Текст книги "Дела житейские"

Автор книги: Терри Макмиллан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

– Леди и джентльмены, мальчики и девочки, мальчики и мальчики, девочки и девочки. Сегодня „Импрув" горд и счастлив пригласить вас прямо с улиц нашего разлюбезного, самого что ни на есть нижнего Манхэттена, лицезреть на этой сцене мисс Марию Сван, самую замечательную даму. Похлопайте ей от души одной рукой, двумя руками, нет – тремя руками!

Все смеялись и хлопали; на сцену вышла Мария. Я ее с трудом узнала. Мария – привлекательная девушка под метр восемьдесят, тоненькая и стройная мне на зависть, с веснушками и огненно-рыжими волосами, превратилась в отвратительную седую старуху в домашнем халате и шлепанцах. Чулки спустились, в руке была палка.

– Приветствую всех, – обратилась она к залу.

Все радостно заорали. Старуха уселась в старое кресло и попыталась положить ногу на ногу. Ей это никак не удавалось.

– Всегда одно и то же, – пробормотала она. – Джейк, бывало, любил, когда у меня не получалось. Может, только потому он так долго прожил со мной, помилуй его Господь! Он давным-давно преставился. Уж как я благодарна Богу! Вы спросите, зачем я все эти годы пыталась научиться класть ногу на ногу? – Публика одобрительно зашумела. – Когда этот бедолага видел, что ноги у меня раздвинуты, он тут же бросался на поиски сокровища, а найдя его, становился сам не свой. Конечно, с его восьмью или десятью сантиметрами делать там было особенно нечего, но Джейк находил чем заняться и вкалывал так, словно у него двадцатипятисантиметровый отбойный молоток. Бедный Джейк! Бедная я! К тому моменту, когда он кончал, у меня было такое чувство, будто по мне проскакал табун лошадей. Чтобы сдюжить все эти годы, я представляла себе, что он – Кларк Гейбл. Помню, как-то ночью я расчувствовалась и стала кричать: „Кларк! Кларк! Кларк!" А Джейк спрашивает: „Кто?" Я тут же переключилась и завопила: „Джейк! Джейк! Джейк!" Спасибо, скажу я вам, что времена изменились, а то, доведись мне узнать, какой ничтожный был у него инструмент и как он надрывался, работая, я бы ни за какие коврижки не вышла за него. А теперь уж мне и не пристроить свое сокровище. Ну скажите, кто из вас, молодые люди, хотел бы семидесятилетнюю пусси? Знаю, что не хотите, да и я не хочу, чтоб меня чмокал семидесятилетний пердун. Благодарение Богу, мы умеем мечтать, и признаюсь вам по секрету: Кларк ни капли не постарел.

Публика от души смеялась. Даже Фрэнклин покатывался от смеха. Мария переходила от одного к другому, и мы прямо надрывались от хохота, у меня даже живот заболел. Фрэнклин не допил свой первый стаканчик.

– Ну как? – спросила я Фрэнклина.

– Очень забавно, – ответил он.

Увидев нас за столиком, Мария подсела к нам.

– Я даже не надеялась, что ты придешь, – сказала она, глядя при этом на Фрэнклина. – А вы и вправду чертовски симпатичный. Не хотите зайти ко мне сегодня? Я покажу тебе, Зора, кое-что, о чем ты и не мечтала. Ну как? – И она склонилась над столом, облизывая губы. Видно было, что она сдерживает смех. Груди у нее выступали из трико, и Фрэнклин хоть и старался не смотреть, но смотрел.

Он вовсю хохотал. Несмотря на очень темный цвет его кожи, видно было, что он покраснел. Мы еще немного поболтали, и Мария пообещала забежать к нам выпить за Новый год. По дороге домой Фрэнклин сказал:

– А она мне понравилась.

Впервые с тех пор, как мы были вместе, я почувствовала укол ревности. Ну не смешно ли?

Мы приехали в аэропорт, чтобы лететь к родителям, а я была вне себя. Фрэнклин пил целый день. Мне, мягко говоря, не хотелось, чтобы от него несло, когда нас встретит папа. Маргерит волновала меня меньше.

– Ты бы не мог сбавить темп? – спросила я.

– Мне страшно, бэби.

– Чего? Папа не кусается.

– Боюсь лететь.

– Что? Я серьезно, Фрэнклин!

– И я серьезно. Я один раз в жизни летал на самолете и чуть полные штаны не наложил.

