Текст книги "Одним ангелом меньше"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

– Можно подумать, сейчас вы их не пускаете, – проворчал Борис.

Хомутова Иван сумел поймать только к вечеру. Выслушав последние новости, следователь с воодушевлением и без долгих раздумий согласился.

– Вызову, это самое, повесткой. Хочешь поприсутствовать?

Но Иван отказался, сославшись на массу неотложных дел. Он подозревал, что Хомутов просто хочет свалить допрос на него, невзирая на процессуальные правила.

Ему не раз приходилось иметь дело со следователями наподобие Чешенко, которые практически все делали или пытались делать сами, держа оперативников для черной работы. Это, конечно, неприятно, но полностью взваливать следствие на себя еще неприятнее. По идее, сотрудники уголовного розыска должны как муравьи собрать все разрозненные факты, улики, найти подозреваемых и все это притащить в муравейник – следователю, чтобы он сделал выводы, передал дело в суд или закрыл его.

Хомутов же был известен всем как простой подписыватель бумаг. Поначалу наверху терпели его пассивность в надежде, что со временем он наберется опыта и все изменится. Но время шло, а Хомутов набирался только дурного гонора, и поэтому известие о его уходе обрадовало и оперативников, и экспертов – короче, всех, с кем ему приходилось сталкиваться по службе.

Иван надеялся, что Хомутов вот-вот уйдет, но начальство поставило условие: дело Хирурга должно быть передано в суд. Или в архив. И тогда – шагай на все четыре стороны. Конечно, Максим мог бы полезть на рожон: не крепостное право, в конце концов, но он благоразумно смекнул, что лучше смириться. Вряд ли банку, да и кому-либо еще, понадобится юрист, капитально испортивший отношения с прокуратурой. До списания дела в архив было еще далеко, а банк так долго ждать не будет, тут и папа-депутат не поможет. Поэтому Максиму нужно было во что бы то ни стало поскорее закончить следствие. Иван подозревал, что ему глубоко наплевать, кого посадят за эти убийства, лишь бы выдать на-гора обвиняемого, кое-как сляпать обвинения, не особо заботясь о доказательствах, и спихнуть дело в суд. И уйти поскорее. Даже если дело вернут на доследование, ему-то что?

Аленка потребовала, чтобы Иван не портил «прическу» до самого вечера. Он ходил по квартире разукрашенный, как новогодняя елка, и потихоньку злился: на Хомутова, на Зотова, который не мог подождать со своими находками до завтра, на Бориса, на себя и даже на дочь, которая превратила его в настоящее пугало. Всего пару месяцев назад он с удовольствием изображал бы клоуна и даже попросил бы Галю его сфотографировать. А сейчас… «Надо же, в какого злобного придурка я всё-таки превратился!» – удивился Иван сам себе.

Целое воскресенье дома! С женой, дочерью. Да раньше… «Раньше… А сейчас я весь день брожу из угла в угол, как медведь по клетке, и не знаю, чем убить время. Как медведь?..»

Иван тысячу раз и с удовольствием смотрел замечательный фильм «Обыкновенное чудо», но только сейчас понял истинный смысл слов Принцессы: «Если я поцелую вас, вы превратитесь в медведя? Будете целыми днями ходить по комнате взад-вперед и никогда не поговорите со мной по-человечески?» «Да ведь это же семейная жизнь, – подумал он в отчаянии. – Два человека встречаются, влюбляются, начинают жить вместе, но вот чудо становится обыденностью, они все больше и больше отдаляются друг от друга, как будто один из них превратился в бессловесного зверя».

– Отпустил, это самое, под подписку, – Хомутов страдальчески поморщился. – Ну и скотина! Просто руки чесались засадить его, это самое, хоть ненадолго.

– Ладно, Максим, успокойся. – Иван сидел напротив, на посетительском стуле, и курил третью подряд сигарету. – Если бы сажали только за то, что ты плохой человек, на свободе никого не осталось бы. Все мы бываем сволочами. А вот осудить человека, пусть даже полного негодяя, за то, чего он не совершал, – это тоже преступление. И вдвойне – если осудить вместо серийного убийцы, который неизбежно продолжит убивать.

– Ой, Вань, ну хоть ты мне по ушам не езди, и так тошно. Правильно говорят, э-э-э… наказания без вины не бывает.

«А мне тошно от тебя!»

– Ты представляешь, я ему, это самое, говорю: так и так, хочу побеседовать о вашей знакомой, Елизавете Маленко, вы знаете, что она погибла? А он: я ее не убивал. Прикинь! Ее, говорю, это самое, сбила машина. Вы думаете, говорит, это я ее довел, что она под машину сиганула? То, что она, э-э-э… могла случайно под машину попасть, ему и в голову не приходит.

