Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Я присела на диван; голова у меня вдруг закружилась, и комната поплыла перед глазами.

– Нет! – громко крикнула я, встала, прошлась по холлу, немножко успокоилась и превозмогла головокружение.

Порция ждала меня у входа в клинику. Я все утро прочищала желудок, пока из меня не пошла желчь. Теперь в животе не осталось ничего, кроме ребенка. Меня знобило, и я взяла такси. Фрэнклин ушел из дома, как обычно, и должен был вернуться после трех. Меня обещали отпустить часа через три, так что я успею прийти в себя.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Порция и, не дожидаясь ответа, заметила: – Выглядишь ты не Бог весть как, но не волнуйся, все кончится быстрее, чем ты успеешь почувствовать.

Мы вошли в большую белую комнату, где сидели женщины с несчастным или напуганным видом. Мне было страшно и горько. Я записалась и вернулась к Порции.

– Ну, расслабься на минутку, дорогая, и присядь.

– Порция, когда-нибудь Бог покарает меня за все это, я знаю. Вот увидишь, как только я решусь родить ребенка, наверняка случится выкидыш, а может, он родится уродом или эпилептиком. Я не должна этого делать, не должна.

– Перестань нести чушь. Очнись, милая. Нынче тысяча девятьсот восемьдесят третий год. Женщина вправе сама решать, хочет она ребенка или нет. Проклятье, мы должны мучиться только потому, что подвели какие-то вонючие противозачаточные. Разве ты не знаешь, сколько жизней поломано из-за того, что мы рожаем детей, которых не можем содержать, которых не ждали и не хотели? Потому что нам некому помочь. Ты же не собираешься, милая, искушать судьбу.

Наконец вызвали меня. Услышав свое имя, я не могла пошевельнуться от страха. Все во мне замерло.

– Все будет в порядке, дорогая, – проговорила Порция, провожая меня к двери. У меня не было сил даже повернуться и посмотреть на нее.

Голова моя безвольно лежала на каталке; меня ввезли в ярко освещенный зал. После того как мне в вену ввели иглу, мой рот стал как будто раздуваться, я почувствовала острый запах бензина. Но у меня же нет машины! Кто-то в белой повязке на лице велел мне считать от ста в обратном порядке. Почему от ста? Сто. Ребенок номер три. Умер. Уберите дренажную трубку! Пошевеливайтесь! У меня урок пения. Голос. Какой голос? Он умер? Я не могу петь. Ничего и никогда? Так вот цена за ребенка? Девяносто девять. Я обещала что-то не то Дилону, не то Перси, не то Фрэнклину – кому-то из них. Что именно? Обед. Черт побери! А в доме ничего, кроме детского питания. Девяносто восемь. Впрочем, есть отбивная в морозильнике. Но она как камень. Твердый, как палка. Девяносто семь. Отбивная. Палка. Кто? Я? Нет, не я. Ну давай, бей меня. Не бойся, бей. Девяносто шесть. Ну, попробуй, перейди эту линию. Я сама врежу тебе, клянусь. Предупреждаю! Девяносто пять. Трепло!

Очнувшись, я увидела, что лежу на столе в другой комнате, на кресле винного цвета. Рядом красивая темнокожая девушка не старше восемнадцати, явно африканка – скорее всего, сенегалка. Что она здесь делает? В черном кресле была женщина приблизительно моего возраста. У обеих были высоко подняты ноги.

– Как себя чувствуете? – спросил меня врач.

– Да вроде ничего. Никакой боли я не ощущала.

– Тогда вам лучше посидеть в такой же позе, как и эти женщины.

Я переместилась без особого труда и села около темнокожей девушки. На сиденье лежала белая подушечка. Я устроилась в кресле и врач опустил спинку. Ноги мои поднялись, как и у моей соседки. Врач вышел.

Я не знала, о чем заговорить с девушкой, и смотрела на свои ноги. Потом дотронулась до живота. Он был пустой. Из глаз моих потекли слезы, но я даже не пыталась вытереть их. Девушка протянула мне бумажную салфетку, и я с благодарностью кивнула ей. Почему у нас с Фрэнклином все не так, как у людей, почему мы не поженились? Почему у него нет постоянной работы? Почему у меня нет контракта на грампластинку? Почему…

– Ты откуда? – спросила я девушку.

– Из Сенегала, – ответила она.

