Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

28

Поскольку Зора корчит из себя супервумен, пусть сама и выкручивается. Она же считает, будто я должен что-то кому-то доказать, и постоянно выставляет напоказ свои подвиги.

Она – прекрасная мать. Она оплачивает все счета. Она преподает. А теперь опять пишет песни. Мне, конечно, надо найти работу, но не раньше, чем я сам того захочу.

Признаюсь, настоящее удовлетворение я получаю лишь тогда, когда делаю мебель. Это, пожалуй, единственное, не считая Иеремии, чем я могу гордиться. Когда Зора возвращается домой, на полу у меня валяются двухметровые доски. И что, вы думаете, она говорит?

– Фрэнклин, неужели ты должен делать это здесь? Иеремия может пораниться.

У нее голова занята одним Иеремией. Зора просто зациклилась на нем. Можно подумать, что она в него влюблена: все вертится вокруг него. А я будто ее пасынок. До нее совсем не доходит, что я при этом чувствую. А у меня больше нет сил лезть из кожи вон, чтоб она хоть внимание на меня обратила, нет – и все. Да и найди я работенку, это ни черта не изменит. А мне осточертела стройка, ну хоть режь, не могу больше. И как это ей вдолбить, что когда вот так вкалываешь, вкалываешь и вкалываешь, строишь, строишь и строишь, а конца-края этому не видно и результата тоже, теряешь последнее желание работать. Вот это сейчас я и чувствую, но попробуй объясни ей все это, скажи, что ты в глубокой заднице. А я, хоть убей, ума не приложу, куда двинуться, потому весь с головой и ушел в эти деревяшки. Здесь я в себе уверен и вижу результаты. Могу посмотреть и сказать: „Это я сделал". Но Зора не хочет понять. Она занята только счетами. Как нечестно, что она одна за все платит! И платила. Но если она по-настоящему любит меня, ей бы поддержать меня, помочь мне с этим справиться, подождать, пока я наконец смогу шевелить мозгами и найти выход из положения.

А сейчас я и думать ни о чем не могу.

29

– Кому ты теперь названиваешь?

– А что?

– Последнее время, приходя домой, ты только и делаешь, что готовишь и затем садишься за телефон. А как же я?

– Что значит, как же ты?

– Могла бы и мне иногда уделить хоть немного внимания.

– А я что, не уделяю?

– Нет.

– Фрэнклин, ради Бога!

– „Фрэнклин, ради Бога, Фрэнклин, катись к черту". Ты только этого молокососа любишь, а не меня. А теперь положи трубку на место.

– Мне надо позвонить.

– Я говорю, положи трубку на место и поговори со мной.

Он выхватил трубку у меня из рук и вырвал шнур из стены.

– Ну, звони теперь. Посмотри на меня, Зора.

Он напугал меня. Иеремия копошился в своем манеже, и на мгновение я мысленно перенеслась в тот памятный летний уик-энд в Саратоге. Нет, он не будет. Он ведь обещал.

– Фрэнклин, не надо, пожалуйста.

– Ах вот что, теперь ты будешь учить меня, как себя вести, не так ли?

– Да какая муха тебя укусила? Из-за чего ты так завелся?

– Из-за всего. Из-за тебя, этого сопляка, моей рожи.

– Ты что, пил?

– Ты только и думаешь, пил ли я и сколько. Да, пил. – Он открыл шкафчик и вытащил почти полную бутылку „Джека Дэниэла". Отвинтив крышку, стал пить из горлышка. – Может, и ты приложишься? Тебе не помешало бы малость расслабить твою упрямую задницу. На, глотни.

Он направился ко мне.

– Фрэнклин, пожалуйста, прекрати.

Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок и впился в меня взглядом.

– Да провались все пропадом! – крикнул он и с силой запустил бутылкой в стену. Стекло разлетелось во все стороны. – К черту! К черту тебя! К черту этого сопляка! К черту все на свете!

– Фрэнклин, послушай.

– Оставь меня, слышишь? Иди, названивай. Ноги моей здесь не будет.

Я стояла не шевелясь и слышала, как грохнула входная дверь. Какая муха его укусила?

– Папа, – выводил Иеремия.

Я пошла к нему; он сидел посреди манежа.

– Папа, – повторил он, а я начала реветь как последняя дура и все гладила его крошечную ручку.

– Скатертью дорога, – крикнула я.