– Так, может, у него были основания думать, что не случайно?

– Были, были! – Хомутов снял дымчатые очки в тонкой золоченой оправе и страдальчески прикусил дужку.

«А без очков ты попроще, – подумал Иван. – В очках – ну так просто мальчик-отличник». Аккуратно причесанный на косой пробор, безупречно выбритый и благоухающий дорогим одеколоном, Максим Хомутов производил впечатление преуспевающего молодого бизнесмена. Он одевался исключительно в костюмы из самых лучших ателье, а галстукам его позавидовал бы даже дипломат. Максим был ровесником Костика Малинина, но Костик, в своих извечных джинсах и свитере, смотрелся рядом с ним как дитя улицы. И тем не менее, несмотря на всю свою внешнюю респектабельность, Хомутов был неисправимо унылым, а хронически кислое выражение лица сводило на нет все попытки произвести впечатление.

– Вань, а может, его, это самое, раскрутить на доведение? – с надеждой спросил Хомутов. – А потом, э-э-э… глядишь, что-нибудь и по нашему делу нарисуется.

– Максим, это же «мертвенькая» статья. Ты много слышал об обвинительных приговорах по ней?

– Не припоминаю.

– Правильно. Потому что это уникальные случаи. Такие нужны доказательства, нам и не снилось. Или хорошая оплата кому надо. И от кого надо. А ты не докажешь даже, что это самоубийство. Нетрезвая девушка ночью переходила дорогу по мокрому асфальту, внезапно вышла из-за стоящей машины… Подумай сам, для чего ей тогда сумка с вещами – на тот свет? Да и кто будет с такой целью под «Москвич» прыгать? Поезд – и то не гарантия. Под машины сейчас больше кидаются, чтобы деньжат подзаработать, особенно под иномарки. Я вот тут недавно на дежурстве один заумный детектив читал, так там раза три такую штуку проделывали.

Дверь в кабинет постоянно открывалась, причем без стука, заглядывали какие-то люди, что-то спрашивали. Хомутов то и дело отвлекался, терял нить разговора. Иван сидел у него почти полчаса, а еще ничего толком не узнал. Если бы у них в отделе такое творилось, много бы они наработали! Иван пожалел, что отказался присутствовать на допросе. Ну, провел бы его сам – в первый раз, что ли? Зато меньше времени было бы потеряно. И не пришлось бы сейчас сидеть и слушать хомутовские бредни.

– Если уж тебе вожжа под хвост попала Малахова непременно усадить, позвони участковому – пусть он уговорит его соседку написать заявление. Малахов ее больше месяца терроризировал, а у него условный срок только в мае кончится. И вообще, ему достаточно где-нибудь публично выругаться или не там пописать – можно брать. Пусть наружники последят.

Хомутов то ли не понял насмешки, то ли пропустил ее мимо ушей. Все его потуги арестовать Малахова ну хоть за что-то, чтобы потом нажать на него как следует, были как на ладошке.

– Кстати, Малахов мне, э-э-э… интересные вещи рассказал. – Следователь заглянул в протокол, будто надеясь найти там что-то новое. – У Маленко, кроме Малахова, был еще один любовник, это самое, ее же начальник с работы.

– Это тот самый, который ей квартиру снимал? Из «Змеерога»? Кстати, почему такое жуткое название, не знаешь?

– Он самый. А название, потому что хозяин фирмы по гороскопу, это самое, Змей и Козерог. Ну так вот, это самое, первого апреля у Маленко был день рождения… Извини. – Хомутов снял трубку зазвонившего телефона. – Да, я… Сейчас!.. Вань, я на минутку. – И он вышел из кабинета.

Иван начал терять терпение. Он с тоской оглядывал кабинет – такой же унылый, как и его хозяин. Когда-то голубые стены, выкрашенные масляной краской, приобрели грязно-мышиный оттенок. Рисунок на шторах давно выцвел. Отставший линолеум на самом видном месте был приколочен к полу здоровенным гвоздем, но не до конца: то ли уперся в бетон, то ли мастер поленился закончить работу. Довершал картину рахитичный кактус, грязный до такой степени, что местами пыль полностью скрывала колючки. Видимо, он призван был гасить отрицательную энергию хозяина. В общем, по сравнению с хомутовской норой собственный кабинет показался Ивану люксом в «Хилтоне».

Хомутов вернулся с какими-то папками, швырнул их на стол, подняв тучу пыли, и шлепнулся на стул. При этом он долго собирался чихнуть, но так и не собрался.

