Текст книги "Одним ангелом меньше"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Она проиграла. Поставила на карту все – и проиграла. Андрей ни за что не поверит, что ребенок, существование которого внутри ее сегодня утром подтвердил тест, – его. Наоборот, это будет еще одно «против». Марина зажмурила глаза и то ли захныкала, то ли засмеялась над этой совсем невеселой шуткой судьбы.

Вот и поворот на Кузнецовскую, где она прожила почти десять лет. Ее всегда удивляли фонари на своей улице – большие, тепло-оранжевого цвета. В сырую погоду они казались огромными медузами… Сталинская высотка, прозванная неизвестно почему Вашингтоном… Перейти Свеаборгскую – и дома.

Марина открыла тяжелую дверь подъезда, поднялась по ступенькам, зашла в лифт и услышала за спиной голос:

– Подождите, не уезжайте, пожалуйста!..

Сон вынес его на зыбкую грань, отделявшую видения от яви, и Иван услышал мерный громкий стук. Тонкая оболочка сна делала стук похожим на разрывы гранат. Не сразу до него дошло, что это крупные капли дождя разбиваются о жестяной карниз. Рука привычно нащупала на тумбочке настоящую гранату. Ну, почти настоящую. Это был подарок друзей – будильник-«лимонка» защитного цвета в упругом резиновом корпусе, – он разражался воем на манер пожарной сирены, и угомонить его можно было, только как следует шарахнув о стену или о пол, что Иван с удовольствием и проделывал каждое утро.

Но сегодня граната молчала.

«Отгул!» – то ли с удовольствием, то ли с огорчением вспомнил он.

Весь последний месяц сотрудники «убойного» отдела ГУВД вкалывали почти без выходных, но сегодня наконец майор милиции Иван Логунов мог насладиться заслуженным отдыхом. Не то чтобы ему этого очень хотелось, но так уж заведено: если ты хотя бы время от времени не требуешь положенного, все вокруг начинают думать, что тебе это и не надо вовсе. И тогда работа семь дней в неделю становится чем-то само собой разумеющимся.

Не успел Иван открыть глаза, как сразу стало ясно, что по обоим запланированным на сегодня пунктам следует полет фанеры над известным городом. Он намеревался отоспаться до обеда, а потом, в случае хорошей погоды, пораньше забрать дочку из садика и сводить ее в зоопарк. Но дождь зарядил не на один час, а заснуть снова, если уж вдруг проснулся после рассвета, ему никогда не удавалось – так уж он был устроен. Оставался, правда, резервный вариант на случай непогоды: жена давно просила починить полку в кладовке. Да и всякой другой мелкой работы накопилось немало. Однако что-то не лежала сегодня душа к ручному труду, никак не лежала.

Иван встал, походил босиком взад-вперед по квартире, пару раз присел и наклонился, изображая утреннюю гимнастику, поплескался в душе и сел перед телевизором с чашкой кофе в одной руке и пультом в другой. Реклама 24 сегодня казалась особенно назойливой и глупой, а улыбающиеся физиономии ведущих утренних программ просто-напросто раздражали.

Выключив телевизор, Иван еще походил по квартире, выкурил сигарету и упал на диван. Вот так всегда! Стоит только втянуться в работу на пределе сил, и потом уже не знаешь, как распорядиться внезапной свободой.

Часовая стрелка не доползла еще и до девяти часов, когда телефон вздрогнул и залился истошным звоном.

– Слушаю, – сказал Иван умирающим голосом.

– Ванюша, – голос начальника отдела полковника Павла Петровича Боброва звучал мягко и виновато, почти умоляюще, – ты очень занят?

– Очень. А что?

– Ваня, тут труп в лифте у парка Победы. Молодой и красивый. Был. То есть была… Вань, отправить некого, приезжай, а? Отгуляешь потом, с процентами. Честное слово.

– А почему мы? Опять подкидыш? – сварливо поинтересовался Иван, машинально разыскивая глазами носки.

По логике вещей, которая соблюдалась, однако, нечасто, им надлежало заниматься либо объединенными делами из нескольких эпизодов, совершенных в разных концах города, либо теми, которые затрагивали интересы опять же многих лиц или организаций. Но существовали еще и «подкидыши», которые доставались отделу по тем или иным, часто известным только высокому начальству, причинам.