Взяв на руки Иеремию, я поднялась с ним наверх, чтобы позвонить из спальни. Я написала Реджинальду записку и рассказала ему, почему не возобновляю уроки, а он позвонил и оставил сообщение. Он говорил, что очень огорчен, желал мне удачи и обещал помочь, если мне понадобятся какие-нибудь деловые связи или совет. Я хотела узнать, как он себя чувствует. Но его не оказалось дома, а судя по его голосу на автоответчике, все было в порядке.

Я была уже в постели, когда пришел Фрэнклин. Я никак не могла уснуть, потому что не знала, вернется ли он. Отчасти я хотела, чтобы он не вернулся. Мы, Иеремия и я, прекрасно без него обойдемся. Никакого прока от него нет. Он стал бесполезным и безнадежным эгоистом и опустошал меня. Иногда, бродя по дому, я думала о том, как встретились мы с ним первый раз и как это было прекрасно. Слушая иногда какую-нибудь пластинку, я вспоминала, как много мы смеялись. Но все это быльем поросло. Мы, в сущности, вообще нигде не бываем вместе. Он не выполняет свои обещания. Ничего не предпринимает, чтобы изменить свою жизнь хоть на йоту. Только это позволило бы мне поверить, что когда-нибудь мы действительно станем счастливы. Я устала. Устала от этой бессмыслицы и однообразия. Мы никуда не ходим. У нас никогда ни на что не хватает денег – поэтому мы только едим и ходим на работу. Нет, не о такой жизни я мечтала, и я не собираюсь с этим мириться. Мы с Иеремией заслуживаем лучшей доли.

Фрэнклин нетвердым шагом вошел в спальню.

– Открой глаза, – сказал он, – я знаю, что ты не спишь.

– Откуда ты знаешь? Уже двенадцатый час, Фрэнклин. Ты понятия не имеешь, когда я легла.

– Да, да, ты смертельно устала, я все знаю, но я хочу с тобой перепихнуться, детка.

– Фрэнклин, пожалуйста!

– Пожалуйста, поцелуй меня в задницу. Я хочу переспать с тобой и сделаю это, нравится ли это вашей милости или нет.

– Значит, ты хочешь меня изнасиловать, так, что ли?

– Вот именно!

Он не шутил. Спокойно подошел к кровати, задрал на мне ночную рубашку и приказал не двигаться. Я не двигалась. Я не могла в это поверить. Нет, это не тот человек, в которого я влюбилась. Не может быть, чтоб Фрэнклин Свифт вытворял такое! Но это было именно так. Он как-то умудрился скинуть одежду, и, к моему удивлению, у него была эрекция. Это доказывало, что он все обдумал заранее. Я даже не пыталась сопротивляться, поскольку знала, на что он способен. Я лежала не шевелясь.

Он навалился на меня всей своей стокилограммовой тушей, едва не раздавив меня, но я не пикнула. Я просто лежала, как тряпичная кукла.

Он вогнал его в меня с дикой силой и очень глубоко.

– Фрэнклин, – заорала я, – полегче! Больно!

– Я и хочу, чтоб было больно, – услышала я в ответ. – Ну, а теперь двигайся.

Я стала двигаться.

Не прошло и пяти минут, как он отвалил.

– Вот все, что мне нужно, – сказал он и отпихнул меня на мою половину кровати.

Я встала, чтобы подмыться.

– Ну-ка, на место!

– Да мне надо смыть все это.

– А я хочу, чтоб ты с этим спала и знала, что эту ночь провела с настоящим мужчиной. А теперь отвали.

Я отвернулась к стене, но в этот момент заплакал Иеремия. Я не знала, что и делать, так была напугана.

– Это малыш, Фрэнклин.

– Ну и что?

– Я не могу, чтоб он плакал.

– Ну и иди к нему. Никто тебя не держит. Только будь любезна, не тащи сюда этого ублюдка. Не хочу слышать его плач.

Я пошла в комнату Иеремии и вынула его из кроватки. Он был для меня единственной реальностью.

Мы уснули на диване.

Утром Фрэнклин разбудил меня.

– Нужно поговорить.

– Очень хорошо, потому что ты должен попросить у меня прощения, Фрэнклин.

– Не собираюсь извиняться!

Я взглянула ему в глаза. Все во мне кипело, и я хотела плюнуть ему в лицо.