Почему-то я испытала облегчение.

– А чем ты пользуешься?

– Ничем.

– О!

В комнату вошел врач, и я вдруг спросила его:

– Кто у меня был?

Он пристально посмотрел на меня.

– Я не имею права говорить. Не думайте больше об этом. – Он направился к женщине, которая лежала на столе. Волосы у нее были густые черные, с матовым оттенком. Она посмотрела на нас троих.

– Где я? – спросила она.

Никто не ответил.

– Как глупо! – Она отвернулась и закрыла глаза.

Когда я вышла в приемную, Порция читала „Космополитэн". Увидев меня, она положила журнал на пустой стол и бросилась ко мне.

– Ну, все в порядке?

– Да. Немного устала.

– Я же говорила, что ничего страшного.

Уверив Порцию, что со мной все в порядке, я остановила такси и поехала домой. Фрэнклина, слава Богу, еще не было. Я прилегла. Услышав, что открылась дверь, я вскочила.

Фрэнклин остановился на пороге.

– Что с тобой?

– У меня обнаружили грибок.

– Грибок?

– Ну да.

– Где ты его подцепила?

– У женщин это бывает. Это какой-то микроб, мне нужно пользоваться суппозиториями, чтобы вылечиться.

– А мне нужно немножко поиграть, бэби.

– Придется немного потерпеть, Фрэнклин.

– Ты хочешь сказать, что тебе нельзя заниматься любовью?

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что ты тоже можешь заразиться, у тебя будет зуд и придется принимать антибиотики. Зачем тебе это?

– Я могу надеть презерватив.

– Нет. Ко мне нельзя прикасаться, пока я не вылечусь.

– Это надолго?

– На две недели.

– О, женщины, – вздохнул он. – Какое счастье, что я мужчина. Вы самые непостижимые создания на земле.

– Возможно, но что бы вы делали без нас?

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что сказала: что бы вы делали без нас?

– Когда ничего не умеют делать, то попусту болтают языком, – бросил он, направляясь к двери.

И что я такого сказала?

Прошло три дня, а о нем не было ни слуху ни духу. Я даже не знала, кому позвонить и как узнать, где он. Но, главное, я так и не поняла, чем провинилась и почему он ушел. Я сходила с ума в прямом смысле слова. Не могла ни есть, ни спать, даже два дня не появлялась в школе. Мне было тяжело видеть ребятишек. Хотела позвонить отцу, но что я ему скажу? Клодетт, Мария и Порция старались приободрить меня, убеждая, что я ни в чем не виновата; у меня не хватало мужества звать их и снова говорить обо всем. Так что пришлось справляться с этим самой. Я лежала, бессмысленно глядя то в потолок, то на свои растения. Может, и лучше, что он ушел. Может, теперь удастся вернуть жизнь в прежнюю колею. Но хороша ли та колея? Зазвонил телефон, я вздрогнула и, вскочив, быстро подняла трубку.

– Прости меня, бэби. Я просто хочу сказать тебе, что чувствую себя виноватым, – услышала я голос Фрэнклина. Он тяжело дышал. – Но почему ты мне не сказала?

– Что не сказала?

– Но, милая, я же не такой идиот! Я ведь знаю твои сроки. Кто же массирует твой животик и спину раз в месяц, когда у тебя начинается, а? А ведь в этом месяце у тебя ничего не было, и вдруг здрасте-пожалуйста, эта инфекция! Почему ты мне не сказала?

– Побоялась.

– Чего? Чего побоялась?

– Что ты попросишь оставить его.

– Так ты не хотела от меня ребенка?

– Ну что ты несешь, Фрэнклин? Конечно, хотела, но посмотри на это серьезно. Можем мы сейчас заводить ребенка?

– Разве в этом дело? Мы же должны были хотя бы все обсудить вместе, разве не так?

– Так.

Он молчал, я смутно слышала какие-то звуки, похожие на радио.

– Фрэнклин, ты где?

– В бруклинском госпитале. Со мной на работе произошел несчастный случай, и я порезал подбородок. Мне должны зашить рану, но эти засранцы не спешат. Я, чего доброго, истеку кровью, пока они займутся мной. Будь я белым, мне бы уж давно все сделали и я бы уже пришел домой. Ладно. Я люблю тебя, бэби.

