Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

21

Чтоб глаза мои его больше не видели!

Не может по-человечески провести уик-энд, как все нормальные люди. Нет! Куда там! Ему надо показать свой нрав. Это он специально затеял войну со мной. Но с какой стати? Я ничего, ну буквально ничегошеньки такого не сделала. Разве не так? У Фрэнклина проблемы, и он даже знать об этом не знает. Его так часто ломали и унижали, что ему просто неведомо, как можно попросту расслабиться и повеселиться. А главное, хоть я и не хочу поверить в это, он алкоголик. Не может вовремя остановиться, немножко выпить и все, – нет, ему надо напиться. С тех пор как я забеременела, он ни разу не сказал мне, что я красивая. А теперь еще и ребенок, оказывается, мои козни, ничего себе! Неужели вот так и бывает, когда мужик боится? Он все с ног на голову поставит, лишь бы переложить вину на тебя. И ни в чем ничего хорошего не находит. Он гораздо больше похож на свою мать, чем думает. Уж это-то мне наконец стало ясно как день.

Не хотела я быть в этом мотеле, когда он вернется дурной, с мутной башкой. Я плакала всю дорогу в такси, ребенок вовсю брыкался, а я, клянусь Богом, только и мечтала, чтобы меня скрутили, вырвали плод из моего чрева и выбросили к чертям собачьим. И во что это я влипла? Я на пятом месяце, ношу ребенка от человека, которого люблю, но мы не женаты, и я понятия не имею, когда мы поженимся и поженимся ли вообще. Да нужно ли мне все это и хочу ли я стать женой этой черной задницы? Сначала умоляет меня не избавляться от ребенка, а теперь ему моча в голову ударила, и он вопит, что это, мол, я все подстроила. Я только одного желала всем сердцем: петь. Любить и петь.

Расплатившись с водителем, я достала ключ и с трудом открыла дверь: меня всю трясло. Надо же, я боялась своего собственного возлюбленного! Он схватил меня за руку, будто я совсем чужая. Побросав одежду и все прочее в сумки, я кое-как закрыла их, подсчитала, сколько у меня десятицентовых монет, и пошла звонить по телефону. При этом я все время следила, не появится ли такси и не повернет ли, часом, сюда, чтобы успеть убежать. Сердце у меня колотилось так, что я опасалась сердечного приступа или удара. Поделом было бы ему – придет сюда, а на холодном цементе я и его нерожденное дитя. Небось живо бы протрезвел. Что-то ты начинаешь сочинять мелодраму, Зора, хватит! Довольно! Возьми себя в руки. Сделав глубокий вдох, я приказала себе успокоиться. Как только это мне удалось, я позвонила, чтобы узнать, когда идет ближайший автобус. Ни один автобус на Манхэттен уже не отправлялся. Поезда? Сегодня их тоже не будет. Тогда я принялась выяснять, нет ли свободного номера в каком-нибудь отеле, но все было занято. Вот невезенье!

Сделав еще один глубокий вдох, я внушила себе, что Фрэнклин не вернется, пошла в мотель и заперла дверь. Потом села на кровать. Как же все скверно. Все, все. Я собиралась замуж. Надеялась сделать в студии пробную запись. Полагала найти продюсера, который скажет мне, что у меня свой стиль и замечательный голос, и выразит желание записать меня. Как я дошла до этого? Когда это все началось? Я уже не лила слез, поэтому включила телевизор и стала рассеянно смотреть на экран. Каждый раз, когда свет фар пробивался сквозь занавески, я впадала в панику. Из-за этого я даже халат не стала надевать. И вдруг в двери щелкнул ключ. От страха я перелетела с одной кровати на другую.

– Не прыгай, бэби. Никто тебя пальцем не тронет.

– Как ты добрался сюда, Фрэнклин? Я не слышала машины.

– Шел пешком.

– Всю дорогу, в такой темноте?

– Мне надо было пройтись.

– Почему ты так ведешь себя? В первый раз мы наконец собрались отдохнуть, и ты все испортил.