– Вот что я думаю. Ты тут у нас главная, все тянешь на себе, а я как будто лишний и бесполезный. Судя по всему, ты с самого начала решила стать матерью-одиночкой; так вот, я дам тебе возможность испытать это удовольствие.

– О чем это ты?

– О том, что валю отсюда. Мне надо малость передохнуть от вас. От этого младенца. От всего. У меня крыша от вас едет. Я уже не понимаю, что делаю. Мне надо немного побыть одному.

– Ах, так ты бросаешь нас?

– Называй как хочешь. Но ко Дню Благодарения я сваливаю.

– Очень хорошо.

– Я и не сомневался, что это тебя обрадует, – сказал он и ушел из дома.

Несколько минут я не могла прийти в себя. Он действительно сказал, что уходит от нас? Иеремия еще спал; одна мысль о том, что надо жить дальше, лишила меня последних сил. Сегодня я никуда не пойду. Уходит от нас! И вдруг я почувствовала неслыханное облегчение. Будто тяжесть спала с плеч. Уходит? Прекрасно. „Иди, – думала я, – иди! Нам без тебя будет в тысячу раз лучше. Иди! Иди себе! Иди!" Я схватила свои домашние тапочки и что есть силы швырнула их в дверь: „Иди!"

Хотя на работу мне было не надо, я одела Иеремию и отвела его к Мэри, чтобы побыть одной. Подумать. Я уже не чувствовала себя такой выжатой, как раньше. Что-то подсказало мне поднять трубку и позвонить той женщине, с которой я познакомилась тогда у Клодетт. Ее муж был продюсером. Не успела я собраться с мыслями, как услышала мужской голос. Значит, это ее муж. Я не думала говорить с ним и не подготовилась к этому, а потому даже не знала, с чего начать: я просто рассказала ему, чем я занимаюсь, где занималась, – и все это выложила одним духом.

К моему удивлению, он знал Реджинальда: тот занимался с одним из его клиентов.

– Вот что мы сделаем, – сказал он, – я всегда ищу новый материал. Если у вас есть кассета, пришлите ее.

– Есть, конечно.

– Она с копирайтом? Все как положено?

– Да. Реджинальд помог мне это сделать. Спасибо вам, я искренне ценю ваше внимание, но, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанным что-то для меня делать, я прекрасно понимаю, как вы заняты. Правда. И если вам не понравятся мои песни, я не огорчусь. – Тут я поймала себя на мысли, что вру, – увы! – огорчусь.

Он засмеялся и сказал, что найдет меня, как только вернется из деловой поездки в первых числах нового года.

Чего другого, а времени у меня было навалом.

30

Идти мне на самом деле было некуда.

Я просто блефовал, не зная точно, хочет ли она, чтобы я ушел. А лучше всего было припереть ее к стене. Я чувствовал, что нашей совместной жизни пришел конец, и она только обдумывает, как бы выкинуть меня из дома. Но я – один из квартиросъемщиков, и отделаться от меня без моего согласия невозможно.

Дело не в том, что я больше не любил Зору. Все это совсем не так. Просто все мои усилия ни к чему не вели. А я словно растворялся. Не берусь сказать, кто я сейчас на самом деле, а это выбивает у меня почву из-под ног. Я зверею и вымещаю все на ней. Я ревную ее к своему собственному сыну – это же черт знает что, мне это ясно, но как выбраться из всей этой чертовщины, ума не приложу. Что делать со всей этой злостью и яростью, которые накопились во мне? Но какой-то нормальный выход найти необходимо – это я знаю твердо. Вот потому я и хочу свалить от них. Надо начать все сначала. С нуля. Точно так же, как тогда, когда я впервые увидел ее. Подумать только, какого дурака я свалял. Помню, тогда я пытался работать над собой, надеялся устроить свою жизнь. А что натворил? Какого черта влюбился, если мне нечего предложить такой женщине? И ведь знал же все это наперед. Она окончила колледж. Чего-то уже в жизни достигла и строила планы на будущее. На самом деле это мне в ней больше всего и нравилось. Но сейчас именно это и выбивает почву у меня из-под ног и не дает продыху, и я прекрасно понимаю почему. Потому что сам я не сдвинулся с места и болтаюсь как дерьмо в проруби.

