Текст книги "Дела житейские"
Автор книги: Терри Макмиллан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)
Когда мы улеглись в постель, я спросил, нельзя ли перекатить Иеремию в его комнату, хотя бы ненадолго. Зора заколебалась, но все же согласилась. Честное слово, даже не знаешь с чего начать, если не спал с женщиной чуть ли не три месяца. Я и не знал, встанет ли Тарзан, но он прямо-таки порадовал меня. Но Зора все испортила.
– Фрэнклин, ты меня раздавишь, я дышать не могу. Ты всей тяжестью на меня навалился. Ты бы хоть сбросил часть.
– Что это значит, бэби?
– Просто прошу тебя малость похудеть. Ты набрал несколько килограмм, сам знаешь, и я дышать не могу.
Потом заплакал Иеремия, и Зора посмотрела на меня. Даже без слов было понятно: „Мне надо идти!" Я отвалил, мой член – тоже.
Зора явно радуется поездке. А выглядит она – неслыханно! Слишком даже хороша, сказал бы я. Мне кажется, ей больше и худеть не надо. Она сейчас в прекрасной форме. Ну, конечно, Зора у нас звезда, и она имела храбрость заявить мне, что, как вернется, вступит в клуб здоровья, совсем новый и недалеко от дома. Хотел бы я знать, где это она берет деньги, но спросить не осмелился. Впрочем, если он только что открылся, там большие скидки для вступающих. Я даже проверил на всякий случай, и, честно говоря, сам бы не прочь вступить в него. Однако меня как-то угораздило ляпнуть ей, что я не хочу, чтоб она вступала в мой клуб, и теперь мне неудобно вступать в этот. Впрочем, может, все это ерунда, и надо вступить? А вдруг тут что-то не чисто? А если ее в этом клубе привлекает совсем не спортинвентарь Наутилус и хренова сауна? О, Господи, не заводись, Фрэнклин! Остынь, приятель.
За всю неделю она ни разу не позвонила. Хотел бы я знать, чем это она занимается, особенно если учесть, что у нее там постоянная нянька. Неужели совсем не скучает по мне? Ах да, у нее там Иеремия! Она только им и живет. Меня так и подмывало найти на вечер девицу, чтобы перепихнуться. Но каждый раз, возвращаясь домой с работы, я чувствовал себя настолько разбитым, что сил не было даже дойти до бара. Так что все семь дней я только и делал, что лопал тунца прямо из банки, спагетти, которое на вкус было лучше, чем мне казалось, закусывал сардинами, крекерами и вареным рисом. Вылакал еще пару бутылок „Джека Дэниэла". Вчера я полез под душ, и вдруг меня словно что-то ударило: задница у меня стала больше, чем у Зоры! Я на весы. Мать твою! Когда это я успел набрать целых десять килограммов? Ни хрена себе! Стоит ли удивляться, что Зора не горит желанием водрузить на себя такую тушу! В рабочей одежде и свитере и не видно, что я так раздобрел. А всему виной этот проклятый алкоголь; даже штукатурные плиты не помогают. Талия расплылась к чертям собачьим. То-то бабы на улице перестали последнее время оглядываться на меня. Раньше, бывало, из машин посматривали, прохожие глазели. А теперь все! Те денечки прошли. Ну нет! Да чтоб я, Фрэнклин Свифт, превратился в тушу жира, когда моя баба, родив ребенка, уже снова сияет как звезда! Дудки!
За день до приезда Зора позвонила.
– Я очень соскучился, милая.
– Я тоже соскучилась, Фрэнклин. Кто-нибудь звонил мне?
– Кто, например?
– Ну, дама по имени Джей Джей.
– Нет. А кто это?
– Приеду, расскажу. Люблю тебя. До завтра.