– Ты в порядке? Я тоже люблю тебя. Честное слово, я сделала это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я вообще не хотела этого, но решила, что у меня нет выхода. Прости, Фрэнклин. И не уезжай, пожалуйста. Жди меня. Я выхожу.

Я никак не могла найти кошелек. Наконец, как в полусне, я заперла дверь и вышла в темноту, с трудом передвигая ноги. В приемном покое я увидела Фрэнклина, который сидел, откинув голову на стену. Казалось, он не спал и не брился неделю. Рубашка была залита кровью, он прижимал к подбородку платок. От него разило спиртным.

– С тобой все в порядке? – спросила я, пристально глядя на него.

– Ничего страшного, не беспокойся. А ты как?

– Да я-то в порядке. Дай-ка я посмотрю, Фрэнклин.

– Да ничего особенного, обычная царапина. – Он так и не отнимал платка от подбородка.

Я пошла в регистратуру.

– Скажите, мисс, почему так долго нет врача? Мой муж истекает кровью. Это же „скорая помощь"! – Я ушам своим не поверила, назвав Фрэнклина мужем, но скажите, пожалуйста, как еще мне его называть?

– Его сейчас вызовут. Так вы его жена?

– Ну что-то вроде, – ответила я.

– Что это значит? Так вы жена или нет?

– Нет.

– Тогда подождите его здесь.

– Успокойся, бэби, – сказал Фрэнклин. – Все будет в порядке. – И он исчез за белой дверью.

Мне казалось, что я жду его целую вечность, а в голове вертелась только одна мысль: что он мне скажет, когда мы приедем домой. От этой мысли мне было не по себе. Хорошо бы нам обоим сделать вид, будто ничего не произошло, и жить, как прежде. Когда он наконец вышел, даже из-под бинтов было видно, как распух у него подбородок.

– Фрэнклин, сколько же швов тебе наложили?

– Немного.

– Ну ладно, пошли домой.

– Ты хочешь сказать, что у меня есть дом?

Я молча посмотрела ему в глаза, положила его длинную руку себе на плечо и обняла его. Мы шли медленно, и я чувствовала, что он всей тяжестью навалился на меня. Я не возражала.

10

Когда я открыл ключом дверь и с треском ее распахнул, то услышал, как Зора напевает песенку Билли Холидея:

 
Я бы хотела забыть тебя,
Но ты здесь рядом.
Мы встретились, когда любовь моя прошла,
И каждый день я говорю тебе:
Что нового, боль сердца моего?
 

Я понял намек.

Пять дней я пил не просыхая, чтобы забыть о проклятой больнице. А потом три дня таскал прогнившие балки, кирпич и всякий мусор, расчищая место для будущего парка. Сейчас от меня несет, как из помойки, потому что я только что закончил раскапывать старую канализацию, где ковырялся в диком холоде с крысами. И вот я прихожу сюда и что же слышу? Эту песню. Меня так и подмывало скинуть все эти вонючие тряпки и сунуть ей под нос: пусть знает, что такое „боль сердца моего". Нюхни-ка, чем пахнет любовь. Ты распеваешь песенки о разочаровании, дорогуша, а я стою по уши в дерьме день-деньской. Я бы все это и выложил ей, если бы гордость меня не удержала.

Я пытался стянуть ботинки, но внутрь набилась полузамерзшая грязь; и они никак не слезали. Пришлось снять перчатки и стаскивать их руками. Из-под ногтей сочилась кровь, лед на усах таял, и капли стекали мне на губу. А она, черт побери, напевает про боль своего сердца! Нет, только подумайте!

Когда я наконец стащил с себя промокшую одежду, Зора перестала петь. Первое, что бросилось мне в глаза, когда она вышла из комнаты, это ее новая прическа. На голове у нее теперь множество тонко сплетенных косичек. Но я не сказал ни слова, а просто уставился на нее. Не то чтобы мне не нравилась такая прическа, но меня уязвило, что она ни словом не обмолвилась о своих планах.

– Тебе нравится? – спросила она, вертясь на месте, чтобы я получше ее рассмотрел.

– Я не знал, что ты собираешься делать новую прическу.

– Я хотела сделать тебе сюрприз, Фрэнклин.

– Ну что ж, сюрприз так сюрприз.

– Тебе что, не нравится?

– Да нет, хорошо.

– Хорошо? Я истратила восемьдесят долларов, просидела семь часов, и все, что ты можешь сказать – это „хорошо"?