– Нет, это ты все испортила, детка.

– Да что я такого сделала?

– Скорее, не сделала. Вернее, я хотел сказать, извини, но не скажу, по крайней мере пока. Давай поиграем, выспимся, а завтра будет видно, как я себя чувствую.

– Ты рехнулся!

– Нисколько, и прошу не лезть ко мне с этим.

– Ты что, считаешь меня секс-машиной, что ли? Мы идем на концерт, сидим на травке, с здрасте-пожалуйста, ты начинаешь глазеть на девчонок и мне же говоришь, как они соблазнительны! А теперь, ничего от них не добившись, хочешь, чтобы я с тобой трахалась.

– Да не бегал я ни за какими девчонками.

– Скажи, пожалуйста, что бы ты сделал, если бы я выкинула что-нибудь в этом роде и хвалила раскрасавцев мужчин?

– Они на тебя и не посмотрят, потому что ты толстая и брюхатая.

– Да пошел ты…

– Что ты сказала?

– Что слышал.

В тот же миг Фрэнклин развернулся и ударил меня наотмашь с такой силой, что я стукнулась головой о спинку кровати. Перед глазами у меня все поплыло, и что-то серебристое вспыхнуло и погасло; я только почувствовала, как заныла правая щека. Не сознавая, что я делаю, я отпрыгнула и швырнула в него лампу, но он ловко перехватил ее.

– Ах ты ублюдок!

Он обезумел и пошел на меня, но вдруг остановился как вкопанный. Я прижалась к спинке кровати, держа в руке радиобудильник, готовая швырнуть и его.

– Поставь на место, детка. Это черт знает что! Я виноват. Я не имею права поднимать на тебя руку. Прости, ради Бога! Я виноват.

– Не приближайся, Фрэнклин, не то я проломлю твою дурацкую башку.

Ребенок зашевелился, и мне надо было изменить позу. Господи, как из всего этого выбраться? Ничего кошмарнее я не помню: Фрэнклин ударил меня! А я бросила в него лампу. Всю жизнь я только и слышу ужасы про то, как муж с женой бьют друг другу морды. Никогда не могла понять, почему люди, любящие друг друга, так поступают. А теперь понимаю. Хотя нет, все же не понимаю. Я ревела как белуга и хотела высморкаться, но боялась поставить на место радио. Фрэнклин сел в ногах кровати и обхватил голову руками. Похоже, он плакал, но меня это не трогало. Как-то я видела передачу Фила Донахью на эту тему: почти все женщины в один голос говорили, что, ударив вас, муж готов на все, лишь бы добиться прощения. Его слезы подтверждали это.

– У вас все в порядке? – постучал кто-то в дверь.

– Нет, – простонала я.

– Все в порядке, мы тут кое-что уронили, – крикнул Фрэнклин. – Да не трону я тебя, – повернулся он ко мне. – Клянусь Богом.

– Может, ты уйдешь?

– Мне некуда идти, – ответил он.

– Это твое дело. Ты сказал, что не вернешься, значит, уходи. Не мое дело куда.

К моему изумлению, он поднялся и пошел к двери. И тут же я, как последняя идиотка, взмолилась про себя, чтобы он не уходил. У меня не было сил бежать за ним. О таком тоже говорили женщины в этом шоу. Признаюсь, он совсем сбил меня с толку. Вскочив с постели, я отодвинула занавеску: Фрэнклин как ни в чем не бывало сидел около бассейна.

Дальше произошло то, во что я не могла поверить. Он начал раздеваться и снял все, пока не остался в плавках. Затем прыгнул в бассейн и долго стоял в воде на глубине примерно метр восемьдесят, по самую шею. Он постоял несколько минут, время от времени окуная голову в воду, и вдруг нырнул и поплыл. Это был какой-то ненормальный заплыв. Достигнув противоположной стенки бассейна, он вытягивал руки и отталкивался изо всех сил, поворачивался и летел под водой, как торпеда. Боже, он умеет плавать! Какого же черта он обманывал меня? Сделав десять-двенадцать таких кругов, он вылез на лужайку, накинул рубашку и уселся в шезлонг.