А Зоре даже в голову не приходит, почему я отказываюсь забирать Иеремию из дома Мэри. Ей непонятно: с чего это мне не по себе. Вот и пришлось нести чушь про телефонные звонки и столярные дела для отвода глаз. На самом деле я на стенку лез от одной мысли, что все соседи знают, что няньке платит Зора. Да мне легче сквозь землю провалиться, чем видеть, как они на меня смотрят, и читать в их глазах ехидный вопрос: „А что ты целый день делаешь?"

А ни черта не делаю – только жру виски, смотрю в потолок и слушаю музыку. Это было, кстати, и сегодня, когда в дверь позвонил почтальон. Он принес пакет для Зоры: громадный коричневый конверт без обратного адреса. Меня так и подмывало узнать, что там, и я его открыл. У меня глаза на лоб полезли. Ничего себе! Чертов календарь с черными мужиками в плавках. Она что, не может дождаться, когда я слиняю, если ей уже шлют домой такую мразь? Швырнув конверт на кухонный стол, я сел на пол и стал слушать музыку. Но чем дольше я сидел, тем больше сатанел. Не след ей вот так плевать мне в душу. Я здесь торчу целый день и жду, когда она придет. Вдруг обнимет меня ночью и скажет, что не хочет, чтоб я уходил, скажет, что все еще любит меня и верит в меня. А дело-то оборачиватся так, что она спит и видит, как бы от меня отделаться. Хотя можно было об этом давно догадаться. Едва я ей тогда объявил, что сваливаю, она по дому стала порхать от счастья. Я сплю на диване: меня к Зоре больше не тянет.

На экране появилась морщинистая красная физиономия Рональда Рейгана, но я звук убрал: бесился из-за того, что Джесси не выиграл. Я голосовал за своего. Пепельница была завалена окурками, когда пришли Зора с Иеремией. Новая пластинка „Темптейшнс" с „Прими ее как леди" орала на весь дом. Я думал, Зора привяжется ко мне, потому что до Дня Благодарения осталось четыре дня.

Щеки у Иеремии разрумянились. Я взглянул в окно: на улице мело, и уже стемнело. У Зоры вид был усталый, но поделом ей, нечего корчить из себя супервумен.

– Не можешь сделать чуть потише? – спросила она.

Я неохотно умерил звук.

Она сняла с Иеремии комбинезон, поставила его на пол, и он заковылял ко мне. Я посадил его на колени.

– Фрэнклин, ты знаешь, какое сегодня число?

– Да, а что?

– Ты сказал, что уедешь к Дню Благодарения, но даже не начал собирать вещи.

– Кто-то другой должен въехать сюда в этот день?

– Не шути так.

– А ты не наседай на меня.

– Ты сам сказал, что уезжаешь, у меня ведь тоже есть свои планы.

– В эти планы входят субчики вроде тех, что на календаре?

– Чего ты несешь, какой календарь?

– Да вон, у тебя под носом; если не хочешь, чтоб я тебе шею свернул, забери его поживей отсюда к чертям собачьим. Не нарывайся, слышишь! Я еще не уехал, а ты уже в дом такую мерзость тащишь.

– А кто тебе разрешил вскрывать конверт?

– Я!

– А кто прислал тебе приложение к журналу „Плейерс" – календарь с голыми бабами, который ты тут же повесил в своей мастерской?

– Не твое дело! Говорю тебе, чтоб через пять минут его здесь не было, иначе пожалеешь.

Она вскочила и спрятала его, потом вернулась и забрала Иеремию.

– Мне еще нужно время.

– Зачем?

– Чтобы съехать. У меня не все выяснилось; как только выяснится, я уеду.

– Когда же это?

– Точно не знаю.

– Фрэнклин, я так не могу. Это нечестно!

– Жизнь вообще нечестная штука. Но вот что я тебе скажу: веди себя прилично, пока я тут, и никаких номеров вроде сегодняшнего не выкидывай, а то у меня руки чешутся поучить тебя уму-разуму.

– Ты угрожаешь?

– Думай сама!

Зора пошла на кухню готовить обед. Зазвонил телефон, и она ответила. Я выпивал, а она все болтала и болтала, словно меня здесь не было. Я теперь, кажется, начинаю понимать, как это можно любить и ненавидеть одновременно. Очень уж тонка чертова грань! Я слышал, как она смеялась, кормя Иеремию. Наконец Зора повесила трубку и понесла его в ванную купать, перешагнув через мою ногу так, словно я мебель.