Когда я услышал про восемьдесят долларов, меня словно ошпарило. Я с трудом выжимаю пятьдесят шесть долларов, вкалывая целый день, а она швыряет восемьдесят на какие-то дурацкие косички!

– Разве ты сегодня не ходила в школу?

– Сегодня же День ветеранов.

Говорить не хотелось. У нее еще хватило терпения удлинить каждую косичку, и вся прическа стала длиннее. О, женщины, женщины! Этих косичек было не меньше двухсот, но мало того, на кончике каждой болталась блестящая бусинка. На самом деле это очень красиво, но мне не хотелось выказывать одобрения. Я пошел принять душ. Из ванной я услышал, как она опять запела эту чертову песню.

– Ты что такая печальная?

– С чего ты это взял?

– Потому что ты поешь такую грустную песню.

– По-моему, она не такая печальная, Фрэнклин. Разве чуть-чуть.

– Что сегодня на обед?

– Остатки спагетти.

Зазвонил телефон, и Зора сняла трубку. Мне никто не звонил, а если я снимал трубку, мне казалось, что я ее секретарь. Всегда звонила одна из ее глупых подружек, а так как говорить мне с ними было не о чем, я просто не подходил к телефону.

– Привет, дорогая. Нет. Я убегаю через несколько минут. На урок пения. В восемь? Где? Но, Порция, я только на часок, не больше. Мне завтра рано вставать. Мои ученики разучивают песню на Рождество. Почему ты так думаешь? О'кэй, о'кэй! Нет, нет, не задерживай меня – я не могу опаздывать. До скорого!

Она положила трубку и надела пальто.

– Фрэнклин, я сегодня немного задержусь.

– Почему? Ты куда-нибудь собираешься? – Я, конечно, слышал каждое ее слово, но мне не хотелось, чтобы она думала, будто я подслушиваю. У этой чертовой Порции на уме, кажется, одни мужики. И чего Зора якшается с ней? Для меня это непостижимо.

– Порция приглашает меня пойти с ней после школы в какой-то новый клуб. Я вернусь часам к десяти.

– Если бы у твоих подружек были мужики, они бы не вытаскивали тебя постоянно из дома.

– Что это значит?

– Только то, что я сказал. Ты ведь не одна, а все они, кроме Клодетт, одни. И каждый раз, как я здесь, они звонят и куда-нибудь зовут тебя.

– Ну так что же? Что в этом плохого? Это же мои подруги, Фрэнклин, да и видимся мы теперь не так часто.

– Думаешь, они бы так названивали тебе, если бы у них кто-то был? Вся штука в том, что они одиноки, а потому и любят компанию. Ручаюсь, что они у тебя все выведывают. Зарабатываю ли я деньги, и как со мной в постели.

– Фрэнклин!

– Что ты все Фрэнклин да Фрэнклин. Знаю я этих баб. Готов поспорить на двести долларов, что Порции известна длина моего члена. Разве я не прав?

– Не прав.

– Рассказывай, дорогая! Разве ты так же одинока, как она?

– Ну, пожалуйста, Фрэнклин, хватит. Я встречаюсь с ней, чтобы выпить.

– И я должен этому верить?

– Знаешь, Фрэнклин, ты очень изменился. Я заметила, что каждый раз, когда я собираюсь куда-нибудь без тебя, ты начинаешь дуться. Зачем столько шума из-за такой ерунды? Давай оставим это. Я побежала. Пока!

– Это ты изменилась, Зора. Сначала даже я не мог выманить тебя из дома. А теперь стоит кому-нибудь позвать тебя, особенно без меня, ты готова бежать сломя голову.

– Когда я приглашаю тебя пойти со мной, ты всегда отказываешься, а кроме того, мне иногда хочется побыть одной или с подругами. Ты же их терпеть не можешь, признайся, ведь правда?

– Ну, не то чтоб я их терпеть не мог, я их не настолько уж знаю. Но я твердо уверен, что если женщина одинока, а у ее подруги есть мужчина, она этого вынести не может. Ты просто слепа и не видишь, чего они хотят.

– Чего же?

– Рассорить нас.

– У тебя слишком разыгралось воображение, – бросила Зора и автоматически чмокнула меня в щеку. Она даже не попрощалась.

„Ну и катись", – подумал я.