– А как же ты летал в Пуэрто-Рико?

– Какое там Пуэрто-Рико! Да это я заливал, хотел тебе понравиться. В армии мне один раз пришлось лететь, но я так нализался, что ни черта не помню.

– Ну и дела, – вздохнула я. – Потеха да и только!

Но когда самолет оторвался от земли, на Фрэнклина было жалко смотреть. Он прижался ко мне и вскоре вырубился. Захотев в туалет, я не могла разбудить его.

– Фрэнклин, проснись!

Он не отозвался, но всей тяжестью навалился на меня. Мне было не выбраться. Когда самолет пошел на посадку, я думала, что лопну. Он так и сидел, привалившись ко мне, а когда наконец продрал глаза, они были краснее его свитера, а несло от него, как из бочки.

– Быстро приводи себя в порядок, – скомандовала я, сунув ему в рот „Тик-так".

– Что, уже?

Не ответив, я понеслась в туалет.

Папа и Маргерит ждали нас у выхода. Папа еще больше постарел. Волосы стали белые как лунь, но на лице ни морщинки. А у Маргерит волосы еще потемнели. Выглядела она превосходно, хотя осталась такой же грузной; может, поэтому я никогда не могла толком понять, намного ли она выше папы. Сантиметров на десять уж точно.

Папа сгреб меня в объятия, потом отстранил, оглядел с ног до головы и поцеловал в щеку.

– Вы только посмотрите на нее! – воскликнул он.

Маргерит тоже чмокнула меня.

– Девонька, пора тебе перестать поститься, а то совсем растаешь, – сказала она.

– Здравствуй, сынок, – повернулся папа к Фрэнклину и протянул ему руку. – Ну и ручища у тебя, сынок. Ну и ну, Марджи. Он, кажись, за два метра вымахал. Да?

– Ну, за метр восемьдесят будет, – рассмеялся Фрэнклин. – Рад познакомиться с вами.

– Зови меня папой или Харви, как тебе нравится. А это Маргерит, но можешь звать ее Марджи.

– Одно я скажу тебе, Зора, – покачала головой Маргерит, – приваживать их ты, видать, умеешь.

– Это я ее привадил, – возразил Фрэнклин, расплывшись до ушей. Он выглядел почти трезвым.

Дом, показалось мне, стал больше. Он был старый и деревянный, но очень ухоженный. Несколько лет назад папа покрасил его белой краской по настоянию Маргерит. Перед домом был длинный и широкий двор; летом нигде в мире не было лужайки лучше и зеленее. Но сейчас все покрыл снег.

В гостиной сидел дядя Джейк собственной персоной. Увидев нас, он вскочил.

– Дядя Джейк! – завопила я. – Что ты тут делаешь?

Это был мой любимый дядя, единственный папин брат. С детства я помнила его с сигарой во рту. Бывало, он сажал меня на диван и часами рассказывал о блюзе.

– Полегче, полегче, милая. Ты настоящая породистая лошадка, прямо слюнки текут. Кожа да кости, будто тебя по треку гоняли. А это кто? Из нью-йоркских великанов? – покатился он со смеху, притоптывая на месте своими кривыми ногами.

– Дядя Джейк, это Фрэнклин.

– Привет, сынок, хочешь сигару?

– Добрый день, сэр. С удовольствием. – Фрэнклин взял сигару, а я пошла побродить по дому.

Я поднялась в мою бывшую комнату: Маргерит ничего здесь не меняла. Стены были такими же бледно-желтыми, а на кровати все так же паслись стада игрушечных животных. В глаза мне сразу бросился слоник, которого Буки выиграл для меня на ярмарке, когда я была совсем девчонкой. Господи, как летит время! На комоде все так же стояли награды, полученные мною на конкурсах молодых дарований. Нигде не было ни пылинки. Спустившись вниз, я столкнулась с папой, который вносил наши вещи. Маргерит возилась на кухне. Фрэнклин с дядей Джейком сидели на диване.

– Ты любишь блюзы, сынок?

– Люблю, сэр.

– Кого именно?

– Мадди Уотерса, Кинга, Боби Бленда… ну и других…

– Рад слышать. А вот послушай. Знаешь, кто это такой?

Дядя Джейк поставил Слима Гриера и откинулся на спинку дивана.

– Что будешь пить, сынок? – спросил папа.

– Ничего, па. То есть папа.

– Можешь звать меня и па, мне все равно. Так ты вообще не пьешь? Брось, сегодня же Рождество.

