее выслушать, тогда Дарлин постелила на полу в гостиной пленку, нашла ружье мистера Свифта и сделала это прямо там. Но была настолько пьяна, что только задела голову. Она оставила записку миссис Свифт: „Я просила только поговорить". Я сидела и слушала его. Пристально глядя на него, я впервые заметила большое сходство с Фрэнклином. Мне даже не верилось, что у меня сидит отец Фрэнклина, держа на коленях внука, и рассказывает, как стрелялась его дочь. Что общего у меня с этим человеком – с этим семейством? В каком-то смысле, однако, это ведь и моя семья, разве не так? И что же я могу сделать?

– Я бы хотел разыскать сына.

Как жаль, что я не спросила Фрэнклина, где он живет. Какая глупость!

– Не знаю, чем помочь вам, мистер Свифт. Понятия не имею, где он сейчас живет. Фрэнклин мне не сказал. А как миссис Свифт пережила это?

– Она вне себя от бешенства.

Это прозвучало как обвинение; видите, мол, какая она стерва. Но я, конечно, промолчала. Иеремия сполз с колен деда и отправился играть в туалет. Обычно я увожу его оттуда, но сейчас мне было не до него.

– Я ушел оттуда, – сказал он.

– Ушли?

– Даже в мои двадцать четыре года это был не брак, милая. Я столько лет презирал эту женщину, что в конце концов остался в дураках. Как ни заливай горе виски, это не поможет. Она источает ненависть, и все эти годы я позволял ей отравлять ненавистью наших детей. Видишь, к чему это привело. Фрэнклин – хороший человек, ты же знаешь, но он всю жизнь изо всех сил пытается доказать, что достоин нашей любви. А бедная Дарлин такая ранимая. Фрэнклин – тоже, но ему хоть как-то удалось это преодолеть.

– Нет, не удалось, – вырвалось у меня.

– Стыдно сказать, пришлось пережить такой ужас, чтобы все понять; но Дарлин будет жить со мной, когда выйдет из больницы. Уж на этот раз я позабочусь о ней.

– Это, конечно, поможет ей быстрее оправиться.

Он похрустел суставами пальцев, потом вынул из кармана пиджака ручку и стал что-то писать.

– Вот, возьми. Если Фрэнклин объявится, дай ему этот телефон, пусть меня найдет. – Он поднялся во весь рост – такой же громадный, как его сын. – А если тебе что понадобится, тоже звони.

– Спасибо, может, мы с Иеремией как-нибудь навестим вас.

– Это было бы здорово. – Он поцеловал меня в щеку.

Я проводила его до выхода и смотрела сквозь стекло, пока он не скрылся. Услышав, что Иеремия зовет меня, я обернулась. Он стоял на самом верху лестницы. Я взлетела наверх, перепрыгивая через три ступеньки, схватив его раньше, чем он успел сделать следующий шаг. Боже мой, я же умру, если с моим сыном что-нибудь случится!

34

Я снова стал работать.

Раз уж я хороший строитель, значит, мне и надо этим заниматься, пока не научусь делать что-нибудь получше. Учеба здорово выматывала меня, но я сам себе удивлялся. Не такой уж я тупица, как думал. Я учился правильно писать, а через несколько недель занятий психологией понял то, что отлично знал и раньше: я ненавижу собственную мать. Но при этом оказалось, что я пытался заставить каждую женщину дать мне то, чего не давала мне мать. От этого удавиться можно, но, боюсь, это горькая правда.

Я снова стал ходить в свой спортклуб и качать железяки. Мне удалось вернуть нормальный вес, и теперь я выгляжу на все сто без ложной скромности. Хотя Терри во всех отношениях держится молодцом, боюсь, она начала слишком привязываться ко мне. Поэтому мне пришлось снять комнату, где я и обитаю уже с месяц.

Я скучаю без Зоры и Иеремии, но не приходил к ним с февраля. А сейчас уже июнь. Я перевел Зоре двести долларов, но обратного адреса не написал.