Как же включить эту сучью духовку, чтобы подогреть спагетти? А черт ее знает! Я смотрел „Колесо чудес" и выиграл подряд поездку на Гаваи, набор дачной мебели и новый стерео. И тут почуял запах горелого. Я вскочил и бросился на кухню; отдирая подгоревшие макароны, я пропустил самое главное – круг призеров. А я хотел еще выиграть машину, пусть даже „олдсмобиль".

Мне нужно было выпить, но я решил не делать этого. Слишком уж много я пил последние полгода, а в алкаша превращаться неохота. К тому же с лета я прибавил несколько килограммов, а с Зориной готовкой согнать будет не так легко. Пара глотков, правда, не помешала бы. Выпивка взбадривает. Я налил в стакан подозрительный сок, который Зора покупает в магазине здорового питания; как ни странно, на вкус он был неплох.

По телевизору ничего интересного не было. Пошарив по полкам, я наткнулся на книжонку под названием „Трагическая магия". Пробежав несколько страниц, я понял: это то, что надо. Каждая фраза била, как ток. Такого я еще не читал. И этот парень, Весли Браун, конечно, наш брат, черный, писать умеет. Я пошел с книгой в спальню и лег поперек кровати. Еще двадцать страниц, и я с головой ушел в чтение. Герой предпочел сесть в тюрьму, чтобы не воевать во Вьетнаме. Да, это свой человек. Зора молодчина, у нее есть приличные книжки. Интересно, читала ли ее она сама или книжка просто пылилась на полке?

Я добрался уже до сто шестой страницы, когда, бросив взгляд на часы, увидел, что уже без четверти одиннадцать. Что за черт, куда она запропастилась? Она же сказала, что придет к десяти. Надеюсь, ничего не случилось. Но она с этой задницей Порцией, так что ничего не попишешь. Я прочел еще несколько страниц, но уже не мог сосредоточиться. В половине двенадцатого я, кажется, отключился.

Я проснулся, почувствовав, как Зора залезает в постель, но сделал вид, что просто ворочаюсь во сне. Незаметно посмотрев на часы, я увидел, что уже около часа ночи!

– Так ты все же решила явиться домой? Что случилось? Ты заблудилась или кого-нибудь встретила?

– О, Фрэнклин, пожалуйста! Была такая отличная музыка, я танцевала до упаду. Я даже не догадалась посмотреть на часы.

– В следующий раз посмотри.

– Слушай, я и не подумала, что ты учинишь мне допрос с пристрастием. Серьезно! Ревновать – одно дело, а ждать, чтобы устроить скандал, – совсем другое.

– Никто не скандалит, и я вовсе не ревную.

– Так о чем речь? Ты что, ввел комендантский час?

– Я ничего такого не говорил. Это ведь ты сказала, что вернешься к десяти, а сейчас уж точно не десять.

– Фрэнклин, я уже не маленькая!

– Конечно, но я же черт знает как волновался из-за тебя. Могло же что-нибудь стрястись.

– Ну, ладно, ладно. Ничего же не случилось. Следущий раз, если задержусь, позвоню. Хватит об этом. Я устала.

– Не сомневаюсь, что устала, – я подвинулся вплотную к стене. Зора и не попыталась приблизиться ко мне, не протянула руку, не обняла меня. Черт побери, уж не познакомилась ли она с кем-то?

Дарлин позвонила мне за день до Дня Благодарения. Она наверное узнала телефон Зоры в справочном бюро, потому что я ей не давал его.

– Ты собираешься? – спросила она.

– А ты?

– Поеду, если поедешь ты, одна ни за что.

– Да брось ты!

– Ты привезешь Зору?

– Да.

– Ну, тогда до завтра. Но они могут что-нибудь выкинуть, Фрэнклин.

– Ладно, пока.

Зора была явно возбуждена из-за предстоящей поездки к моим старикам. Когда мы садились на паром, я предупредил ее:

– Не надейся, что развлечешься, как только тебе надоест, мигни мне, и мы свалим.

– Но, Фрэнклин, будь снисходительнее к родителям. Ты с ними прямо на ножах. Разве так можно! Да ты же не единственный, кому не нравится, как его воспитывали. Тебе же тридцать два года! Даже если ты считаешь, что они в чем-то не правы, неужели до сих пор не можешь простить их?

– Да брось ты! – сказал я.