Я уж постарался, чтоб в доме не было ни соринки и она не могла ни на что пожаловаться. Я никак не мог сосредоточиться на работе: все время думал о ней. А после ленча я серьезно промахнулся. Кто-то пустил по кругу бутылку, и я приложился. А потом, сделав перекур, сбегал через дорогу и купил еще один пузырек. К двум часам у меня уже двоилось в глазах. А потом плита этого Шитрока выскользнула у меня из рук, я упал на спину, а она мне прямо по колену. Конец. Идти я не мог.
Даже не помню, кто довез меня в приемную „Скорой помощи", а уж как до дому добрался, просто ума не приложу. Знаю только, что проснулся в своей постели, нога в гипсе, а надо мной склонилась Зора.
– Фрэнклин! Что с тобой произошло? – спрашивает она, положив ко мне Иеремию. Ко мне! Она положила его мне под бок.
– Я получил травму на работе, бэби, и я очень, очень скучал без тебя. Я так скучал!
Она обошла кровать и обняла меня. Потом стала покрывать поцелуями мое лицо.
– Ты действительно цел, Фрэнклин, правда?
– Даже не знаю, милая, даже не знаю.
– Я тебе чем-нибудь могу помочь? У тебя что-нибудь болит? Как твоя нога?
– Вон там, – показал я, – вон там.
– Не подложить ли туда подушку?
– Да, – пробормотал я, – подушка – это хорошо.
– Ты голоден. Тебе обезболивающее давали?
– Да, я уже принял. Иди сюда. Приляг рядом и согрей меня.
Она отнесла Иеремию в кроватку и, вернувшись, легла рядом со мной. Она снова обняла меня, а я положил голову между ее грудей. Я тяжело вздыхал и зарывался головой все глубже и глубже.
– Ах, как долго тебя не было!
– Ну вот я и вернулась. Я вернулась, – повторила она.
27
Ребенок может изменить всю вашу жизнь.
Не считая отца и Фрэнклина, я никого в жизни так не любила.
А уж откуда энергия такая берется, и ума не приложу. Словно я на автопилоте. Пока Фрэнклин на работе, я сажаю Иеремию в коляску, натягиваю на него зимний комбинезон, который подарила мне Порция, и мы долго-долго гуляем. И каждого прохожего я хочу спросить: „Ну разве он не красавец?" Правда, этого я не делаю. Но наши окрестности осточертели мне. Это же сущая помойка – и мостовые, и тротуары. И вот здесь я должна прогуливать своего младенца! Нет уж, увольте; кажется, я поняла, что в Нью-Йорке растить Иеремию не намерена. Тут меня, похоже, не собьешь. Это не то место, где растят детей. А что скажет Фрэнклин по этому поводу, меня абсолютно не трогает. У малыша должна быть возможность вылезать на задний дворик и играть там сколько угодно, или на передний двор, если уж на то пошло. Да только где это в Бруклине вы видали передний дворик? Я поклялась себе: как только моему Иеремии исполнится три года, мы отсюда смотаем. С папочкой или без него. С контрактом на грампластинку или без него. И не спрашивайте – куда. Это пока мечта.
А теперь насчет моего веса: сбрасываю ли я каждый день? Да, да и еще раз да. Я так и не сказала Фрэнклину, что Мария отдала мне восемьсот долларов: что-то заставило меня держать язык за зубами. Поэтому я взяла из них 163 доллара и вступила в новый клуб здоровья, который рядом с нами. Как только вышла на работу в школу, на обратном пути я первым делом стала забегать туда. Толстой я оставаться не собираюсь. Ни за какие коврижки.
Сегодня, правда, мне надо разузнать насчет няньки. Я и так дотянула с этим до последней минуты. Утром мы с Иеремией покатили к местному детскому центру, но для его возрастной группы предложений нет. Однако черная женщина, которая ведет эту программу, оказалась удивительно любезной.
– Когда вам выходить на работу, милая? – спросила она.
– Через две недели.
– Господи, так вам уж и не сидится дома?
Не дав мне вставить и слова, она снова заговорила. Ей на вид лет около сорока, хотя она прекрасно сохранилась, и вся такая миниатюрная, не считая внушительного зада. Зовут ее Бетти.