– Вопрос риторический! И потом, пока еще не подкидыш, побудь куратором. Вот чует мое сердце, будет она наша. Начальство – за. Дамочка, кстати, вся такая из себя, упакованная по самое не хочу. Ничего не взяли, вроде не изнасиловали. Перерезали горло, и все. Короче, Ваня, запоминай адрес. Ребята из ОВД с семи утра ковыряются, соседей пытают. Костя тоже там. Тебя ждут.

– Вот так сразу и меня? – скривился Иван. – А чем вам Костик нехорош?

– Ваня, ну мы же договорились, – укоризненно сказал Бобров. – До лета Костя у тебя стажером.

– Не понимаю я вас, Пал Петрович. Большой ведь мальчик уже. И не с улицы пришел. Может сам прекрасно работать, иначе не взяли бы.

– У нас покруче будет, – как всегда в ответ на подобные возражения ответил Бобров.

– Ладно, еду, – Иван положил трубку и взял со стула джинсы.

Через десять минут потрепанная зеленая «восьмерка» была вызволена из «ракушки», и он прикидывал, как быстрее доехать до Кузнецовской.

Дом, где произошло убийство, смотрел окнами в парк. Когда-то давным-давно Иван приезжал сюда на каток. Играла музыка, в середине ледяного поля стояла огромная елка. А парк казался огромным и таинственным, как сказочный лес. Сейчас все было скучным и обыденным. Обычный серый день, обычная работа. В его выходной, вернее отгульный день.

У искомого подъезда все еще были натянуты ленты ограждения, рядом с которыми, пугая зевак неприступным видом, стояли двое сержантов, неподалеку, заехав на грязный газон, примостилась «труповозка». Чуть дальше толпились любопытные. Молодой милиционер в форме, видимо, участковый, что-то объяснял двум оживленно жестикулирующим старушкам.

Иван поставил машину рядом с «труповозкой» и пошел к подъезду. Навстречу ему вышли оперативник из ОВД и Костя Малинин, старший лейтенант, недавно перешедший к ним из управления Центрального района. Бобров сам нашел его и сманил к себе, но к серьезной работе в одиночку пока не допускал, словно тот был стажером из школы милиции. Костя обижался, но терпел. Впрочем, долго обижаться он все равно не умел.

Размахивая руками на манер ветряной мельницы, Костя оживленно говорил по сотовому. Заметив Ивана, он быстро закончил разговор.

– Здоров, Вань. Выдернул-таки тебя Бобер. Вот только сообщил, что ты едешь. Ты уж извини, больше некого было – все или в бегах, или в гриппе.

– Как будто тебя не хватило бы.

– А я еще маленький в одиночку работать, – не слишком весело усмехнулся Костя.

Из-за невысокого роста и румянца во всю щеку он действительно выглядел подростком, хотя через месяц ему должно было исполниться двадцать восемь.

– Ничего, не расстраивайся. Как говорится, молодость хороша тем, что быстро проходит, – противным голосом классной дамы изрек Иван.

Костя фыркнул и без особого успеха попытался пригладить темные волосы, взъерошенные, как перья, у драчливого воробья.

– Ее пока не увезли, оставили тебе посмотреть. Да и эксперт еще возится. Ты его должен знать, это Семеныч.

– Кто же не знает Семеныча! А следователь где?

– С какой-то соседкой беседует.

Иван вошел в подъезд и начал подниматься по крутым ступенькам на третий этаж. Вход в дом был не со двора, а с улицы, что для этого района считается редкостью. Шаги гулко возвращались многократным эхом. Внешняя сетчатая дверь допотопного лифта, встроенного в лестничный пролет, была открыта настежь, лужа крови внутри уже побурела. Сладковатый запах бил в ноздри. Поморщившись, Иван подошел ближе. Женщина лежала рядом с лифтом, на носилках, накрытая простыней, на которой проступили отвратительные пятна. Рядом на ступеньках, подстелив под себя какую-то рогожку, сидел и курил маленький сутулый старичок – судмедэксперт Гаврилов.