Ей и невдомек, каково всю жизнь чувствовать, что твоя мать никогда тебя не любила и обращалась с тобой, как с последним дерьмом, а твой папаша натуральная размазня.

– Фрэнклин!

– Что?

– Окажи мне услугу.

– Какую?

– Будь умницей!

– Ты очень красива, – сказал я.

– Спасибо, Фрэнклин. Видно, что я нервничаю?

– Да нет, и с какой стати тебе нервничать?

Мне придется держать себя в руках. Сегодня праздник, и пусть все пройдет хорошо. Зора выглядела сногсшибательно. Аж дрожь берет! Я был готов ее с потрохами съесть. А эти ее косички, свисающие по обе стороны щек, просто хрен знает что! Она надела пуховый оранжевый джемпер с вырезом на груди, но не вызывающим; так что у мамаши не будет повода перешептываться с Кристин. Губная помада у нее в тон свитеру. А вот юбкой она точно хотела мне угодить: я все время говорю, что вижу ее ноги только в постели. Словом, я был горд, что она со мной.

Моя сестра Кристин со своим мужем-недоумком Джесси или Джезусом, как там бишь его, уже приехали. Их огромный фургон стоял в проезде за „олдсмобилем" отца. Зора повисла у меня на руке, когда я постучал в дверь. Никто не открыл, и мы вошли. Мальчишки Кристин сидели на залитой солнцем веранде и смотрели окончание парада, а телевизор орал так, что они не слышали моего приветствия. За обеденным столом в гостиной сидела Дарлин; похоже, она провела здесь целый день, потому что уже явно накачалась.

Из кладовки вышел отец со стаканом в руке. Он был, как всегда, в ковбойке и брюках цвета хаки. Мать и Кристин возились на кухне. В доме пахло вкусной едой. Что-что, а по части готовки моей матери нет равных, это я признаю.

– С Днем Благодарения, – сказал я, но никто мне не ответил.

– Так это вы та самая Зора, о которой я столько слышала? – спросила Дарлин.

– Привет! – сказала Зора. – А вы, должно быть, Дарлин.

– Как это вы догадались? – усмехнулась Дарлин.

– А я Феликс, дорогая, – очень рад вас видеть. Присаживайтесь. – Отец протянул Зоре руку.

– Очень рада вас видеть, мистер Свифт, – Зора бросила на меня лукавый взгляд.

– Зови меня Феликс, милая. У нас все попросту. Чувствуй себя как дома.

Зора села за стол, а мать с Кристин вышли из кухни в фартуках. Мать вытирала руки о фартук и смотрела на Зору так, словно без очков ничего не видит. Никаких очков у нее в помине не было.

– Ну, – со вздохом произнесла она.

– Добрый день, миссис Свифт, – сказала Зора, и я заметил, что она волнуется.

– Зовите меня Джерри, если хотите.

– А я Кристин, Зора. Рада тебя видеть. – Кристин окинула ее покровительственным взглядом и улыбнулась. Приведи я домой шлюху, она вела бы себя точно так же.

– Выпьете чего-нибудь? – предложила мать, и брови ее поползли вверх: ей не терпелось узнать, не поддает ли Зора. Каждого, кто выпивает хоть каплю, она считает алкашом.

– Стаканчик воды или содовой, если можно.

– Дарлин, что ты расселась, предложи девушке выпить. – Мать повернулась к Зоре. – Я слышала, что вы певица и преподаете музыку. Это правда?

– Я действительно преподаю, но и сама занимаюсь с учителем пения, так что пока я еще не певица.

– Мда!

– Я много слышала о вас, миссис Свифт, приятно наконец познакомиться с вами.

– Представляю, что Фрэнклин наговорил вам. – И мать пошла на кухню. – Я же просила вас называть меня Джерри, – бросила она.

Отец позвал меня на залитую солнцем веранду: парад кончился, и должен был начаться футбольный матч. Кристинин муж уже сидел там. Вместо приветствия он что-то буркнул.

– Она очень мила, – заметил отец.

– Спасибо. Ты прав.

К середине первого тайма пот с меня тек ручьями, потому что чертов синтетический чехол на диване жег меня даже сквозь рубашку. Мать все в доме накрыла этой дрянью, так было всегда, сколько я себя помню, и никому, кроме нее и отца, не позволялось притрагиваться к этим чехлам. Даже цветы здесь были искусственные.

– Наливай себе, сынок.