Я видела, как он сунул руку в карман рубашки и достал сигарету. Прикуривая одну от другой, он выкурил штук шесть или семь. Ему явно было холодно.

Наконец, я не выдержала и, открыв дверь, крикнула:

– Фрэнклин, возвращайся, пока не подхватил воспаление легких.

Он не спеша поднялся; когда он вошел, я сунула ему полотенце.

– Прости, милая, видит Бог, я виноват.

– Вот что, Фрэнклин. Не пойму, что происходит, а сейчас я настолько устала, что и понимать не хочу, но дай мне слово, если можешь.

– Насчет чего?

– Что ты будешь поменьше пить.

– Похоже, и в самом деле пора завязывать, раз дело дошло до такого маразма.

– А об этом я и говорить не хочу. Если ты еще хоть раз поднимешь на меня руку, может, я и не убью тебя сразу, но уж в тюрьму упрячу, поверь. Клянусь тебе, что сделаю это.

– Прости, бэби, ведь я никогда пальцем тебя не трогал, пока вот так крыша не поехала, правда?

– Правда.

– Дай посмотрю твою щеку на свету.

Я подошла, и он осторожно взял мое лицо в свои огромные лапищи:

– Бог ты мой! Прости!

Я подошла к зеркалу: правая щека была багровой. Фрэнклин обхватил меня рукой.

– Думаешь, мы еще можем спасти конец уикэнда? – спросила я.

– Разобьюсь в лепешку, чтобы завтра все было иначе!

Фрэнклин вскочил ни свет ни заря – кажется, еще шести не было – и разбудил меня.

– Давай, давай! Сейчас же едем смотреть на лошадей и там же, на бегах, позавтракаем. Еще я вычитал в газете, что сегодня лодочные гонки на Лейк Джордж. Мы успеем туда, а потом сразу на концерт. Я забронировал номер в гостинице, а не в мотеле, это в городе, он освобождается попозже, но мы можем там переночевать. Готов на все для тебя, малышка.

– Небось, накладно?

– Это уж моя забота.

– А эта комната? Мы ведь уже оплатили ее!

– Ну и что. Разве дело в деньгах?

Я пристально посмотрела на него. Младенец зашевелился. Сердце мое затрепетало, и я вдруг вздохнула полной грудью.

– Я только под душ, и буду готова.

Фрэнклин сдержал слово, превратив этот день в волшебный сон. Когда мы сидели на палубе „Тикондерога", я не могла отвести от Фрэнклина глаз, думая, неужели это тот же человек, который ночью ударил меня? Нет, не тот же. Это был высокий черный красавец, покоривший меня с первого взгляда. Мы сидели молча и любовались волнами и купами деревьев. С проходящих лодок нам приветственно махали руками.

Фрэнклин не пил ничего крепкого, только немного пива.

В этот вечер мы заняли на концерте свои места. Младенец мой взыграл от радости, а Фрэнклин держал меня за руку. Когда Чак Хан под конец запела „Зайди", моя голова уже покоилась на плече Фрэнклина. Мы пешком дошли до отеля, он оказался прекраснейшим, но я промолчала, увидев, что Фрэнклин выложил девяносто долларов за ночь. Для нас это были немыслимые деньги! Я даже хотела заняться с ним любовью, но Фрэнклин сказал, чтобы я выспалась и как следует отдохнула. Когда мы вернулись на автобусе домой на следующий день, этот уик-энд вспоминался мне, как что-то нереальное. Я запомнила только, как голова Фрэнклина лежала на моем плече, а его ладони гладили мой живот.

22

Прораб вызвал меня в каптерку.

Я обрадовался, потому что здесь, на площадке, был дикий холод, хотя только-только наступил конец октября. Похоже, не сегодня-завтра выпадет снег. Я почему-то очень надеялся, что он скажет мне, когда приступать к новой работе, которая наклевывалась через несколько недель, притом в помещении.