– Знаете что? Моя кузина Мэри сидит с детишками, она идеальный бэби-ситтер. У нее пять дочурок, дорогая. – Она заглянула в мое заявление. – И живет в двух шагах от вас. Там же, где я. В микрорайоне Гованус. Дать вам телефон?
Она записала его на листочке, и, придя домой, я сразу позвонила. Голос у Мэри был очень приятный, и она сразу предложила заглянуть к нам и познакомиться. Не прошло и двадцати минут как она пришла. Она оказалась очень привлекательной женщиной, чуть повыше меня, сантиметров около ста семидесяти, довольно плотного сложения и с длинными курчавыми волосами. Едва войдя в дом, она взяла на руки Иеремию и улыбнулась ему.
– Какой красивый молодой человек! И сколько же ему, вы сказали?
– Три с половиной месяца.
– Бог ты мой! Экий крепыш! А? Он у вас на детском питании?
– Да.
– Молочном?
– Каша и фрукты.
– Прекрасно. – Она села на диван и огляделась. – У вас здесь прелестно.
– Спасибо.
Иеремия прыгал у нее на коленях, и я заметила, что держит она его умело. Очень симпатичная! И внушала доверие.
– Вы дорого берете?
– Сами назначьте цену. У меня недавно был малыш, мы расстались, когда ему исполнилось четыре года. Я до сих пор тоскую по нем. Мои дочки днем в школе, и мне не помешала бы компания. Так что, сколько вы сможете, столько я и возьму.
Я и поверить в такое не могла. Бетти сказала мне, что пятьдесят долларов в неделю вполне достаточно, и, когда я назвала эту сумму, Мэри тут же согласилась.
– Вы хотели бы сначала взглянуть на нашу квартиру? – спросила она.
По тому, как скромно и опрятно она одета, я сразу представила себе ее до блеска вылизанную квартиру. Грязи у нее под ногтями нет, так с какой же стати мне ее унижать: только потому, что она живет в новостройке?
Поэтому я сказала:
– Может, мы днем забежим, чтоб уж всю семью в сборе застать?
Так мы и сделали. Конечно, я оказалась права. Муж у нее был такой же доброжелательный; оказалось, что они женаты уже двадцать один год, а все их дочери, которые чуть не передрались, чтобы подержать на руках Иеремию и поиграть с ним, добротой и открытостью напоминали родителей.
Когда мы вернулись, Фрэнклин скакал по дому на своей гипсовой ноге. Он чувствовал себя уже гораздо лучше, а утром ушел раньше нас – разузнать о компенсации за травму на работе. Гипс ему велели носить шесть недель.
– Я нашла потрясающую женщину – бэби-ситтера, – сообщила я.
– Прекрасно. А сколько она берет?
– Пятьдесят в неделю.
– Ни хрена себе. Это ж две сотни в месяц!
– Да дешевле не бывает, Фрэнклин! Все берут больше.
Он повернулся к Иеремии:
– Ну, иди ко мне, малыш.
Я чувствовала себя совершенно счастливой, когда видела, как Фрэнклин играет с сынишкой.
Первый день работы прошел замечательно. Я вскочила ни свет ни заря и положила все детские вещи в огромную сумку: штук пятнадцать подгузников, шесть бутылочек с питанием, носовые платки, погремушки, три или четыре смены одежды на случай, если он наложит сверх меры, – словом, гору всего. Выходить нам надо было в семь; бедный малыш еще спал, когда я натягивала на него комбинезон. Я завернула его в несколько одеял, так что Иеремии не было видно, когда я положила его в коляску.
– Боже милостивый, Зора, а где ребенок-то? – всплеснула руками Мэри и рассмеялась.
– Думаете, я его чересчур закутала?
– Милая, детям не холоднее, чем нам. Незачем беспокоиться попусту. Ну, да вы в этом деле новичок.