– Я уже малость перебрал по дороге сюда.

– Что, головка болит?

– Мягко сказано. Чашечка кофе не помешает.

– Марджи! – крикнул папа. – Поставь, милая, кофейник!

– Ну, а слыхал ли ты Лемона Джеферсона или Джона Харта?

– Боюсь, нет.

– Ну, а Сан Хауса или Альберта Кинга?

– Нет, сэр.

– Так, так, приятель, я тебя малость образую, пока ты здесь. Черные должны знать о блюзе все.

Фрэнклин засмеялся. Я включила лампочки на елке. Боже мой, как же хорошо быть дома!

– Зора, – позвала меня Маргерит, и я пошла на кухню. Она, должно быть, все приготовила заранее, потому что множество горшков, кастрюль и сковородок стояло на плите.

– Ну как ты здесь живешь, Маргерит?

– Да ничего. Ты голодна?

– Немного. Что у тебя тут?

– Тушеные овощи, ветчина, хлебцы, макароны с сыром, батат и картофельный салат в холодильнике. Меня беспокоит твой отец. Его доконал артрит. У него постоянные боли, а он делает вид, что ничего такого нет. Тебе надо поговорить с ним, дорогая.

– Что я могу ему сказать?

– Но это же твойотец. Придумай что-нибудь.

– Он был у врача?

– Был, да не у того. Врач дал ему таблетки от боли, а они действуют на него как снотворное.

– Я попробую поговорить с ним. Можно отрезать кусочек ветчины?

– Ради Бога, милая. Ну, как твое пение? Большие успехи?

– Не сказала бы. Я беру уроки, а к апрелю мой учитель поможет мне подготовить пробную запись.

– Что это такое – пробная запись?

– Ну, это записи с моим исполнением известных песен и моих собственных. Я пошлю их продюсерам и, если им понравится, может быть, заключу с ними контракт на грампластинку.

– Ах, вот как! Похоже, что-то сдвинулось с места. Только не слишком обольщайся.

– Ты говоришь, как отец.

– Я его половина, дорогая.

– А где тетя Люсиль?

– Дома. Она застукала Джейка с какой-то шлюхой в мотеле и, конечно, выставила его. А куда ему податься, как не к нам?

– Он все такой же?

– Ты же видишь: он здесь. – Маргерит поставила на поднос кофейник и пошла в гостиную.

Мы слушали, как дядя Джейк говорил о блюзах. Через час сели обедать. К одиннадцати мы с Фрэнклином стали клевать носом и отправились спать. Маргерит пошла нас проводить.

– Твоя комната, Фрэнклин, здесь, внизу. – Она открыла дверь комнаты для гостей, а Фрэнклин обернулся и подмигнул мне.

– Спокойной ночи, бэби, – кивнул он мне и, улыбнувшись, спросил у Маргерит: – Можно поцеловать ее на ночь?

– Это ваше дело. Если бы вы были женаты, я поместила бы вас в одну комнату. Может, когда приедете в следующий раз, так оно и будет. А вы как думаете?

– Мы как раз бьемся над этой проблемой, – ответил Фрэнклин.

Маргерит пожелала нам спокойной ночи и пошла в свою спальню. Фрэнклин поцеловал меня и уже собрался идти в свою комнату, как появился отец. Фрэнклин не заметил его.

– Ты куда это, сынок?

– Спать, папа.

– А почему ты не спишь в Зориной комнате?

– Миссис Марджи не велела мне спать там.

– Она всегда была малость старомодной. Где ты спишь у себя дома, а?

– С Зорой.

– Ну так спи с ней и здесь. Черт побери, нынче восьмидесятые годы, а вы уже не дети. – И папа хлопнул себя по ляжкам. Это его любимый жест. – Ума не приложу, о чем Маргерит думает. Ну, спокойной ночи. Выспитесь как следует.

Фрэнклин пожал плечами и пошел в мою комнату.

– Спокойной ночи, папа.

– Покой сейчас – то, что вам надо, – подмигнул Фрэнклину папа, закрывая дверь в свою комнату.

Фрэнклин хотел заняться любовью, но я отказалась: комната папы и Маргерит была рядом, а я обычно громко кричу. Фрэнклин, впрочем, тоже. Словом, я чувствовала бы себя не слишком свободно и никакого удовольствия не получила бы. Так что я прибегла к другому способу, который располагает Фрэнклина к самым невероятным обещаниям. Правда, он никогда не выполняет их.