– Фрэнки, хочешь кофе?

– С удовольствием, – откликнулся я, чувствуя, что тон его не предвещает ничего хорошего и никакая работа мне не светит. Уж в таких делах я поднаторел.

– Нет, пожалуй, не хочу кофе.

– Ты же знаешь, Фрэнки, что не я здесь решаю…

– Мэл, выкладывай все как есть, ладно? Будет для меня работа или нет?

– Боюсь, что нет, Фрэнки.

– А в чем дело? Слишком много черных на стройке?

– Да что ты, просто подрядчик сокращает число рабочих мест. Он набрал чересчур много людей.

– Все ясно. Когда мы, вернее, я заканчиваю здесь?

– Через две недели.

– А то, что я вкалывал как черт, каждый день оставался сверхурочно, не пропустил ни дня, ни разу не опоздал, надеясь остаться у вас навсегда? Это не имеет значения?

– Фрэнки, ты один из наших лучших рабочих, но это не мое решение.

Я поднялся и вышел. Надел свои рабочие перчатки и отыскал свой завтрак.

– Куда ты? – услышал я его голос.

– Домой, и катитесь вы все…

Первым делом я направился в отделение союза и выложил все, что случилось. Они сказали, что меня не уволили, но мой поступок называется самовольным уходом.

– Что у вас есть? – спросил я.

– В данный момент ничего. Не теряй с нами связи.

Этот профсоюзный деятель такой же расист, как они все. Белые всегда заодно; даже непонятно, за каким чертом я потащился сюда. А в общем, какое это имеет значение, мне все равно надо малость передохнуть.

И я потопал домой.

Дома было чертовски холодно, но это Нью-Йорк: отопительная система в руках хозяина. Мне не терпелось с кем-нибудь полаяться, так почему бы не с Солом? Спустившись вниз, я постучался к нему.

– Входите, – откликнулся он.

Когда я переступил порог, мне в нос ударил такой спертый воздух, что можно было за милую душу окачуриться. Эти дерьмовые сигары, старая рухлядь, которую Сол называет антиквариатом, три покалеченные кошки и пара неописуемых шавок, которых он называет собаками, да и сам Сол, не мывшийся, наверное, черт знает сколько, – нет уж, увольте.

– Нет, я лучше здесь постою, – сказал я, стоя на пороге и не закрывая дверь. – А нельзя ли прибавить тепла?

– А тебе кажется, что холодновато? Такая потрясающая погода! На дворе еще осень, Фрэнклин.

– Послушайте, Сол, за те деньги, что мы вам платим, можно получше топить. На улице вот-вот морозы ударят. Какого черта…

– Полегче, Фрэнклин.

– Вы собираетесь топить?

– Если о чем-то просишь, говори полюбезнее. – Сол потянулся за своей палкой.

Повернувшись, я пошел наверх. Тут мне попалась на глаза одна из его кошек с гноящимися глазами и на трех ногах. Меня так и подмывало пнуть ее ногой, но я удержался и перешагнул через нее.

Поднявшись, я наполнил кофейник, но не успел он зашуметь, как я понял, что кофе – дрянь, и выключил его. Достав из шкафчика бутылку „Джека Дэниэла", я плеснул себе хорошую дозу. Теперь, пожалуй, придется каждый Божий день наведываться в этот проклятый союз, пока они не подыщут мне работенку. Надо заскочить и в конторы. Вот завал так завал! Самое неподходящее время, чтобы вылететь с работы. Через пару месяцев у меня на руках будет малыш. На носу Рождество, а мои мальчишки ждут не дождутся своего папашу Санта-Клауса. А еще развод впереди. И Зоре все это придется выкладывать…

Я почувствовал, что меня кто-то толкает.

– Что, что, что, – вскинулся я, не сразу сообразив, где нахожусь. Потом понял.

– Фрэнклин, что-то случилось? Почему ты дома в такую рань?