Клянусь Богом, в этот момент я готов был убить ее.

31

Отправившись на кухню за бутылочкой для Иеремии, я прихватила заодно нож для резки мяса и сунула его под мышку. И не сказала „Спокойной ночи" Фрэнклину, а вернулась наверх, изо всех сил стараясь унять дрожь в коленях. Я не знала, что он замышляет и на что способен. Иеремия уже спал, когда я вошла в его комнату, поэтому я забрала бутылочку с собой. Потом подумала: если Иеремия будет со мной здесь, Фрэнклин едва ли решится обидеть меня. Поэтому, сунув нож под подушку, я перенесла Иеремию к себе и положила его рядом с собой. А потом стала ждать.

Фрэнклин ставил старые песни о любви – песни, под которые мы любили друг друга: „Португальскую любовь" Тины Мэри три раза подряд; „Висперсов", Аль Джарро, Стиви Вандера и Джеффри Осборна. Я лежала с открытыми глазами, слушая и вспоминая. Невозможно поверить, до чего мы докатились. Этот человек внизу был совсем не тем, в кого я влюбилась. Он, конечно, отец Иеремии, но не его папа. Но когда же все это случилось? И как я это прозевала?

Я услышала скрип иглы по пластинке. Он переставлял пластинки, даже не замечая, что царапает их. Значит, уж очень пьян. Теперь звучала Тина Тернер „Что может поделать с этим любовь?".

Я лежала и плакала: уж слишком хорошо мне было известно, что делает с людьми любовь. Все, что угодно. Он ставил эту пластинку раз десять – и на полную мощность. Я хотела попросить его сделать потише, но не рискнула.

Потом музыка замолкла.

В это время сердце мое начало бешено колотиться: я поняла, что он идет сюда. Я сунула голову под подушку, положила руку на нож и лежала, затаясь и ожидая, когда откроется дверь. Вдруг маленькая ручонка коснулась моей спины и ко мне прижалось тельце Иеремии. Когда я открыла глаза, из окна струился солнечный свет.

– Доброе утро, пука-пука, – улыбнулась я, и он засиял, ну, точь-в-точь как его папа.

Может, Фрэнклин решился наконец и ушел совсем. Однако, спустившись вниз, я увидела его на полу. Он распростерся, как огромный черный кит, на островке из конвертов от пластинок. В комнате стоял тяжелый дух, как в баре, рядом с ним валялась пустая бутылка из-под бурбона. Он закашлялся во сне, но не проснулся.

Я на цыпочках обошла его и приготовила все для Иеремии, собрав ему все не на один день, а на несколько. Придя к Мэри, я рассказала ей о том, что произошло у нас с Фрэнклином.

Забежав по дороге в ресторан, я позвонила в школу и соврала, что заболела. Потом позвонила Порции, выложила все начистоту и спросила, могу ли я пожить у них денек-другой, пока не соображу, что делать дальше. Она велела ехать прямиком к ней.

Место оказалось замечательное. Квартиру они полностью оплатили, и Порция была счастлива. Прямо позавидуешь!

– А где ребенок? – спросила я.

– С мамой Артура. Представь себе, они любят малышку без памяти и всегда рады забрать ее, так что у меня есть немного свободного времени для себя.

– Здорово!

– Значит, этот черномазый засранец избил тебя?

– Нет, но угрожал.

– Ну так брось его, раз он не хочет уматывать сам подобру-поздорову.

– Но как?

– Да получи этот чертов предупредительный ордер. Полиция заставит его убраться.

– Но его имя в договоре.

– Подумаешь, делов-то! Он тысячу лет не платил за квартиру, да еще угрожает тебе, так что ты напугана до смерти. Им этого более чем достаточно.

– А сколько длится весь этот процесс?

– Да уж придется часами в очереди выстаивать. Но ты же в самом деле боишься домой возвращаться?

– Ну да.

– Значит, занимай очередь. Ничего не поделаешь. Он, сама понимаешь, не единственный сукин сын. Кофе будешь?

– Спасибо, нет. Лучше поеду и сделаю все разом.

– Ах ты черт, тебе же придется возвращаться в Бруклин, ты забыла? Знаешь, где Семейный суд?

– Знаю.

– Ну, вот там.