Когда я проснулась, Фрэнклина уже не было. Спустившись, я увидела его на крыльце.

– Что ты делаешь? – спросила я. В Толедо было прохладнее, чем в Нью-Йорке, а на нем была только майка и джинсы.

– Да вот, свет чиню.

– Зачем?

– Как зачем? Здесь что-то с проводкой.

– Тебя что, папа попросил?

– Да нет. Просто вижу, что у него руки не доходят до этого. Почему ж не помочь, раз я здесь. Разделаюсь с этим, повешу полки в гараже. Там у задней стены ящик для инструментов будет совсем как новенький, после того как я разберусь с ним. Я отлично себя чувствую, бэби.

Я улыбнулась.

За несколько дней Фрэнклин починил все, что попалось ему на глаза. Они с папой пили, смеялись и играли в покер с Маргерит и дядей Джейком, а я только смотрела на них. Наконец, объявилась тетя Люсиль. Она узнала, что я приехала, но к тому же, думаю, ей стало жалко дядю Джейка. Во всяком случае, она позволила ему вернуться с ней домой. Я пошла в церковь, но Фрэнклин остался дома, потому что не взял с собой свой единственный костюм. Папа остался с ним за компанию. Когда мы вернулись, они уже основательно набрались и разговаривали, как закадычные друзья.

Рождественским утром мы обменялись подарками; под елкой лежали два конверта – для меня и Фрэнклина. Папа подарил каждому из нас по пятьсот долларов. Значит, отцу Фрэнклин пришелся по душе.

– Папа, ты это зря, – сказала я, взяв конверт.

– Мне тоже так кажется, па. Ты и так чересчур щедр, – поддержал меня Фрэнклин.

Папа только попыхивал новенькой трубкой, которую я ему привезла, пуская облака дыма. Ровно в одну минуту первого он объявил, что Рождество наступило, и открыл свои коробки с подарками. Маргерит, всегда поступавшая, как он, открыла свои. И вот она предстала перед нами в новом кимоно.

– Послушай, сынок, – вдруг сказал отец, – это мои деньги, и если я дарю их вам, значит, мне этого хочется. Согласен?

Фрэнклин улыбнулся папе, а папа ответил ему такой улыбкой, что во рту засияла золотая коронка.

– А что ты, Фрэнклин, подаришь Зоре на Рождество? – спросила Маргерит.

– Это не твое дело, – оборвал ее отец.

– Она получит подарок, когда мы вернемся домой, – ответил Фрэнклин.

Папа хлопнул себя по ляжкам и пустил струю дыма.

Маргерит не поехала провожать нас в аэропорт, потому что ей должны были привезти из магазина стиральную машину. На прощание папа посмотрел Фрэнклину в глаза и сказал:

– Смотри за моей дочкой, сынок, прошу тебя. Тебе досталась золотая девочка, не забывай об этом.

– Не забуду, па, поверь.

– Верю.

– А ты не бросай пения, дочка. У тебя все получится: кто ищет – тот найдет. И хорошенько заботься о нем, – указал он на Фрэнклина. – Он славный парень, и я хочу увидеть внучат, похожих на него.

– Постараюсь, папа. А ты что мне обещаешь?

– Что схожу к врачу. У Марджи самый длинный язык в Толедо, не так ли? Ну, с наступающим Новым годом. – Папа поцеловал меня в лоб и попрощался за руку с Фрэнклином.

Только в самолете до меня дошло, что Фрэнклин не выпил ни капли дома, ни разу не зашел в бар, как по дороге в Толедо, и отклонил предложение стюардессы.

– Ну что, тебе понравилось? – спросила я.

– Это был лучший рождественский праздник за много лет, – ответил он, – за много, много лет. Спасибо тебе, милая.

– От души рада это слышать. И тебе, Фрэнклин, спасибо, что поехал со мной.

– Отец у тебя – что надо. Мудрый старик. – Фрэнклин откинулся на спинку кресла и стал смотреть в иллюминатор.

– Почему ты так считаешь?

– Да на это много причин. Мы с ним поговорили как мужчина с мужчиной; я с юности мечтал поговорить так с моим отцом, а с твоим это получилось как-то само собой.

Я тоже откинула спинку кресла и приблизилась к Фрэнклину.

– И что же он сказал тебе?