– Что правда, то правда. Мэри, я хочу попросить вас кое о чем.
– О чем, дорогая?
– Чтобы вы хоть немного гуляли с ним каждый день или хотя бы проветривали комнату.
– Милая, да в любую погоду мы целый день сидим на скамеечке. Зачем нам торчать взаперти? Не беспокойтесь, идите, удачи вам!
В сабвее я вдруг почувствовала такой стыд и вину, будто бросила собственного ребенка. Я с ним всего четыре месяца, а уже отдала в чужие руки. Я смотрела на женщин в вагоне и думала о том, что многие из них, наверное, тоже оставили где-то своих малышей, как это сделала я. Неужели они сейчас испытывают то же, что и я? Или я просто дура? Меня мучил еще один вопрос: интересно, эти женщины, сидящие в поезде и читающие романы или „Нью-Йорк таймс", работают по необходимости или потому, что сами хотят? Я заплакала и никак не могла успокоиться. Хотела бы я найти способ оставаться с ним дома хоть первый год – просто чтобы узнать его как следует, увидеть его первые шаги. Я молила Бога, чтобы он не дал мне упустить этот миг.
В школе было то же самое. Все мне обрадовались.
– Мисс Бэнкс, говорят, у вас ребенок. Он такой же красивый, как вы? – спросил один мальчик.
По голосу я не поняла кто, но, кажется, это был Люк, про которого девчонки говорили, что он по уши в меня влюблен.
– А поет он так же потрясно, как вы? – спросила Мария.
Я только смеялась в ответ.
– А хорошо быть замужем? – полюбопытствовала Коринфия, упершись подбородком в кулаки.
Меня так и подмывало ляпнуть: „Хотела бы я сама это знать", но вместо этого я сказала:
– Великолепно.
Никаких особых событий не было: обычный школьный день. Я хотела позвонить Мэри во время перерыва и спросить ее, как дела, но опасалась, чтобы она не подумала, будто я чересчур нервничаю из-за малыша. Когда кончился последний урок, мне пришлось засесть за бумаги; их оказалась такая уйма, что раньше полпятого я не могла освободиться. Обычно я ухожу из школы в три сорок пять. Мне не терпелось поскорее добраться до Мэри. Когда я вбежала, Иеремия сидел на коленях у одной из девочек. Ей было десять лет.
– Добрый день, мисс Зора.
– Привет!
– Все было прекрасно, Зора, – сказала Мэри, – просто удивительный ребенок! Плачет, только когда мокрый или голодный, да?
– Надеюсь, да.
Я стала упаковывать Иеремию.
– Может, вам лучше оставить бутылочки в холодильнике. Вы принесли столько, что на пару дней за глаза хватит, – засмеялась Мэри. – От этих молодых мамаш с ума сойти можно. Вот что я еще скажу вам, дорогая: если не поленитесь занести коробку памперсов и оставите их здесь, да малость запасной одежонки – это сэкономит вам уйму времени, и не придется таскать все это каждое утро.
Я тут же согласилась, признав, что это отличная идея и что именно так я и буду делать впредь.
* * *
О компенсации Фрэнклин даже не заикнулся, но выглядел он вполне сносно. Правда, валяясь целыми днями на постели, он еще растолстел и совсем расплылся.
Я ему и предложила:
– Может, ты будешь забирать Иеремию днем, раз я отвожу его к Мэри утром? По-моему, это разумно, правда?
– Может, и так, какая разница.
– Ты сегодня столярничал?
– У меня нет ни материала, ни баксов, чтоб его купить. Я задумал потрясающую стенку, куда поместятся все книги, и новую раму для постели – такую, чтобы я там нормально помещался, – но на все нужны деньги, черт бы их побрал.
– И сколько?
– Ну, видишь ли, я хотел бы отделать все „Формикой", ты же знаешь, я халтурить не люблю. Я говорю о настоящей мебели, такой, которой можно гордиться. Пару сотен, но для начала и сотни более чем достаточно.