Я попытался собраться с мыслями, но в голове будто отбойный молоток стучал, а рот точно ватой набит. Я молчал.

– Фрэнклин?

Зора повернулась и пошла в противоположный угол гостиной. Ну и слава Богу! Так мне хоть не надо смотреть на нее. Живот у Зоры стал как гора, но все же это она, как ни крути, а в животе у нее мой ребенок.

– Что-то мне не по себе.

– Ты просто пьян.

– Не без того.

– А что за причина?

– С работы вышибли.

– Но ведь профсоюз поможет тебе?

– Я ходил туда.

– Ну?

– Да ничего.

– Насколько я помню, это была однаиз причин, по которой ты вступил в него.

– Я никогда не говорил, что союз гарантирует работу.

– Знаю, но ты считал, что так будет легче.

– Я говорил только, что они гарантируют оплату по профсоюзным нормам и кое-какие льготы.

– Но разве они не помогают найти работу?

– Помогают, если ты не черный.

– Не начинай, пожалуйста, старую песню, Фрэнклин. Это вечное твое оправдание.

– Не учи меня жить! Я сейчас не в таком состоянии. Обед готов?

– Ты уже, кажется, набрался.

Зора подняла пустую бутылку. Ничего себе! Не может быть, чтоб я выкачал целую бутылку. Но похоже, так оно и есть.

– Послушай, бэби. Я себя отвратно чувствую. Меня турнули с работы, и целый день я ничего не ел. Не могла бы ты что-нибудь приготовить, мне надо привести в порядок голову, тогда и поговорим.

Зора молча пошла наверх, вернулась в моей саратогской майке, так же молча отправилась на кухню и открыла холодильник. Достав пластиковый пакет с печенкой, она бросила ее на разделочную доску. Потом открыла коробку с рисом, поставила кастрюльку с водой на огонь и возилась там, пока все не приготовила.

– Спасибо, дорогая. – Я направился было к ней, чтобы чмокнуть ее в щеку, но она отвернулась.

– Готово, – бросила она, села на диван и врубила телек.

Значит, она вне себя. Я в ауте. Все идет своим чередом.

Я уже кончал есть, когда зазвонил телефон. Зора не двинулась с места. Телефон звонил и звонил, и, наконец, я не выдержал:

– Ты что, не хочешь отвечать? Это же наверняка тебя.

– Ты тоже здесь живешь. Можешь подойти.

Пришлось поднять трубку.

– Слушаю, – сказал я.

Это был ее педик, с которым она иногда треплется по телефону, – Эли. Тот, которого я сначала считал ее любовником.

– Это твой давний дружок, – крикнул я.

Глаза ее вспыхнули, и она вырвала у меня из рук трубку. Я пошел в ванную и открыл горячую воду. Мне надо было согреться. Я вылез из ванной около девяти. Чувствовал я себя все еще паршиво. Зоры в гостиной не было. Она, наверное, в постели. Я поднялся наверх, еле волоча ноги и все еще не придя в себя. Печенка с рисом, конечно, сделали свое дело, но, чтобы прошло опьянение, нужно время.

Как я и думал, она лежала под одеялом.

– Что тебе сказал этот педик? Ему тоже поиграть хочется?

– Ради Бога, отстань, Фрэнклин.

– Так чего ему надо?

– А тебе-то что?

– Он давно уже не звонил. А сейчас что приспичило?

– Реджинальд болен.

– Ну и что с того?

– Ты бываешь на редкость бесчувственным.

– Ну так что с ним? Подцепил болезнь лидеров – СПИД, что ли?

– Нет. У него опоясывающий лишай.

– Это еще что такое? Новая болезнь голубых?

– Нет, какое-то нервное заболевание; все тело покрывается сыпью. Это может случиться с каждым.

– Ну, а при чем тут ты?

– При том, что у него это может затянуться месяца на три, и Эли решил предупредить меня, поскольку я могла захотеть возобновить занятия.

– Где же он это подцепил?