– Чтобы я ничего не боялся и делал свое дело как мужчина. А то, что меня все время выбрасывают с работы, – это не моя вина. Понимаешь, мне было очень нужно услышать это от другого мужчины. Он рассказал мне, как тяжко ему было начинать, и просил меня верить в удачу и никогда не отступать. Чтоб даже думать об этом не смел, как бы ни было плохо. Мне очень понравился твой отец, Зора, я бы хотел походить на него. Ты устала?

– Немножко.

– Ну тогда положи голову сюда, бэби. – Он подставил мне плечо, обхватил рукой мою шею, а ладонь положил мне на руку.

– Тебе не страшно, Фрэнклин?

– Чего?

– Ничего, – пробормотала я, прижимаясь щекой к его плечу.

12

– Ну так что ты собираешься делать?

– Все что угодно, только не сидеть дома, Фрэнклин.

– Но все билеты на приличные шоу и концерты давно уже распроданы, а я не намерен выбрасывать на ветер семьдесят пять долларов только для того, чтобы идти невесть куда и танцевать – это уж точно.

– А почему бы и не выбросить? Можем же мы позволить себе это один раз в год. Где газета?

– Позвони своим подружкам. Кто-нибудь из них наверняка знает, где приличная вечеринка. Спроси Порцию – она настоящая Рона Баррет, когда дело касается развлечений.

– Ты ведь терпеть не можешь Порцию, не так ли?

– Разве я это говорил?

– Говорить, может, и не говорил, но ты всегда с такой иронией отзываешься о ней.

– Никакой иронии. С чего это ты взяла? Позвони ей, правда!

– Ладно, позвоню. Только сначала просмотрю объявления.

– А ведь Мария хотела заскочить к нам на Новый год.

– Это она просто так сказала, но с ней всегда все не ясно. Да Мария уже давным-давно забыла об этом.

– А ты позвони и напомни.

– Зачем? Ты что, так хочешь ее видеть?

– Просто она симпатичная, так мне во всяком случае кажется. Притом она довольно забавна и к тому же твоя подруга.

– Не думай, что я такая раззява и не заметила, как ты глазел на ее титьки.

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Что за черт?! Попробуй не глазей на них, когда тебе их в нос тычут! Я не привык к тому, чтобы Зора ревновала. Вот здорово! Когда на улице я смотрю на задницу какой-нибудь красотки, Зора, перехватив мой взгляд, ехидно спрашивает:

– Что это ты там рассматриваешь?

А я удивляюсь:

– А что такое? – И иду дальше как ни в чем не бывало.

– Если тебе так хочется, можешь пойти за ней и получить свое. Мне это безразлично.

– О чем это ты, бэби?

Тут она обычно присвистывает и ускоряет шаг. И чего она вяжется? Ни о каких девицах я думать не думаю. Да любого мужика хлебом не корми, дай поглазеть на задницу восемнадцатилетней пташки – особенно если она так обтянута. Это называется похотью, но с чего это бабы взяли, будто если пялишься на них, значит, до смерти хочешь, ума не приложу. Женщина, которую я хочу, идет рядом. А вся эта мура – вроде проверки. Если женщина тебя любит и это задевает ее, не сомневайся: сегодня ночью в постели она выложится и покажет тебе такое, о чем ты и не мечтал. А все это только потому, что ей в башку втемяшилось, будто она должна тебе что-то доказать. Гораздо хуже, когда она на такое не реагирует: тут уж мужику надо смотреть в оба; здесь что-то не так.

– Не глазел я на ее титьки, Зора. Да она всем, кто там был, их показывала! – Тут я рассмеялся. И, к моему удивлению, Зора тоже.

Она наклонилась над кухонной стойкой, просматривая газету, а я зашел сзади и прижал своего маленького к ее соблазнительной круглой попке.

– Фрэнклин, отстань, нечего со мной заигрывать.

– Мне просто до смерти охота почувствовать твое тело, малышка, но если, по-твоему, я должен подождать Марию, то ладно.

Обернувшись, Зора влепила мне пощечину. Не слишком сильную, но все же чувствительную.

– О'кэй. Виноват. Больше не буду. Как насчет партии в скрэбл, когда кончишь?

– Тащи доску. Вот смотри, что-то такое в Савойе, и всего пятьдесят долларов.

– С каждого?

– Еще бы. Но в Савойе здорово. Давай сходим!

– Зора, пятьдесят баксов! Это же грабеж! Позвони Клодетт и всем, кого знаешь. Надо же попробовать найти что-то подешевле.