Я пошла за сумочкой и достала сотню, поскольку мне сегодня выдали деньги. С чего я сдурила – ума не приложу: срок квартплаты на носу, а от него сейчас доходов никаких, так что придется платить мне. Опять двадцать пять! Мне уже плохо становится от одного его вида: как ни приду домой, он торчит перед телевизором.
– Спасибо, бэби. Это будет конфетка, клянусь.
Когда я пришла на следующий день, Фрэнклин трудился над своей мебелью.
– А где Иеремия? – спросила я.
– Ах ты черт! – воскликнул Фрэнклин. – Ведь помнил, что должен что-то сделать. Я сейчас сбегаю, малыш.
Он забыл!
– Ничего, – только и сказала я, – ничего.
– Завтра обязательно заберу. Обещаю. Прости, я заработался, и просто из головы вылетело. Понимаешь, пришлось менять все размеры. Не обижайся!
На следующий день он не забыл, но Иеремия напрудил лужу, а Фрэнклин якобы не сумел поменять пеленки и так и оставил его на кровати. Я опять промолчала.
Мне надо было в прачечную-автомат; я набила бельем коляску из магазина, а сверху водрузила Иеремию на детское сиденье. Фрэнклин стащил ее вниз. Я выстирала пять смен белья, пришла домой и приготовила обед.
К июню все это, кажется, дошло до предела. Когда я спрашивала Фрэнклина, почему он не может присматривать за Иеремией, забирать его от Мэри или отвозить к ней, раз уж он все равно целый день дома, он отвечал:
– Меня в любой момент могут вызвать по телефону и предложить работу. Что я тогда буду делать? Может, прикажешь сказать, что я сижу с ребенком?
У меня минуты свободной не было, чтобы сходить в свой спортклуб, а если я и улучала минутку, то возвращалась оттуда без рук, без ног. Я уже подумывала, где бы провести лето, но тут узнала, что ни о какой компенсации за травму не может быть и речи. Оказывается, он напился на работе, и травма произошла по его вине, о чем он умолчал. Поскольку у меня не было выбора, я записалась в летнюю школу. Деньги нужны были позарез. Гипс уже сняли, но Фрэнклин так увяз в своих столярных работах – а книжный шкаф действительно получался знатный, превзойдя мои ожидания, – что попросил меня потерпеть еще несколько недель, пока он не закончит кровать.
Я, как последняя дура, согласилась.
Несколько недель затянулись до сентября. И тут только до меня дошло, что он просто не хочет идти работать. Я еще должна была это понять и принять. Ведь он столько делает по дому! Но, черт побери, все шло наперекосяк! Я все еще любила его, это ясно, но мы плыли куда-то не туда. Вернее, топтались на месте. Я хотела, чтобы он работал и чтобы я снова могла гордиться им. Пусть он докажет, что я строю дом не на песке, желая провести с ним остаток жизни. Когда мы встретились, Фрэнклин вдохнул в меня бодрость и энергию. Прежде я возлагала на него большие надежды, а сейчас – увы! – никаких. Наверное, самое обидное во всем этом – знать, что у Фрэнклина есть талант, но он совершенно не использует его, – разве что делает для нас эту мебель.
Признаюсь, мне стало с ним тягостно. Уверена, что действую ему на нервы, но и он меня раздражает. Я часто спрашиваю себя: если б я так же, как и он, сидела без работы, проявил бы он ко мне такое понимание, какого требует от меня? Одно несомненно: с марта только я одна оплачиваю квартиру и все остальное, и мне это уже не по силам.
– Фрэнклин, нам надо поговорить, – сказала я ему в субботу утром после того, как попросила его присмотреть за Иеремией. Мне нужно было сходить в прачечную, а он отказался.
– Почему? – спросила я.
– Потому что я буду работать электропилой и дрелью и не услышу, если он заплачет. К тому же я не хочу, чтобы древесная пыль летела ему в глаза. Возьми лучше его с собой… О чем ты хочешь поговорить?