С Валерием Семенычем Иван был знаком уже много лет, они неоднократно сталкивались по работе, и ему отлично было известно, что после осмотра, закончив писать протокол, Семеныч всегда долго курит. Пока не накурится, к нему лучше не приставать.

Семеныч, живая легенда всех питерских криминалистов, когда-то был первоклассным патологоанатомом, из тех, которым не надо и вскрытия делать, чтобы определить причину смерти, – достаточно беглого осмотра. Но по каким-то своим сложным причинам, которые гласно не обсуждались, он переквалифицировался в судмедэксперты.

Иван нетерпеливо посмотрел на эксперта. Семеныч невозмутимо кивнул и в очередной раз затянулся. Вздохнув, Иван приподнял простыню и почувствовал глубоко в животе противный мятный холод. Весь перед песцовой шубы погибшей был залит кровью, которая местами уже превратилась в запекшуюся коричневую кольчугу. На мертвом лице женщины застыло удивление. Красивая блондинка, молодая. Бриллиантовые серьги в ушах. Косметика на бледной до синевы коже выглядела карнавальной маской.

Во как интересно! Вся левая стенка и угол лифта заляпаны кровью, ну, это понятно, когда артерия повреждена, кровь струей хлещет, напор, как из крана. Но ни на лице, ни на волосах крови нет, так, мелкие брызги. Девица упала лицом вперед и сползла по стенке, насколько позволяла площадь лифта, голова при этом оказалась приподнятой. Но упала-то она в другой угол! Это что же получается? Убийца ее сам аккуратно уложил, да еще туда, куда кровь почти не попала? Ведь если бы девушка падала сама, то кровь на стенке была бы смазана.

Случайность? Или он сделал это умышленно, чтобы лицо оставалось чистым? Однако особенно чистым его не назовешь: тушь под глазами размазалась грязными потеками, как будто перед смертью погибшая долго плакала. Хотя… Дождь ведь шел.

– Значит, так. – Опер, представившийся Севой, быстро просмотрел записи в блокноте. – Колычева Марина Сергеевна, тридцать лет. Проживала в тридцать девятой квартире на четвертом этажа, одна. В полседьмого ее обнаружил сосед с этого этажа. Лифт стоял именно здесь, с открытой дверью. Он заглянул, а там… вот. Позвонил по «02». Мы его уже расспросили и отпустили. Ребята жильцов обошли. Как всегда, никто ничего не видел и не слышал. Семеныч говорит, она где-то между двумя и тремя часами умерла и очень быстро. Сонную артерию перерезали. Самая глухая ночь, даже парочки и лунатики уже дрыхнут. К тому же дождь все время шел. У нее, между прочим, шапка и шуба мокрые, бродила где-то без зонта. Жилец со второго этажа сказал, что слышал сквозь сон, как дверь лифта открылась и закрылась, но не знает когда. Ночью, говорит.

Костя, который стоял рядом, поглядывая через Севино плечо в блокнот, потер переносицу, покачался с носка на пятку.

– Во, Семеныч обкурился! Что скажешь, Семеныч?

Иван в который раз поразился способности Кости моментально входить в контакт с любым, самым закрытым и недоверчивым субъектом. В отделе он проработал чуть больше двух месяцев, но уже был на дружеской ноге чуть ли не со всем управлением. А с Гавриловым, преядовитым стариканом и мизантропом, в принципе, встречался до этого всего раза два, да и то мельком.

Семеныч перегнулся через перила и неожиданно зычно гаркнул:

– Эй, пацаны, забирайте клиентку, заждалась небось.

Санитар и водитель унесли носилки. Откуда-то сверху спустился следователь и подошел к оперативникам. Пожал Ивану руку, коротко и сухо отрекомендовался: Чешенко. Семеныч поднял со ступенек свой чемоданчик, протер очки платком.

– Ну, что вам еще сказать, мальчиши? Поеду-ка я в потрошильню, пороюсь, может, внутри чего интересное найду. Надо кой-чего проверить. А в общем, и так все ясно. Никакой борьбы, никакого сопротивления. Под ноготочками чисто, одежка в порядке. Насиловать тоже не стали – бельишко на месте. Если только добровольно, но это проверять надо. Прижали артерию плотненько – там и следочек есть такой. Потеряла девушка сознание, тут ей сонную аккуратненько и перерезали. Как в процедурном кабинете. И к чему только такие сложности? Хочешь резать – так и режь от души, а не выпендривайся. Псих какой-то.