Порция ушла в свою школу, а у меня не было сил подняться, и я стала смотреть „мыльные оперы", чего обычно не делала. Когда Порция вернулась домой, президент Рейган проводил пресс-конференцию по всем каналам. Господи, а я даже не голосовала. Артур приготовил обед, и я пыталась есть, но не могла. Наконец, легла на диван и уснула.

Утром я отправилась на метро в Бруклин; мне казалось, что я никогда не доеду. В суде я появилась в пять минут десятого. Впереди было всего три-четыре человека. Что я должна говорить? Лучше всего правду, решила я. И оказалась права. Мне дали ордер и велели предъявить его Фрэнклину. Хотела бы я знать, как это сделать?

Чуть не полчаса я просидела в приемной, размышляя. Как же все это глупо, думала я. Глупо, глупо, глупо! Я пошла в телефонную будку и позвонила Фрэнклину.

– Где ты была? – спросил он.

– Не имеет значения, – ответила я.

– Что ты хочешь доказать, Зора?

– Фрэнклин, ты так запугал меня, что я и дня не останусь с тобой в одном доме.

– А кто просил тебя приносить в дом мерзкий календарь с голыми мужиками?

– Я хочу, чтобы ты сегодня же уехал.

– Ах, вот что! Ты приказываешьмне уехать, так?

– Да.

Он расхохотался.

– Не думала я, что мы докатимся до этого, Фрэнклин, поверь мне. Я с самого начала полюбила тебя, и ты это прекрасно знаешь. Я всячески пыталась понять тебя, поддержать, но все это ни к чему не привело. Ты стал нетерпимым, злобным и ленивым, и я не могу с этим примириться.

– Брось ты мне эту лапшу на уши вешать. Я сказал: уеду, когда буду готов.

– У меня предупредительный ордер.

– Что?

– Я в суде, ордер у меня на руках. Если ты не уберешься до завтра, придет полиция и заставит тебя это сделать.

– Как, ты хочешь сказать мне, что пошла к белому, чтобы он вышвырнул меня отсюда? К проклятому белому? Все вы, суки, одинаковы, чтоб вам пусто было! Так знай: я забираю половину всего, что здесь мной куплено. И еще запомни: катись ко всем чертям вместе со своим белым.

Он бросил трубку.

Я села в метро и вернулась к Порции, хотя была в десяти минутах ходьбы от Мэри и мечтала повидать Иеремию. Но я не хотела рисковать. Вдруг я испугалась, не объявится ли там Фрэнклин, и, приехав к Порции, позвонила Мэри. Оказалось, что он не приходил, а если и появится, его не впустят и Мэри скажет ему, что Иеремии у нее нет. Я поблагодарила ее и немного успокоилась.

Порция все утро должна была провести на занятиях; я села у окна и смотрела с двадцать четвертого этажа на машины, похожие на спичечные коробки, на прохожих, снующих как муравьи, на трубы Бруклина. Затем позвонила в телефонную компанию и попросила изменить мой номер на нерегистрируемый в справочнике. Сколько времени для этого нужно? Завтра, сказали там, сделают. Завтра. Что же дальше? Я хотела позвонить папе, но не стала. Зачем его огорчать.

Вернулась Порция со Сьеррой на руках, и только сейчас до меня дошло, что я не видела сына больше суток.

– Что случилось? – спросила она.

– Я все сделала и позвонила ему, он, конечно, разъярен и говорит, что заберет половину вещей, хотя пока даже не готов уехать.

– Черт с ним! Ты собираешься домой?

– Не сейчас. Я все еще боюсь.

– Надо вызвать полицейского, чтоб пошел с нами. Отложим это до завтра. У меня нет занятий, а ма заберет Сьерру в восемь, так что можем отправиться вместе. О'кэй?

– О'кэй!

Полисмен вошел первым. Меня все еще не покидал страх: а что, если Фрэнклин вооружен и выстрелит в меня? Но его, к счастью, не было. Полисмен повернулся к нам с Порцией.

– Он учинил здесь изрядный погром, мэм, должно быть, малость тронулся.

Мне хотелось взглянуть, но, когда я перешагнула порог, в лицо мне ударил холодный ветер. Все окна были открыты настежь, и первое, что бросилось мне в глаза, – это древесная пыль по всему полу. Двухметровый книжный шкаф, сделанный Фрэнклином и теперь распиленный на мелкие кусочки, был свален грудой посреди комнаты. Поднявшись в спальню, я обнаружила, что та же участь постигла кровать. Даже матрас он изрезал в клочья.