– Сейчас.

Со своего места я видел Кристин и мать, они копошились на кухне, как пчелы. Дарлин склонилась над столом, а Зора устроилась напротив нее. Они о чем-то разговаривали, и я слышал их смех. Я взглянул на Кристининого придурка, он был какой-то смурной. Он такой же зануда, как и Кристин. Клянусь, они – два сапога пара. Идеальная чета! Он вкалывает на двух работах – на какой-то фабрике в Лонг-Айленде и механиком где-то еще. Он готов ублажать любые прихоти моей сестрицы. Кристи захотелось новый дом – Кристи его получила. Кристи захотелось новую машину – раз-два и у нее новая машина, да не машина – машинища, огромный фургон. Она всегда получала все, что хотела, еще когда жила дома; выйдя за этого желтого хмыря, она сохранила свои привычки. Я глянул на экран, а потом снова посмотрел, что происходит в столовой. Мать и Кристин уже сидели за столом.

– Знаете, – услышал я голос Зоры, – у вас такая прекрасная семья, когда вы все вместе.

– Спасибо, дорогая, – послышался голос матери. Начинает она всегда неплохо, но никогда не угадаешь, что за этим последует. Будет настоящее чудо, если она весь день продержится и не устроит никакой пакости.

– Смотри! – закричал отец. – Да веди же мяч!

Я снова переключился на игру. Челюсть у придурка отвисла, изо рта стекала слюна, и он храпел, как паровоз.

– Пап, толкни его!

– Да он устал, прямо с работы приехал. Не спал всю ночь.

Я поднялся и встряхнул его. Он хрюкнул, закрыл пасть и перестал храпеть. Я пошел в столовую, налил себе виски и вернулся на веранду. Мальчишки на переднем дворе гоняли резиновый мяч.

– У вас с Фрэнклином были бы замечательные дети, – услышал я голос Дарлин и покосился на Зору: она не дрогнула.

– У нас слишком много других планов, нам пока не до детей.

– Каких планов? – спросила Дарлин, положив голову на ладони.

– Ну, Фрэнклин в январе собирается вернуться в школу.

– Фрэнклин? В школу? Да ни за что не поверю, – отозвалась моя мать.

– Это правда, – как бы защищая меня, проговорила Зора. – Фрэнклин хочет начать свое дело, а я надеюсь заключить контракт на грампластинку, так что, как видите, нам пока не до детей. К тому же надо сначала пожениться.

– Хотелось бы надеяться, – проговорила мать.

– А ты как, Дарлин?

Сестра не отрывала глаз от пластиковой скатерти.

– Не хочу я никаких детей.

– Не хочешь?

– Нет.

– А почему, если не секрет?

Моя мать стрельнула глазами в сторону Дарлин.

– Я никогда не хотела. Даже представить себя не могу матерью. У меня куча планов, но дети туда не вписываются.

Это не совсем так: у Дарлин не могло быть детей. Когда она училась в школе, ее кто-то трахал, но дома об этом узнали случайно. Как-то приходит она домой и жалуется на боли. Оказывается, у нее кровотечение. Когда мать узнала, в чем дело, она только сказала:

– Сама разбирайся с этим.

– Но, мам, а если бы я сохранила ребенка?

– Не знаю. Но нельзя было ходить к мяснику, который едва не убил тебя.

Им пришлось немедленно отвезти Дарлин в больницу. А через несколько дней я узнал, что у бедняги все вырезали. Но и тогда мать не проявила ни капли сочувствия.

– Ну, теперь-то ты, полагаю, довольна? – только и сказала она Дарлин, когда ту привезли домой.

– Эй, Зора, – крикнул отец, – иди к нам. Давай выпьем за День Благодарения.

– Она не пьет, папа.

– О'кэй, – сказала Зора, появляясь на пороге.

Матерь Божья! Что я вижу? Когда это она успела так набраться? Я еще ни разу не видел, чтобы она пила что-нибудь крепче содовой. На это стоит посмотреть!

– Я тоже выпью с вами, – присоединилась Дарлин.

– Похоже, что с тебя хватит, – заметил я.

– Тебя никто не спрашивает, балбес, так что не лезь.

Дарлин налила себе и Зоре по большому бокалу. Зора вышла со своим на веранду. Я смотрел на нее во все глаза, а она меня будто не замечала. Она отхлебнула виски. Нос у нее вытянулся, глаза остекленели. Черт возьми, что это она пытается доказать?