– Ножом перерезали? – спросил следователь.

– Может, и ножом, только очень тонким и острым, с коротким лезвием. Типа очень остро заточенного десертного ножичка. А скорее всего опасной бритвой или чем-нибудь медицинским, вроде скальпеля. Или ланцета. Счастливо оставаться! – Эксперт дурашливо щелкнул каблуками и начал спускаться вниз, но остановился: – Был в столице лет так пятнадцать назад один молодчик, сатанист. Тоже сонную аккуратно разрезал, кровь пил, а потом черные мессы служил. Но он жертвы свои вез на кладбища, там убивал, а потом к крестам привязывал вверх ногами.

– Вот только сатанистов нам и не хватало! – простонал Иван.

Он задумчиво прошелся по площадке, еще раз зачем-то заглянул в лифт.

– Мне шеф по телефону сказал, не взяли ничего? – спросил он Костю, усевшегося на оставленной Семенычем рогожке.

– Да вроде нет, – наморщил нос тот. – Вообще-то черт ее знает, что у нее с собой было. Кольца на месте, брюлики в ушах, в сумке паспорт, ключи от квартиры, денежек прилично, эдак четыре мои зарплаты. По-моему, Семеныч прав – псих какой-то. Когда грабить хотят, так не извращаются.

– Что соседи говорят?

– А ничего. Девушка была не из общительных, ни с кем соседских отношений не поддерживала. Разве что вот из тридцать восьмой квартиры тетка – видеть ничего не видела, но, может, хоть что-то скажет? – Чешенко зябко поежился. – Так… Сейчас квартиру вскроем, а потом с соседкой побеседуем. А вы, Костя, подите-ка, знаете… туда, не знаю куда.

– Понял, – подмигнул Костик и исчез.

Дверь тридцать девятой квартиры оказалась самой солидной на площадке. Под вишневой кожей, обитой бронзовыми гвоздиками, глухо отозвался металл. Иван попросил подойти понятых – дворника и женщину, чей муж обнаружил труп. Сзади с несчастным выражением на лице топтался участковый.

В дверях соседней квартиры, то и дело поправляя пережженные «химией» редкие волосы, изнывала от нетерпения пожилая женщина в ярко-фиолетовом спортивном костюме. Ее короткие, неровно подстриженные ногти были густо выкрашены таким же ярко-фиолетовым лаком.

– Зинаида Павловна? – поинтересовался Сева.

Женщина закивала головой.

– Мы вас пригласим через полчасика. – И он начал открывать один за другим три хитроумных замка.

В квартире царили прямо-таки хирургическая чистота и казенный неуют. Ковры, мебель, обои – все было по высшему разряду, явно из самых дорогих салонов, но вместе производило какое-то унылое впечатление. Иван невольно вспомнил свою катастрофически тесную, как они с Галей называли, «малолитражку». Там вещи, хотя их было не так уж и много, не найдя приюта в шкафах и на полках, попадались в самых неожиданных местах: не влезшая в узкий гардероб одежда висела на спинках стульев, а книги падали с переполненных полок. Их квартира была захламленной, но живой и теплой.

– А дамочка жила богато, – присвистнул участковый, увидев содержимое черепаховой шкатулки с украшениями.

Среди колец, сережек и браслетов притаился маленький ключик. Иван огляделся по сторонам, подергал ящики антикварного бюро из темного дуба. Верхний оказался заперт. Ключик легко вошел в замок. Здесь лежали несколько пачек пятисотенных, пачка долларов, какие-то документы. Сева открыл маленький шкафчик в прихожей, где летом, видимо, хранились в чехлах пальто и шубы, и вдруг ошеломленно замер.

На вешалке висело снежно-белое в кремовых кружевах свадебное платье, с полки свисала короткая фата. Внизу стояли белые туфли на высоком каблуке.

– Это что же, она, выходит, невеста была? – дрожащим голосом спросила женщина-понятая. – А жених-то, бедный, ничего не знает. Вот горе-то, горе!