Зора сняла трубку и набрала номер. Первой она, кажется, позвонила Клодетт, потому что принялась поздравлять ее с рождением ребенка. Ну кому в наше время придет в голову назвать младенца Джорджем? Зора стала выкладывать ей все про занятия вокалом и про свою пробную запись, над которой должна была начать работать, и очень долго трепалась, а я сидел и ждал, когда же она наконец спросит о том, какие сейчас в Нью-Йорке новогодние развлечения. Я даже стал покашливать от нетерпения.

– Ладно, дорогая, мне надо идти, но я обязательно забегу проведать тебя и малыша в ближайшие пару недель. Обещаю! А то приезжай к нам с ним и Шанелью. Она уже совсем большая, должно быть. Да, конечно. О'кэй, целуй малышку Джорджа и счастливого Нового года тебе и Аллену, милая!

– Ты забыла упомянуть еще о Первой Поправке, – вставил я, – значит, никаких вечеринок, да?

– Не гони, Фрэнклин, – откликнулась Зора и стала набирать другой номер.

– Мария, это Зора.

У Марии, видно, был включен автоответчик.

– Знаешь что, дорогая, поднимай-ка свою ленивую задницу и приезжай к нам выпить за Новый год и будь добра, позвони мне, если есть что-нибудь стоящее на завтрашний вечер, куда можно пойти бесплатно. Пока!

– Не можешь поживей, бэби? У меня уже зуд в заднице.

– Полегче, Фрэнклин. Ты же просил меня разузнать, что и где будет завтра, я этим и занимаюсь. Кричать будешь потом, а пока помалкивай.

Словом, она меня отбрила. Я смотрел, как Зора опять набирает номер, уверенный, что на сей раз она звонит Порции. Та, к моему удивлению, оказалась дома. Насколько я понял, Порция собиралась в „Савойю".

– Ты хочешь сказать, дорогуша, что домашние сборища вышли из моды? Что правда, то правда. О'кэй, забито. Правда? Прекрасно. Ну значит, мы уж точно там встретимся. Как его зовут? Ладно, если вы придете раньше нас, займите хороший столик. Да, не беспокойся, мы будем. Пока!

– Чего ты ей мозги пудришь?

– Ты о чем?

– Что мы там будем.

– Слушай, у Порции два лишних билета. Ее знакомые, какая-то пара, в последний момент отказались, так что мы можем туда попасть. Это шикарное местечко, нам не придется палец о палец ударить – идем на все готовенькое, а потому мне совершенно наплевать, сколько придется выложить. Я знаю точно одно – мне не хочется торчать на Новый год дома и играть в скрэбл. Ну, давай, раскладывай.

– Что-то у меня нет настроения. Пожалуй, я лучше своими деревяшками займусь.

– Прекрасно. А мне что прикажешь делать?

– Иди, спой что-нибудь. – Я поднялся, пошел в свой закуток и устроился за верстаком. Я слышал, как она хлопнула дверью своей комнатушки.

Я купил себе бутылку. Нынче канун Нового года, и провались все пропадом. Всю ночь напролет я шлифовал и отделывал кусок дерева, не соображая толком зачем. Все вокруг покрыла древесная пыль, и так я проковырялся до самого утра – пока не прикончил бутылку. Протерев глаза, я пошел на кухню поставить кофейник. Зора скребла, мыла, стирала пыль, елозила шваброй по полу, так что мне тошно стало. Со мной она не разговаривала, до полудня надраивая полы и наводя чистоту в квартире. Я пошел в спальню, лег и стал смотреть футбол. К тому времени она добралась до спальни и сказала мне первые за весь день слова:

– Ну-ка, вставай!

– Знаешь, – отозвался я, – мне, пожалуй, лучше смотаться в бар. Вернусь чуть позже. – Какого черта торчать здесь до ночи и играть в молчанку? Вот ведь эти бабы. Хуже детей, если им что-то не по душе.

– Скатертью дорога!

Это мне подходит. Дорожка проторена. Я принял душ, побрился и надел все чистое. Свой единственный костюмчик и пару лучших ботинок. Спрыснулся ее любимым одеколоном. Зора чуть не упала от такого зрелища. Она меня в костюме отродясь не видала. Честно говоря, не так уж я был раздосадован. Просто мне не понравилось все это: из-за того, видите ли, что ей хочется поплясать, она готова выкинуть пятьдесят долларов. Пятьдесят долларов за танцульки!