Я работаю, учусь и отдыхаю, столярничая. Пытаюсь по мере сил не думать о них, а иногда даже убеждаю себя, что их вообще не существует. Но толку от этого мало. Если я занимаюсь любовью в одиночку, мне кажется, что Зора дрочит мой член. Когда я трахаю Терри, мне удается кончить, только представив себе Зору. Иногда поздно вечером я шатаюсь возле Зориного дома, часами простаиваю напротив окон под деревом, курю и вижу ее за окном. Я видел, как она толкала по заснеженному тротуару коляску с бельем; на ней сидел Иеремия. Видел, как она под дождем тащила сумку с продуктами из магазина, и дал себе слово, что если мы когда-нибудь попробуем начать все сначала, я не позволю ей так надрываться. Я очень хочу, чтобы она вернулась ко мне, но мне нужно время. Вся беда в том, что у нас нелады со временем. Когда мы с ней встретились впервые, у меня за душой ничего не было; я мог предложить ей только большой член. Я не хочу возвращаться, пока не смогу предложить ей что-то более серьезное.

Интересно, обрадуется ли она, узнав, что я наконец получил официальный развод? Может, уже слишком поздно. А еще меня донимает мысль: а вдруг она кого-нибудь найдет, и если такое случится, будет мой сын называть его папой или нет? Этот вопрос изводит меня, но ответ на него можно найти только одним способом.

Кажется, я целую вечность стоял на ступеньках, прежде чем позвонить. Не знал даже, что скажу ей. Потом позвонил и стал ждать.

Она выглядела еще лучше, чем в прошлый раз. А мой сын – что за прелестный парнишка!

– Как дела? – спросил я, садясь.

– Отлично! А у тебя?

– Все хорошо. Ты прекрасно выглядишь, – сказал я, а про себя подумал: „Надеюсь, это не оттого, что у нее есть кто-то, с кем она трахается и получает удовольствие".

– Ты тоже, Фрэнклин.

Черт побери, какой запах! Ведь знал же я, что не надо идти сюда поближе к ужину голодным, как черт. Я перебиваюсь сардинами и крекерами.

– Значит, все нормально?

– Да.

– А как пение?

– Я теперь больше пишу, чем пою.

– Не слабо! Что-нибудь стоящее есть?

– Я продала одну, – сказала она так тихо, что я еле расслышал.

– Погромче, малыш. Мне не послышалось, что ты продала одну?

– Да.

– Вот это да! Поздравляю! Но что-то не вижу особой радости.

– Да что ты.

– Я никогда не сомневался, что так и будет. Но почему все-таки ты не поешь?

– Честно?

– Конечно.

– Потому что мне не хочется постоянно уезжать и оставлять где-то Иеремию. К тому же я поняла, что мне не обязательно стоять на сцене с микрофоном. Моя музыка и без этого может жить.

– Ты правда так думаешь?

– Да.

– Я очень тоскую по твоему пению, Зора, – сказал я и не поверил своим ушам, хотя какого черта, пусть знает. – И по тебе – тоже. Чего уж лукавить. – Иеремия карабкался мне на плечи, и каждая минута с ними доставляла мне радость. Но я пришел сюда не с повинной. Не для того, чтобы молить ее принять меня обратно. Просто мне хотелось, чтоб она знала о моих чувствах.

– Я тоже тоскую по тебе, Фрэнклин.

Это прозвучало для меня как нежнейшая музыка.

– Похоже, ты неплохо кормишь моего сына. Ты только посмотри на эти окорочка, а ручищи! Бейсбольные перчатки! Правда?

– Врач сказал, что он на девяносто процентов соответствует своей возрастной группе. Так-то! Но скажи, как у тебя на самом деле?

– Хожу в школу.

– В какую школу?

– В колледж.

– Ты не врешь, Фрэнклин? Это же чудесно!

– Работаю опять на стройке. И наверное, так и будет, пока не получу диплом.

– Ты даже не представляешь, как я рада это слышать. Я никогда не сомневалась, что ты все можешь.