– Это что, – сказал, выходя из ванной, Чешенко. – Сюда гляньте!

На его ладони лежала узкая бумажная полоска, дважды перечеркнутая красным.

– Тест на беременность, результат положительный. Нашел в стаканчике для мусора. Надо эксперту срочно сообщить.

Понятые, подписав протокол, вышли, а участковый позвал соседку. Она прошла на кухню, с любопытством озираясь по сторонам.

– Присядьте, Зинаида Павловна, – Чешенко кивнул на табуретку у стола. – Я следователь, зовут меня Чешенко Юрий Федорович. Мы с коллегами пока будем заниматься делом об убийстве вашей соседки Колычевой.

Иван молча поглядывал в окно, Сева подпирал спиной холодильник. Чешенко, похоже, был из тех, которые держат оперативников за подсобных рабочих. Это Ивану не слишком нравилось, хотя обратный вариант – когда следователь только подписывает повестки – был, по его мнению, гораздо хуже.

– Зинаида Павловна, вы бывали здесь раньше? – спросил следователь.

– Да, конечно.

– Можете посмотреть и сказать, все ли здесь так, как было? Или что-то изменилось?

Соседка смутилась.

– Знаете, я была здесь один раз всего, когда Маринка только переехала, десять лет назад. Тут и мебели-то не было еще, – женщина вздохнула и поправила волосы. – Мы с Белкиными, соседями старыми, ладно жили. Мой муж-покойник с самим дружил, в гости друг к другу ходили. Потом сын ихний женился, вот они и разменялись, чтобы поврозь жить. Сами знаете, со снохой вместе непросто…

– И что Марина? – нетерпеливо перебил ее излияния Чешенко.

– Маринка-то? Да что! Въехала она – я к ней, запросто, по-соседски. Может, помочь что нужно. Ну и вообще, рядом ведь жить. А она, – Зинаида Павловна сморщила нос и задрала к потолку: – «Нет, извините, ничего не надо, простите, я сейчас занята». Ну, я к ней больше и не ходила. Чего ходить-то, если не зовут?

– А она к вам?

– Да за все годы раза два всего, то ли спички попросить, то ли соль – не помню.

– А с другими соседями Марина общалась? В тридцать седьмой вроде нет никого сейчас? – наконец вступил в разговор молчавший до сих пор Сева. Иван заметил, что Чешенко поморщился.

– Точно, точно, нет. Там никто не живет. Хозяева-то за границей, сдают квартиру, жильцы все время меняются. Только последние месяца два никто не жил.

Иван слушал и автоматически рисовал в блокноте рожицы. Записывать пока было нечего.

– Зинаида Павловна, а Марина ничего о себе не рассказывала? Где работает, например? Или, может, вы от кого-то еще знаете?

– Работает? Да, работает она… Лет пять вообще дома сидела. Я, говорит, на дому работаю, по договору. «По договору», как же! Кобели к ней со всего города каждый день приезжали. Возились так, что у меня картина со стены чуть не падала. Вот по какому договору! А потом и правда куда-то пристроилась, видать. Уходила каждый день утром, приходила вечером. Но вот куда – не знаю, – соседка пожевала губами. – Не спросишь ведь. Дурно, конечно, так о покойнице, но нехорошая она была женщина.

– Почему?

– Ну, такая вся… Идет, нос задрав, прошипит сквозь зубы «дрась» – как плюнет, уж молчала бы лучше совсем. А то кот бродячий повадился на половике ее спать, под дверью. Так она его ногой, ногой да губы кривит…

– Извините, Зинаида Павловна, мы у Марины в шкафу свадебное платье нашли. Похоже, она замуж собиралась?

– Маринка – замуж?! Вот никогда бы не подумала, – соседка даже привстала со стула. – Она… Ну как вам сказать? Вот дочка моя, красивая, не хуже Маринки, замуж в восемнадцать выскочила. Живут с мужем в Туле, внучаток у меня двое, – голос женщины потеплел, – привозят ко мне погостить… А эта… Пустоцвет. Зачем ей семья? Ну разве что богатый он очень?

– Он? Вы его видели? – насторожился Чешенко.