– Я же говорю, что это нервное заболевание, сопровождающееся сыпью.

– Ну-ну. Эти гомики трахают все, что попало, за это Бог и наказывает их. Член дан мужчине, чтобы совать его между ног женщине, а не мужику в задницу.

– Фрэнклин, это тебя Бог может наказать за твой поганый язык. На всем белом свете ты жалеешь только одного человека – себя самого. Не так ли?

– Ах, вот оно что! Теперь ты решила повесить на меня всех собак! Спасибо!

Зора отбросила одеяло и села на кровати.

– Куда это ты?

– Буду спать внизу, на диване. Мне это все опротивело.

– Я не хочу, чтобы ты спала на диване. Ты мне здесь нужна.

– „Мне нужна, мне нужна"! Можно подумать, на тебе свет клином сошелся! Фрэнклину нужно то, Фрэнклину нужно се. Кругом один Фрэнклин. Да занимайся сам с собой любовью!

– Надоело мне заниматься такой любовью. Это ж сущий позор, когда у тебя есть женщина, а ты дрочишь свой член. К тому же я и не упоминал о траханье. Я сказал только, что ты мне нужна.

– Так я же понимаю, что это значит.

– Если будешь спать на диване, я тоже туда приду.

– Да отвяжешься ли ты когда-нибудь?

– Мне больно, бэби, очень больно, неужели ты не видишь?

– Я вижу, что ты пил целый день, что тебя выгнали с работы, что ты опять жалеешь одного себя и что мне все это осточертело. Во всяком случае, на сегодня с меня хватит.

– Ну так и выметайся вниз со своей толстой задницей! Вали! Уматывай отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было. Ты мне не нужна.

Зора ушла, и я слышал, как она вытащила одеяло из стенного шкафа. Я готов был спустить ее с лестницы, но сдержался и, завалившись на кровать, врубил телевизор. Я попробовал вытащить Тарзана, но он сегодня был явно безнадежен. Как я ни старался, он не вставал, и я наконец заснул.

Я проснулся от того, что гремел телевизор.

День был в разгаре. Голова моя стала чуть лучше, но еще побаливала. Встав с постели, я спустился вниз. Кофе не пахло; дом будто вымер. На диване не было даже одеяла. Зора, видно, давно ушла. На часах было начало десятого. Ничего себе! Я быстро принял душ и побежал в профсоюз.

Там уже пели по-другому:

– Не звоните нам, мы сами вам позвоним.

Я подался к „Мечте", но ее и след простыл. Контора была закрыта. Что за чертовщина? Что-то тут не так. День был потерян, и я решил хотя бы разузнать, что к чему. Придя на стройку, я отыскал Мэла.

– Ты что пришел, Фрэнки? – спросил Мэл.

– Послушай, я наверное погорячился, но мне хотелось бы понять, что происходит. Можешь честно сказать, почему меня все-таки не берут на новую работу?

– Все так, как я тебе говорил. Всплыло много всякого дерьма и запахло тюрьмой.

– Тюрьмой?

– Обвинительный акт.

– А наша организация к этому причастна?

– Ты что, газеты не читаешь?

– Да вообще-то не читал последние дни. Скажи, ради Бога, что это за дела.

– Ну так вот: власти пронюхали, что от ваших так называемых организаций по трудоустройству всяких меньшинств откупались деньгами, чтоб не брать вас на работу. Вот и все.

– Да ты не смеешься? Кендрикс брал взятки?

– Может, сам у него спросишь?

– Да я только оттуда. Там закрыто.

– Мог бы и сообразить. Ну ладно, мне надо работать. Ты себе что-нибудь подыскал?

– Нет еще.

– Теперь это будет нелегко, поверь мне.

– А ты тоже берешь?

– Нет, но могу дать тебе сотню баксов.

– За что?

– Чтоб дома сидел.

– Покажи!

Мэл вытащил из кармана стодолларовую бумажку и протянул мне. Я посмотрел на него, потом на баксы, повернулся и пошел прочь.