Я видел, что она говорит это искренне, но был уверен, что Зора думает: „Ну, почему ты, сукин сын, так долго раскачивался"? Однако Зора знает, когда и что сказать, и я в ней это очень ценю.

Мы сидели молча и могли сидеть так часами; нам достаточно было просто смотреть друг на друга.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– Ты правда хочешь знать?

– Да.

– Что надоумило тебя сегодня прийти?

– Я не мог сделать этого, пока не убедился, что избавился от безумия, пока не научился держать голову высоко и как подобает мужчине, пока не перестал испытывать вечное беспокойство, такой ли я, как нужно. Не мог прийти и посмотреть тебе в глаза, пока сам не почувствовал, как хорошо снова стать Фрэнклином. Не мог прийти, пока не почувствовал, что готов просить у тебя прощения за все.

Она смотрела на меня, и я видел, что глаза у нее светятся. Занятия в школе малость помогли мне с грамматикой.

– Очень сожалею, – сказал я.

– Я тоже сожалею, – откликнулась она.

– Знаешь, до сих пор я принимал многое, как само собой разумеющееся, а когда остался один, у меня появилось время подумать. Посмотреть на все иначе. Хочешь знать, к каким выводам я пришел?

Она кивнула.

– Что лучше тебя в моей жизни ничего не было, и если я, как последний кретин, потерял тебя, это целиком и полностью моя вина.

– Ты не потерял меня, Фрэнклин.

– Ты пока никого не встретила?

– Нет. А ты?

– Нет. Я был слишком занят.

– Если бы ты только знал, сколько долгих ночей я молилась о том, чтобы ты к нам вернулся.

– Я еще не вернулся, милая.

– Не вернулся?

– Мне еще нужно время. Я должен положить еще несколько кирпичиков и убедиться, что заложил фундамент. Надоело делать все вполсилы. На сей раз я решил все сделать как следует. Но ты действительно хочешь, чтобы я вернулся?

– Сердце мое хочет, но слишком много воды утекло с тех пор, как я виделатебя.

– Что это значит?

– Мы переезжаем.

– Куда?

– В Толедо.

– Зачем?

– Я не хочу больше жить в Нью-Йорке.

– Да почему?

– Потому что устала, Фрэнклин, и хочу малость сбавить темп.

– Когда вы собираетесь переезжать?

– В августе.

– И ты хотела взять моего сына и уехать, не сказав мне ни слова?

– Я не знала, как найти тебя, думала, что ты совсем нас забыл. Ты не появлялся, и я…

– А что, если я попрошу тебя остаться? Ну, скажи мне, что ты уже все решила окончательно и бесповоротно. Заставь меня умолять!

– Я должна ехать.

– Одно мы должны в этой жизни – умереть.

– Я уже ушла с работы, Фрэнклин.

– Можешь найти другую.

– Дело не только в этом. Пусть наш сын растет, зная, что такое играть в траве и кататься по земле. Это совсем не то, что гулять в каком-то парке. Пусть он ощутит радость детства.

– Это может быть и в Квинсе.

Она посмотрела на меня, как на безумца.

– А еще я хочу петь в своей церкви, там, где мне всегда было так хорошо, и писать музыку. Кстати, у меня уже есть другая преподавательская работа.

– А я думал, тебе надоело учительствовать.

– Ты сам сказал, что когда остаешься один, многое в себе начинаешь видеть иначе.

Закружилась ли комната или помутилось у меня в голове? Неужели я навсегда теряю Зору и сына? Я ощущал полную безнадежность: мои слова не убеждали Зору, что я все еще хочу ее, но при этом готов предоставить ей самой решать свою судьбу и судьбу нашего сына. Но нельзя же просить женщину повременить с любовью, не так ли? Нельзя же заставить ее ждать, пока ты окончательно созреешь.

– Фрэнклин?

– Да.

– Мы не покидаем тебя; мы просто переезжаем. Тебя так долго не было, что сердце мое могло остыть. И все же, поверь, я люблю тебя так же, как три года назад. Мы пережили тяжелые дни, и, может быть, время поможет нам обоим; как знать. Видишь этого мальчугана? Он наш. Мы дали ему жизнь. Так что, если ты наконец получишь развод и почувствуешь, что готов, приезжай к нам.