– Обо всем.
– О, только, ради Бога, не заводи речь о моей работе. Об этом я и сам все знаю. Прежде чем ты опять заведешься, я вот что тебе скажу. Колено у меня еще не зажило как следует. Я пока не могу идти на стройку и таскать кирпичи и прочую дрянь, а то, чего доброго, они свалятся мне на голову. Неужели ты этого хочешь?
– Нет, но ты мог бы делать что-то другое…
Но он не дал мне договорить.
– Что – другое?
– Не знаю, Фрэнклин, но я больше так не могу. Я тащу на себе все, а уже приближается день квартплаты. После того как я отдам деньги Мэри, за квартиру, на питание, полсотни тебе на дерево и на карманные расходы, знаешь, сколько останется у меня в конце месяца?
– Нет. А сколько?
– Шестьдесят восемь долларов. Это не дело, Фрэнклин, и ты сам это прекрасно понимаешь.
– Но ведь я почти заканчиваю кровать, а потом сразу начну искать работу. Если не можешь подождать еще несколько недель, не знаю, что и сказать тебе.
– Но ты то же самое говорил в июне.
– Я и сейчас это повторяю.
Что-то такое с ним произошло непонятное. Но мне ясно одно: если ко Дню Благодарения он не найдет работы, духу его здесь не будет. Я родила ребенка и не могу тащить на себе двоих.
Я все время чувствовала себя подавленной и ничего не могла с этим поделать. Не будь у меня Иеремии, вообще не знаю, как я тянула бы изо дня в день. У малыша уже прорезался шестой зуб, а вчера вечером он сделал свой первый шаг – и это в девять-то месяцев! Фрэнклину это все, кажется, безразлично. Я положила Иеремию в ванну – Фрэнклин никогда не купает его – и стала ему петь. Ему нравится, когда я пою, он и сам издает какие-то звуки, будто мне подпевает. Я вынула его, одела, сунула ему бутылочку, он пососал и уснул как убитый.
Фрэнклин уже принял свои положенные двести пятьдесят – он, по его словам, подсократился – и лег на кровать прямо в одежде. Меня уже тошнит от него.
Валясь с ног от усталости, я все же поднялась с дивана и пошла в свою музыкальную комнату. Она показалась мне почти незнакомой. Я села за пианино и стала разглядывать инструмент. Еще мгновение и мои пальцы забегали по клавиатуре. И вдруг зазвучала музыка. Я ушам своим не верила. В ней была какая-то магия. Значит, я не утратила навыков. Я плакала и смотрела в окно: ввысь – на небо.
– Благодарю, – прошептала я.
Я знала, что Он услышал меня. Встав из-за пианино, я почувствовала себя совсем другим человеком. Давно я не испытывала ничего подобного. С моих плеч будто бремя свалилось. Я откинула сиденье фортепьянной скамеечки. Там было полно нот – все, что я написала за много лет. И вдруг я подумала, что могу не только петь, но и писать. Разве я должна стоять на сцене и петь? Записывать пластинки, чтобы обо мне узнали? Я кусала нижнюю губу. Господи, я так мечтала испытать это чувство, когда стоишь перед толпой с микрофоном в руке! Я порылась в нотах. Это неплохие песни, но когда эти мелодии рождались во мне, я не всегда слышала их в собственномисполнении. Когда я писала песни, душа моя очищалась. Я всегда чувствовала себя лучше, когда сочиняла. Словно что-то преодолевала и постигала. Но могла ли я целиком уйти в это? Я сложила ноты, пошла в комнату Иеремии и посмотрела на него. Что, если мне удастся заключить контракт на грампластинку, и хороший контракт? Тогда я буду постоянно в разъездах, вдали от дома. Разве не так? Иеремия зашевелился в своей кроватке. Кажется, я и так слишком далеко от тебя.
– Слишком далеко, – сказала я и вышла из его комнаты.