И вообще, в гробу я видал этот вшивый Новый год. Весь Нью-Йорк высыпает на улицы. Не город, а муравейник. Такси не поймать, а куда ни зайдешь, ни одной знакомой рожи; стоишь, как дурак, и делаешь вид, что счастлив до обалдения. Подрыгаешь ногами на танцульках, пропустишь стаканчик за сорок-пятьдесят баксов – ведь эти гады на праздник цены взвинтят, хоть стой, хоть падай – и вали домой, выжатый как лимон или настолько затраханный, что уже не потрахаешься…

Когда я уходил, Зора, стоя на коленях, надраивала ванну. Я решил не прощаться.

Мне показалось, будто что-то шмякнулось о дверь с той стороны, едва я ее закрыл, но, может, мне только показалось. У меня была прорва денег, весь я сиял, как новая монетка, и источал аромат парфюмерного магазина, словом, выглядел на миллион долларов. А дома бешеная баба – хрена с два я дам ей испортить себе настроение.

Я направился в „Только на минутку", но черт знает, куда все подевались, – должно быть, ошивались дома и готовились к празднику. Зато была настоящая музыка, несмотря на половину седьмого утра. Усевшись за стойку, я заказал двойного „Джека Дэниэла" и тут почувствовал чью-то руку на плече. Кто-то чмокнул меня в щеку. То, что это не Зора, я знал точно: не ее губы. Сзади стояла Терри.

– Давненько не виделись, – сказал я.

– Кого я вижу? Фрэнки, ты ли это? Тебя не узнать!

– Да и ты как картинка, радость моя. Как ты сюда попала?

– Тебя ищу!

– Ну уж конечно! Что будешь пить?

– Ром с кокой.

Я помахал бармену и заказал ей выпивку. Приятно, что ни говори, вот так запросто угостить знакомую. Терри, как всегда, выглядела на все сто. Мало того, что она обалденно хороша – этакая черная китаяночка, у нее еще губы – закачаешься, ну что твоя Донна Саммер. Стоило мне только увидеть, как она прижала их к краю стакана, и я сразу вспомнил, как хорошо она умеет брать в рот. Ну просто с ума сойти! А еще у нее самые длинные ноги из тех, что когда-либо обхватывали меня. От всех этих мыслей в штанах у меня зашевелилось. Вот только на башке у нее был все тот же гнусный парик.

– Куда это ты запропастился, Фрэнки? Тебя вдруг как ветром сдуло. Так как ее зовут?

– Зора.

– Ах, вот оно что! И где же она?

– Дома.

– Что ж она делает дома в канун Нового года?

Я уставился на ее задницу. Этих визжащих ноток в ее голосе что-то не слышно, а может, мне только кажется, черт его знает.

– Прибирается.

– Обалдеть можно! – Она запустила пальцы в свой мерзкий парик.

– Ты спросила – я ответил. Я ее не заставлял – таково ее желание.

– Ну, а чем еще занимаешься?

– Вкалываю. А ты-то как?

– Да все по-старому. Протираю зад в банке. Впрочем, пошла на повышение – я теперь главный кассир. – Терри покручивала соломинкой в стакане и так смотрела на меня, словно давно уже решила, что делать дальше.

– Поздравляю!

– Так как ты собираешься праздновать Новый год, Фрэнки?

– С тобой, – сказал я и ушам своим не поверил. Как это у меня сорвалось, даже ума не приложу! Клянусь, еще секунду назад у меня и в мыслях такого не было. Я же не из тех, кто втихаря заводит шашни, хоть Зора со мной и не разговаривает. Но отступать было поздно. А Терри всегда была горяча, ну и, в конце-то концов, что тут такого; любой бабе хочется, чтоб ее ублажили под Новый год. А если еще оттрахаешь как надо, она тебя вовек не забудет. Я не я, если Терри с первого же мгновения не размечталась об этом.

– Пошли отсюда, – бросила Терри, спрыгивая с высокого табурета.

– Только я ненадолго. – Мне хотелось сразу все уточнить.

– Не бойся. Отпущу тебя к вечерней поверке.

– А ты все там же?

– Нет, переехала, но это минут десять на такси. Давай, Фрэнки, сам знаешь, что не пожалеешь.