– Да он никак и в самом деле спятил, – вырвалось у Порции, вошедшей вслед за полицейским.

– Но его явно здесь нет, – заметил тот. – Надеюсь, все будет в порядке?

– Да, – ответила я.

– Только не забудьте, ордер должен быть все время при вас. А замки я на вашем месте сменил бы.

Я только кивнула. Полисмен вышел. Я посмотрела на то, что было когда-то нашим домом, а затем бросилась в музыкальную комнату. Здесь, слава Богу, он ничего не тронул. Значит, не совсем уж потерял голову. Но все книги сбросил с полок на пол. На кухне он отвинтил пластиковую полку, которую сам привинчивал, теперь она болталась на одном шурупе.

– Этот ублюдок рехнулся, Зора. Радуйся, что он смотал отсюда.

Я пошла в ванную. Пластиковая занавеска была сорвана с трубки, а часть ленты, которую Фрэнклин купил, чтобы обмотать грязно-серую трубку, куда-то делась. Ну и ну!

– Надо, пожалуй, попытаться навести порядок, – сказала Порция.

– Я не могу. Честное слово, сейчас не могу!

– Ладно, только я не уеду, пока ты замки не поменяешь, девушка.

Порция листала желтые страницы, чтобы позвонить слесарю, а я заметила, что многие пластинки, валявшиеся на полу, сломаны пополам. Он повыдергивал все провода из стерео и отрезал телевизионный шнур. Не знаю, правильно ли это, но во мне кипела злоба на него.

Порция принялась наводить порядок, и я поневоле стала ей помогать. К тому времени, когда появился слесарь и сменил замок – что, кстати, обошлось мне чуть не в сотню долларов, – я еле держалась на ногах.

– Похоже, мне лучше переночевать здесь, – предложила Порция.

– Да что ты, совсем не обязательно, – возразила я. – Он явно не вернется. Фрэнклин как огня боится тюрьмы.

– Ты уверена?

– Конечно. Тем более что замки новые; ему никак сюда не попасть.

– А как насчет Иеремии?

– Я не хочу, чтобы он был здесь сегодня ночью. Надо привести все в норму.

– В норму?

– Ты же прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Переночую, и если ничего не произойдет, пойду и заберу его.

– Ты в самом деле уверена? Думаю, мне все же лучше остаться. Артур не будет возражать. Я, подружка, все-таки не хочу, чтобы с тобой что-то приключилось. А этот парень явно рехнулся.

Порция позвонила Артуру, а я хлопнулась на диван. Ну зачем, зачем ты это сделал, Фрэнклин?

Я рада была, что Порция осталась. Только благодаря этому я смогла заснуть.

– Сразу звони в полицию, если он объявится, – напутствовала меня утром Порция.

– Обязательно, – согласилась я, действительно готовая к этому.

Когда она ушла, я отправилась за сыном. Что тут врать? Я дрожала как осиновый лист, не сомневаясь, что Фрэнклин бродит где-то рядом и поджидает меня. Непрерывно оглядываясь, я добралась до дома Мэри. Он здесь, слава Богу, не показывался. Иеремия с радостным визгом бросился ко мне, и я как-то отошла. Я подняла его, обняла, прижала к груди и погладила его щеку.

– Если захотите оставить его здесь, в любое время – пожалуйста, только предупредите, – сказала на прощание Мэри. – Но все это никуда не годится. О ребенке бы подумал!

Что я могла ей ответить?

Жить одной, без него, – о, к этому надо было привыкать. Первые несколько недель были самыми страшными. Каждый раз, входя в квартиру, я безотчетно надеялась, что он здесь и как всегда смотрит „Любовные связи". Я невольно искала глазами обычно валявшиеся на полу носки, но их не было, как и дорожек из древесной пыли по всей квартире. Не было кофейных пятен на стойке, полотенец на полу в ванной, забитых окурками пепельниц. Теперь не на что было жаловаться и не из-за чего злиться.