– Ну, с полгода где-то ходит один. Другие-то как-то вдруг пропали, перестали ходить. А этот… Новый русский такой. Может, он и есть?

– А описать можете?

– Ну… Обычный. Возраст – ну как вот он, – она показала на Ивана. – И фигура тоже. Только тот пониже немного.

Иван стал делать в блокноте пометки: «30–35 лет, среднего роста, худощавый, темные волосы, черное длинное пальто».

– А, еще как-то видела, они из машины вылезали вдвоем, черная такая, красивая.

– Марку не помните?

– Да что вы, я в них ничего не понимаю. Но вроде не наша.

Зинаиде Павловне задали еще несколько вопросов и отпустили. Иван снова подошел к окну и стал смотреть на голые мокрые деревья в парке. Зеленовато-серые ветки тополей казались жадными костлявыми руками, которые в бессильной злобе тянулись к хмурому небу. Мысли, которые крутились в голове, были под стать небу: такие же хмурые. А с чего веселиться-то? Убийство, а не цирк-шапито. И не важно, что в их работе это повседневность. Каждый раз, выезжая на место преступления, Иван испытывал ярость и… отчаяние, особенно если жертвой были ребенок, старик или женщина. Но очень скоро все эти чувства превращались в сосредоточенность, охотничий азарт и желание непременно найти виновного. Другие говорили: на наш век работы хватит, все равно всех не переловишь, но Иван, подобно Глебу Жеглову, был уверен: преступник должен сидеть в тюрьме – и старался сделать все от него зависящее, чтобы так и было.

– Ничего пока не танцует, – сказал он, повернувшись к Чешенко. – Свадебное платье, тест да новый русский в черной иномарке – вот и все зацепки. А может, ее вообще маньяк какой-нибудь сделал? Вот и Семеныч сказал, что псих.

Следователь дернул плечом, словно крылом махнул, и протянул Ивану записную книжку в зеленой обложке. Книжка эта оказалась достаточно интересной. Женских имен в ней было всего несколько, остальные – мужские.

«Может, действительно проститутка? – подумал Иван. – Хотя клиенты таким дамочкам редко дают свои телефоны. Да, тут работы не на один день».

– Иван Николаевич, давайте прямо сейчас позвоним женщинам, а с мужчинами пусть потом Всеволод работает, – непререкаемым тоном спустил директиву Чешенко.

Ивану он нравился все меньше и меньше – высокий, сухощавый, с проседью в негустых волосах. Лицо жесткое и непроницаемое. Тонкие губы недовольно кривятся и то и дело исчезают совсем, поджатые в тонкую линию. Похож на зануду бухгалтера. Нет, на зануду главного бухгалтера.

«Придется потерпеть. Ну ничего, это ненадолго. Сменится с дежурства и передаст в производство кому-нибудь». Первый женский телефон принадлежал некой Алле Валентиновне, которая оказалась гинекологом и была в отпуске. У Кати никто не брал трубку. Потом выяснилось, что Наташа – это парикмахер и о Марине она ничего сказать не может, кроме того, что она ее постоянная и довольно щедрая клиентка. Последней была Оля, в скобках «Астроэкспо».

– Марина Колычева? – переспросил взволнованный женский голос. – Да, она у нас работает. Только почему-то ее нет до сих пор. Я ей звонила домой – никто не берет трубку, и сотовый тоже не отвечает. А она сегодня обязательно должна была быть, потому что…

– Девушка, извините, – перебил ее Иван, – но Марина погибла. Я из милиции. Вы мне расскажите, как к вам добраться, скоро наш сотрудник подъедет.

Записав адрес, он повесил трубку, позвал Севу и участкового, увлеченно листавших номера «Плейбоя», и вместе с ними и следователем вышел из квартиры.

Стряхивая с зонта воду, Иван вошел в кабинет. Раньше они обитали здесь вдвоем: он и его давний друг и соратник капитан Леша Зотов. Тогда их кабинет был прямо-таки роскошным просторным офисом. А теперь к ним подселили Костика, и стало как-то тесновато. Столы стояли впритык друг к другу, шкаф открывался только при условии, что Иван отодвинет свой стул, а с диванчиком, на котором так сладко дремалось во время дежурств, и вовсе пришлось распрощаться.