– Слушай, я буду рад подвезти вас попозже, а не то ночуйте здесь, места полно, – сказал отец.

– Нам завтра рано вставать, но можешь подвезти нас до парома.

В этот момент он заорал во всю глотку: нападающего уделали у самых ворот; придурок даже не шелохнулся. Ребятишки носились вокруг дома; я постоял, потом подошел к искусственному камину. Там стояли фотографии четырех Кристининых ребятишек – от грудного возраста до сегодняшнего дня. Интересно, а где же фотографии моих детей?

– Джерри, как там с обедом? – крикнул отец.

Первый тайм подходил к концу; придурок по-прежнему дрыхнул.

– Мы уже накрываем на стол, Феликс.

Зора поднялась и пошла в столовую со своим недопитым стаканом. Она предложила помочь, но мать сказала, что ничего не нужно. Игра накалялась, но я сел за стол, потому что Кристин и Зора завели разговор, в котором мне хотелось принять участие. Дарлин сидела молча с отсутствующим видом; кто знает, слышит ли она хоть что-нибудь. Зора не говорила, а трещала; такого я никогда не слышал.

– Я бы хотела, чтобы черные перестали наконец беспрерывно ныть и валить все на белых. – Зора отхлебнула глоток. – Я хочу сказать, что сейчас у нас гораздо больше возможностей, чем раньше. Но мы ужасно любим сентиментальничать.

Я отлично понимал, что Кристин даже не слыхивала такого мудреного слова. Я-то его знал. А почему я не принял этого на свой счет, даже сказать не могу. Вообще-то доля правды в этом была. Я никогда еще не слышал таких высказываний Зоры, но решил не вмешиваться, а просто послушать. Кстати, я заметил: каждый раз, ставя что-нибудь на стол, мать подозрительно поглядывала на Зору.

– Но я никого не знаю с дипломом колледжа, – сказала Кристин.

– Знаешь, – бросила Зора, допивая виски, – мне бы хотелось, чтобы мы нашли в себе мужество осуществить наши мечты. Уж слишком многие из нас зациклились на том, чего у нас нет и быть не может. А сколько энергии уходит на жалость к себе! Вот если бы эту энергию направить на что-то дельное… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кристин только кивнула, пытаясь постичь смысл Зориных слов.

– Чтобы идти вперед, нужен настоящий план.

Мать внесла большую миску с пюре. Она поджала губы и, отправляясь на кухню, покачивала головой. Кристин и Дарлин будто не замечали ее.

– Что ты называешь настоящим планом? – спросила Дарлин. Она явно очнулась.

– Ты знаешь, как готовят строительные чертежи, план здания. Мы должны осмыслить и спланировать то, что хотим сделать, и приступить к исполнению. По-моему, многие из нас отступают, не видя немедленных результатов. Но, как сказал Конфуций, „все длится дольше, чем думаешь".

– Кто? – спросила Кристин.

Мать с ошалелым видом стояла у стола, прижав ладони к губам. Она тяжело вздохнула и предложила:

– Может, теперь сядем за стол?

Стол был заставлен большими деревянными мисками и блюдами с едой.

То, что говорила Зора, было вполне резонно, и я сам был не прочь задать ей несколько вопросов. Но мне не хотелось, чтобы они подумали, будто раньше мы с ней не говорили на эти темы. Поэтому я промолчал.

Все уселись за стол, отец произнес благодарственную молитву и предложил всем наполнить стаканы. Я взглянул на Зору; похоже, она даже не помнит, что я здесь.

– Только половину, мне уже достаточно.

– Так ты хочешь сказать, что, по-твоему, положение черных сегодня не связано с расизмом? – спросил я. Говоря эту чушь, я улыбался, да и Зора одарила меня своей потрясающей улыбкой. Я готов был проглотить эти оранжевые губки.

– Я этого не говорила, Фрэнклин. Я только хочу сказать, что нельзя вечно за все винить белых. Конечно, многие из нас – жертвы, но, думается, в наших жизненных неудачах повинны и наши родители.

Мать так провела ножом по тарелке, что меня передернуло. Она в упор посмотрела на Зору и отправила вилку с едой в рот. Похоже, ей хотелось что-то сказать, но она кипела негодованием. Зора задела ее больное место.