Терри открыла дверь. Ну и мрак! По сравнению с нашей квартирой эта похожа на старый черно-белый фильм. Ну и дыра! Да нет, здесь не было грязи, просто сразу бросалось в глаза, что все куплено по дешевке. Куда ни глянь – кругом бархат. Угораздило же ее выбрать этот темно-бордовый цвет! Типичный интерьер за триста баксов. На стене были прикреплены скотчем старые афиши рок-н-рольных звезд. Стерео у нее какой-то никому не ведомой фирмы.

– Располагайся. Я пока сниму с себя тряпки.

Я присел на диван. Да, женщины, что ни говори, здорово изменились. В былые времена мужик должен был добиваться их расположения. А нынче, если ты бабе понравился, она выкладывает тебе все тут же и говорит не только, как хочет тебя, но где и когда. Я даже не знаю, честно говоря, как относиться к этой сексуальной революции и свободе. Есть в этом какая-то подлянка. Уж так ли хорошо для мужчины, что можно подвалить к любой и перепихнуться?

Терри вошла в комнату вся в кружавчиках, а Тарзан и не шелохнулся. Что-то тут не так! Я, кажется, влип. Вообще-то трахаться меня сейчас особо не тянуло, во всяком случае с Терри, но ведь я сам на это напросился, так что хочешь – не хочешь, а выкручивайся. Интересно, что поделывает сейчас Зора?

– Выпьешь?

– Пожалуй.

Терри включила приемник. Лучшего она, конечно, придумать не могла. Ничего, кроме шума, нельзя было расслышать.

– А у тебя что, пластинок нет?

– Проигрыватель накрылся. Подожди, я что-нибудь найду, иногда просто надо подвигать антенну.

Терри встала и принялась крутить антенну; попа ее заходила вверх и вниз. Нет, до Зориной ей очень далеко. Неужели она и впрямь уйдет без меня?

– Вот, – протянула мне стакан Терри.

– Благодарствую. У тебя здесь замечательно. – Я не знал, что сказать. – Симпатичная квартирка.

– Ты тоже симпатяга, Фрэнклин. – Терри обняла меня за шею.

– Минутку, дорогуша. Дай пропустить глоточек. Время терпит. – Я выпил все залпом, и в следующее мгновение перед моими глазами возник черный парик. – Терри, секундочку. Не могла бы ты снять этот парик?

– Нет, – отрезала Терри и принялась за дело.

– Давай еще глотнем, и все будет о'кэй.

Терри малость поутихла и взяла мой стакан. Все напоминало старый голливудский фильм.

– Я бы хотела, Фрэнки, чтобы ты чувствовал себя хорошо, – подмигнула мне Терри.

Она принесла стакан рома с кока-колой, и я одним махом разделался с ним. Тут только я почувствовал, как все выпитое за день ударило мне в голову. Мать твою! Кончай-ка поскорей, парень, и делай ноги! Терри села, прижавшись ко мне, и я сунул палец ей между ног. Этого я никогда не позволял себе с Зорой.

Терри начала обцеловывать меня с головы до ног, запустив руку в ширинку. Мой Тарзан спал мертвым сном и не шелохнулся. Терри даже проигнорировала это. Она стянула с меня брюки, и не успел я сообразить, что к чему, как оказался в ее сочных губах, так и истекавших слюной. Губы ее сжали его плотно-плотно. Да, приятель, если тебе повезет, ты выберешься отсюда, даже не запихнув его. Ну и ну! Ах ты черт, я же совсем позабыл, что Терри может вот так сосать, пока не кончит, а потом ей надо сесть на меня и плыть еще, пока не кончит второй раз. Вот уж влип так влип. Это, может быть, на всю ночь.

Терри и так и этак обрабатывала дурака, но он был хуже сосиски. Который же час? Оторвав взгляд от ее головы, ходившей вверх и вниз в этом дурацком парике, я стал оглядывать комнату, но, черт побери, часов и в помине не было! Пришлось погладить этот проклятый парик.

– Радость моя, – прошептал я, да только Терри была уже не в себе. – Эй, – повысил я голос, и только тогда она посмотрела на меня. Взгляд у нее был отсутствующий, я даже не сразу узнал Терри.

– Где у тебя часы?

– Чего?

– Мне нужно знать время.

Терри ошалела, посмотрела на ручные часики и пробормотала:

– Да еще только четверть десятого. Ты чего?

– Просто хотел узнать.

– Тебе что, надо быть дома тютелька в тютельку?

– Я не маленький, дорогуша. Никто мне не указ.

– Ну и ладненько. – И она нырнула на прежнее место.