Зотов сначала был резко против подобного уплотнения, но после того, как Костя вымолил у Боброва компьютер, древний, как динозавр, и постоянно глючивший, подобрел. Компьютер за неимением другого места поставили на его стол, и теперь Алексей все свободное время проводил за всевозможными, по мнению Ивана, совершенно дурацкими играми. Вот и сейчас он увлеченно играл в разноцветный «Тетрис». Костик тем временем наворачивал из банки трехминутную лапшу. На этикетке была изображена омерзительная амеба, а ниже значилось: «Пикантная лапша с конченым мясом».

– Разрешите доложить, товарищ майор, приказ товарища следователя выполнен: не знаю, куда схожено, не знаю, что принесено, – промычал он сквозь ком лапши. – Значит, так, Вань. – Костя наконец справился с «деликатесом» и заговорил по-человечески. – Прописана Колычева в квартире одна, с девяносто первого года. Это из паспортного стола. Потом поехал туда, где она раньше жила, – на Садовую. Там девчонки за шоколадку – кстати, с тебя пять рублей – порылись в домовых книгах. – Костя умолк, выскребая из банки остатки лапши. – Между прочим, влипли мы с тобой по-крупному, потому что Чешенко сам дело вести будет, так уж ему попало. Зотыч, будь дружком, воткни кипятильник.

Леша нажал «паузу» и смурно поинтересовался, в какое именно место предпочтительней воткнуть кипятильник, надо ли его предварительно включить и давно ли Костя Малинин стал мазохистом.

– Ладно вам, юмористы! – Иван сам опустил кипятильник в двухлитровую банку с водой и вытащил из шкафчика кофе и сахар. – Пять рублей стребуй с Чешенко. А лучше все десять. И вообще, мне эта петрушка не нравится. Что нам, делать больше нечего? Мы кураторы, а не мальчики на побегушках. Так что там, в домовых книгах?

– В книгах, в книгах… Пылища там такая, просто ужас! А девушка наша до своих десяти лет жила с родителями, Сергеем Анатольевичем и Марией Григорьевной, которые были выписаны в связи со смертью.

– И это все? Знаю я уже про родителей, нашли в квартире свидетельства о смерти.

– Одна из девчонок посоветовала зайти к соседке Колычевых, та, дескать, там живет с сорок какого-то года и должна их помнить.

– Ну и?..

– Ну и вот. Ирина Андреевна, милейшая старушка. Плакала, когда узнала, что Марина умерла, спрашивала, когда похороны. А в общем-то, Вань, ничего экстраординарного я не узнал. Родители Колычевой погибли в автокатастрофе. Ее забрала сестра отца, Антонина Колычева. Квартиру на Садовой сдавали, а жили на Обводном. В восемьдесят девятом тетка умерла. Марина приезжала на Садовую, заходила к соседке, сказала, что жить в своей квартире не будет, поменяет на другую. – Костя разлил закипевшую воду в три чашки. – Налетай! Кстати, я проверил по базе данных, ни у нас, ни у соседей Колычева нигде не проходила. Это все. А у вас?

– А у нас подбили глаз! – Иван начал рассказывать об осмотре квартиры, о разговоре с соседкой и о телефонных звонках. – И вот еще что. Ребята быстренько по квартирам еще раз пробежали, где был кто-нибудь. Иномарку черную соседи видели. Фишка в том, что машины во дворе ставят, но там, где просто так никто не ходит. Проход во двор – под аркой и в сторону, мимо помойки. Вот никто подробностей и не разглядел. Только один мужичок – он тоже там тачку держит – говорит, вроде «Сааб», а в номере есть семерка.

На какое-то время воцарилось молчание. За окном монотонно шумел дождь. На тротуарах раскинулись моря, под которыми коварно блестел грязный лед. Люди передвигались медленно, балансируя, будто канатоходцы.

«Скорее бы весна, – подумал Иван. – Если этот кошмар замерзнет, – а он замерзнет! – летать будем… Как бабушка говорила: летел как ангел, упал как черт».

– Слушай, Лешик, – Костя помешал на дне чашки нерастаявший сахар, – а чего это ты сидишь, кубики гоняешь? Работы нет, что ли?