По вечерам, уложив Иеремию, я погружалась в горячую ванну и ждала, когда войдет Фрэнклин и помоет мне спину или погладит меня между ног. Груди мои начинали твердеть при мысли, что сейчас он коснется их языком, но я смотрела вниз и видела только свои руки. Я вглядывалась в зеркало, надеясь еще раз увидеть, как он бреется. Вытеревшись, я садилась на диван и смотрела на комнату, которая казалась гораздо больше после того, как он ушел. Даже слишком большой. Мне хотелось крикнуть ему, чтобы он не ложился на кровать в грязных ботинках, но его не было. Мне хотелось запустить руки в курчавую поросль на его груди, но его не было. Мне хотелось потереться щекой о его щеку, но его не было. Мне больше некому было стряпать; я раньше готовила для троих. По утрам я ставила большой кофейник и едва удерживалась, чтобы не крикнуть ему: „Кофе готов". Мне не с кем было играть в „Колесо чудес" – и я перестала смотреть его. Я решила выкинуть скрэбл, но что-то остановило меня. Воистину, жизнь без него стала мне ненавистна. Хотя Иеремия очень поддерживал меня в эти дни, но мне казалось, что холодные щупальца сжимают мое сердце.

Я одевала Иеремию и отводила его к Мэри, как правило, еще затемно. И долгое время меня не покидало ощущение, что за мной следят. Я не могла отделаться от привычки воровато оглядываться. По ночам меня нередко мучили кошмары; мне чудилось, будто Фрэнклин в своей ненависти ко мне дошел до того, что пролезал через пожарное окно и стоял надо мной в ночном мраке. Я просыпалась вся в поту, бежала в комнату Иеремии и, схватив его, несла в свою постель. Я все время мерзла, и мне хотелось, чтобы кто-то согрел меня. Иногда я клала на себя Иеремию, чтобы почувствовать его тепло. Когда я пыталась заснуть, меня завораживало шипение радиатора и я часами лежала, прислушиваясь. Часто мне казалось, будто я слышу звук ключа, открывающего дверь, но я знала, что мне это только мерещится.

Незадолго до Рождества я была в даунтауне: ходила по магазинам и вдруг увидела высокого красивого мужчину, идущего мне навстречу. Подумав, что это Фрэнклин, я готова была броситься бежать через улицу, но что-то меня удержало. В конце концов, рано или поздно мы можем где-то встретиться, а здесь хотя бы людное место. Я стояла, вцепившись в ручки прогулочной коляски, и пронзительный ветер хлестал мне в лицо. Сердце бешено колотилось, но, когда мужчина подошел поближе, я поняла, что это не Фрэнклин.

И почувствовала разочарование.

Рождество было плохое.

Я на месяц задержала квартирную плату, но меня это не беспокоило. Я купила полутораметровую елку, и хотя на улице два дня не переставая лил дождь, решила устроить праздник без Фрэнклина. Я одна втащила ее на второй этаж и полночи украшала голубыми и золотыми шарами и мигающими лампочками. Блеск фольги и мерцающие огоньки буквально заворожили Иеремию. Я купила ему семь игрушек, вельветовый комбинезончик, первую в его жизни пару голубых джинсов, рубашечки, пижамку и красные тапочки с молнией.

На Рождество, видя, как Иеремия рвет оберточную бумагу и коробки и пытается засунуть их в рот, не обращая внимания на подарки, я упорно ждала звонка. Но его не было.

В канун Нового года я сидела с детьми у Порции и Артура, которые уехали.

Я положила Иеремию и Сьерру на огромную кровать с балдахином и накрыла их белым стеганым одеялом, а сама пошла в гостиную и села у окна. Тишина пугала. Я включила радио и нашла станцию с музыкальной программой. Анджела Бофилл пела „Я пытаюсь". Слова проникали мне в сердце, и я стала подпевать ей.

 
Я пытаюсь делать
Все, что можно, для тебя.
Но, видно, этого мало.
 
 
Я стремлюсь к тебе,
Даже когда тебя нет,
Но ты не этого ждешь.
 
 
Ты затворяешь дверь,
Хотя я готова отдать тебе все,
И я чувствую себя ненужной.
 
 
Знаешь ты, что это правда.
Ты думаешь, я недостаточно хороша для тебя.
 
 
Неужели ты не видишь,
Как ранишь меня?
А я хочу прекратить эту боль…
 

Дотянувшись до радио, я выключила его, подошла к окну и почти настежь открыла его. Стояла сырая холодная ночь. Снаружи потянуло живительной свежестью. Чуть не целый час я просидела у окна, слушая шум машин, проносящихся на огромной скорости, и разглядывая крошечных человечков, спешащих закончить до полуночи свои дела. Небо было цвета морской волны; с него падал мелкий снег.