Я чуть было не сболтнул ей насчет развода, но что-то удержало меня. Еще рано.

– Можешь пообещать, что будешь ждать меня, милая?

– Я не сказала, что мы будем ждать. Жизнь должна идти вперед, Фрэнклин, в этом-то и проблема. Похоже, мы с тобой застряли в пути и совсем перестали двигаться.

– У тебя всегда была склонность к риску. Ты что, разрешаешь ребенку играть в туалете? – Прежде чем она успела ответить, я вскочил и, схватив Иеремию, подбросил его вверх. – У тебя ничего не горит?

Она потянула воздух.

– Да нет. – Потом улыбнулась. – Ты пообедаешь с нами?

– А что у вас на обед?

– Тушеное мясо с картошкой…

– Ну, если ты настаиваешь. А уже готово?

– Готово. Иеремия уже поел, и я собиралась его купать как раз перед твоим приходом.

– А можно это сделаю я?

Она удивленно взглянула на меня.

– А ты справишься?

Я раздел Иеремию, пошел с ним наверх и положил его в ванну. Помыв малыша, я ополоснул его, вытер, завернул в полотенце, спустился с ним вниз, подбросил высоко в воздух и спросил:

– Куда теперь?

– В кроватку, – ответила Зора и понесла Иеремию наверх. Идя за ней, я смотрел, как она надевает на него пижамку.

– А где бутылочка?

– Я не даю на ночь.

– А он не будет плакать?

– Нет.

– Вот так-так! – Я наклонился и поцеловал его, и это было чертовски приятно.

Когда мы спустились, я сразу определил, где моя тарелка: в ней была порция на троих.

– Фрэнклин, ты разговаривал с отцом?

– Нет, а что? Ни с кем я не разговаривал. – Я сразу понял: что-то случилось с сестрой. – Дарлин, да? Ну, выкладывай.

– Прежде всего, с ней все о'кэй.

– Откуда ты знаешь?

– Я виделась с твоим отцом – он заходил сюда и рассказал, что произошло.

– И что же?

– Она пыталась застрелиться. Но сейчас все в порядке.

– Когда она это сделала?

– Еще в феврале. Мы не знали, как разыскать тебя; отец на всякий случай оставил телефон. Он очень хотел видеть тебя, Фрэнклин.

– Что это значит: оставил телефон?

– Он переехал.

– Ушел из дома? Ты хочешь сказать, что папаша, старый пень, бросил моюмать, эту сукину дочь?

– Да.

Я почувствовал, как рот у меня расползается до ушей. Так он наконец решился поступить как мужчина?

– Дарлин живет с ним, – добавила она.

– Невероятно!

– Невероятно.

– У тебя есть телефон?

– Конечно.

Она открыла ящик комода и протянула мне листок. Я глянул на него и сунул в карман. Пообедав, мы поднялись наверх, в гостиную. Я сел на диван, а Зора – в кресло в противоположном конце комнаты.

– Почему бы тебе не сесть поближе? – спросил я.

– Потому что я за себя не ручаюсь.

– Так сделай то, что хочешь, – сказал я.

Она вцепилась в подлокотники, оттолкнулась, устремилась ко мне и, склонившись надо мной, поцеловала меня. Я закрыл глаза, но, едва коснулся ее губами, как она отпрянула от меня.

– Этого ты хотела?

Зора рассмеялась.

– Разве это так забавно? – спросил я, смеясь уже вместе с ней.

Она выпрямилась, отступила на шаг и расстегнула молнию на джинсах. Потом сняла майку из Саратоги и расстегнула лифчик. Ах ты, Боже мой! Сколько у меня возникало проблем из-за того, что я хотел всего сразу! Сейчас я приказал Тарзану малость поостыть и решил растянуть эту ночь.

– Не окажешь ли мне услугу, бэби?

– Смотря какую.

– Как насчет короткой партии в скрэбл?

Она достала игру, пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

– Расставляй!