Зотов положил рыжую лохматую башку на стол и расплылся в улыбке. Посветлевшие за зиму веснушки ярче проступили на широких скулах. Ярко-голубые глаза сияли неземным блаженством.

– Имею право! Мы сегодня своих педералов закрыли и спихнули в архив. Думаю, это надо обмыть! Вы как?

Иван едва сдержал улыбку.

– Я бы с удовольствием, но Галка меня слопает с тапочками. У меня же сегодня отгул. Я ей шкаф обещал починить. И потом. Кость, это Лешик у нас именинник, а нам – пахать и пахать. Дружно плюем на Кузнецовскую, пусть сами ковыряются. У нас снайпер Паша плачет, на нары просится, а мы ему никак помочь не можем. Давай-ка ноги в руки – и в Купчино. Поговори еще раз с той девчонкой, которая его не узнала. Мне кажется, она врет. Может, боится.

– Имей совесть, я только вошел, – возмутился Костя. – Дай хоть кофе допить. А ты, Леха, рассказывай, как дошел до жизни такой?

Алексей откинулся на стуле, зажмурился и потянулся. Ивану он напоминал огромного мохнатого кота. Обычно Зотов казался сонно-ленивым и неповоротливым, но как дремлющий на солнце кот может в одну секунду вскочить, выгнуть спину и выпустить когти, так и Алексей мог мгновенно преобразиться, став сосредоточенным, жестким и стремительным. Сейчас он был котом вполне мирным и домашним.

– Да так вот, – промурлыкал Зотов вполголоса. – Строили мы строили – и наконец построили.

История с «педералами», кстати, тоже «подкидыш», стала притчей во языцех всей управы. Началось с того, что одно лицо с нетрадиционной ориентацией бросило другое такое же лицо. Брошенный написал трогательное письмо и повесился. Все бы ничего, дело хозяйское, но самоубивец был известным поэтом, а его неверный дружок – не менее известным музыкантом. Дело обрастало немыслимой кучей пикантных деталей, грязного белья, всевозможных домыслов и слухов. Им заинтересовались наверху и даже в министерстве. Стаей налетели газетчики. То, что по-хорошему надо было сразу закрыть за отсутствием состава преступления, превратилось в громкий скандал сначала об убийстве с инсценировкой, потом о доведении до самоубийства. Несчастный музыкант уже сам готов был наложить на себя руки. А Леша со следователем – составить ему компанию, потому что все это напоминало театр абсурда. Постороннему человеку было элементарно не понять: Ржевский, а в чем соль?

– И что сказал ваш гомик, когда ему зачитали постановление о прекращении дела? – поинтересовался Малинин.

– А что он мог сказать? Поклялся на Уголовном кодексе, что отныне будет решать свои гормональные проблемы подростковым способом.

Костя фыркнул и вылил остатки кофе на брюки.

– Ну вот, кофе кончился, так что вперед! – невинным тоном заметил Иван.

Наградив его убийственным взглядом, подмокший Костя нацепил пальто, но выйти не успел – зазвонил телефон.

Поговорив, Иван бросил на Костю взгляд, полный сострадания.

– Вот так, Костик, продал нас Бобер нижестоящим. Как рабов. Если это называется «курировать», то извиняйте.

– Не понял, – Костя сделал круглые глаза.

– Мы с тобой, дорогой, выполняем все указания товарища Чешенко. Это, кстати, он звонил. Похоже, Севы ему мало. Тебе надлежит съездить в это самое «Астроэкспо», на Софийскую. Как раз по пути.

Наградив Ивана еще более убийственным взглядом, Костя наконец вышел.

– Звони, если что! – крикнул Иван ему вслед.

Леша снова запустил «Тетрис», а Иван положил перед собой лист бумаги.

Да, делать нам больше нечего. Подарочек! Своих трупов мало, будем еще с чужими возиться. Но Бобер полагает, что дело может стать нашим, а у него на такие фантики нюх. Значит, придется думать, откуда ноги растут. Что мы имеем? Есть ли у вас план, мистер Фикс? «Нет, мистер Фикс, плана нет, только героин», – вспомнилась приговорка из детства – тогда по телевизору показывали классный австралийский мультик «Вокруг света за восемьдесят дней».