– На чем я остановился? Ах да, это самое, на дне рождения. Этот ее босс, они с Малаховым так и звали его Змеерогом, как фирму, он вроде уехал. Ну, детки бурно праздновали, тут вернулся, э-э-э… Змеерог и накрыл их. Вместо того чтобы, это самое, одною пулей убить обоих, он зачитал им свое завещание – у него какая-то болячка неизлечимая, рак, наверно. Короче, он оставлял Маленко целую кучу всего, чуть ли не на миллион баксов, но после такого сюрприза предложил ей, это самое, этой бумажкой подтереться, послал любимую далеко и надолго и ушел. Малахов такого удара вынести не смог, послал ее туда же и тоже ушел. Так что, Вань, у нее вполне был повод, э-э-э… самоубиться.

– Не докажешь. Да и вообще… Сюжетец, конечно, ничего себе, можно в Голливуд продать, но нам-то что с того?

– Нам с того ничего. Я ему просто намекнул, что мы его еще кое в чем подозреваем, и поинтересовался, где он был шестнадцатого и девятого.

«Интересно, как он это сделал? – подумал Иван. – Наверно, в духе поручика Ржевского: прекрасная погода, не правда ли, кстати, ваша бабушка умерла. Если и можно сделать защиту от дурака, то только от неизобретательного».

– Конечно, он был с Маленко, и никто, кроме нее, подтвердить это не может?

– Ну мудёр, ну догада!

Так долго сдерживаемые негативные эмоции выплеснулись фонтаном, нет, гейзером – учитывая их температуру.

– Максим, я понимаю, тебе надо поскорее уйти и на все наплевать. Но я-то остаюсь. И работаю. И дел у меня – выше крыши. А я угробил полдня только на то, чтобы полюбоваться твоим римским профилем. Ты что, не мог мне просто позвонить и сказать одно слово, всего одно: мимо? Нет, тебе надо было, чтобы я как бобик, высунув язык, прискакал к тебе и битый час слушал, какой Малахов нехороший мальчик и как тебе хочется его посадить, иначе в хлебную кормушку не отпустят. Да лучше бы ты бандюгана какого-нибудь закрыл, из тех, которые тебе на карман дают. Слабо? Если уж ты взвалил все дело мне на хребет, мог бы хоть немного со мной считаться… – Иван осекся: Хомутов смотрел на него с опаской и любопытством. Так ребенок разглядывает огромного жука – а вдруг укусит?!

Не выдержав этого изучающего взгляда, Иван вышел, громко хлопнув дверью.

Он сидел в парикмахерской, хмуро глядя на свое отражение в зеркале, и снова думал, что жить так дальше невозможно. В повседневной суете мысли о Жене уже не так сильно мучили его, только иногда накатывало что-то: одновременно обжигающее и ледяное, острое, как игла, изматывающее, но… прекрасное. Что бы это ни было: желание, мечта, боль потери, – Иван наслаждался этим чувством и страдал от него, мечтал удержать его – и избавиться.

Потом волна уходила, и оставалось только изнурительное чувство вины перед Галей и Аленкой. В такие минуты он опять обещал себе, что постарается выкинуть Женю из головы, постарается хоть как-то наладить семейную жизнь. Но стоило вернуться домой – и все повторялось. Сознание того, что он не прав, вызывало стойкое раздражение. Злясь на жену и дочь, злясь на себя самого, Иван снова и снова возвращался мыслями к Жене – и снова чувствовал себя виноватым, не видя никакого выхода из замкнутого круга.

Вчера вечером Галя спросила что-то – он не ответил. Просто не захотел отвечать. Какое-то время она постояла, глядя на него, потом ушла. Ушла и ушла. И слава богу. Но потом в комнату прокралась Аленка и сказала, насупив брови и глядя в пол:

– Мама плачет!

Это было новостью. Галя плакала так редко, что хватило бы пальцев одной руки пересчитать все подобные случаи. По крайней мере, она старалась не плакать при нем. Иван не то чтобы не терпел женских слез – просто каждый раз терялся, не зная, что предпринять. А потом он вдруг ясно увидел на месте Гали себя и почувствовал острую жалость – к себе, а потом и к ней. Такую, какую испытывают к несправедливо обиженному ребенку или больной собаке. Но последней каплей стал взгляд Аленки – печальный, недоумевающий. И совсем-совсем взрослый.

– Вань, ты не уснул? – Леночка шаловливо дернула его за ухо.

Когда-то они учились в одном классе, одно время Иван даже был немного влюблен в нее, но без взаимности. После выпуска они с Леной не виделись лет десять, пока однажды Иван не зашел постричься в новую парикмахерскую недалеко от дома и не сел в кресло к симпатичной рыженькой толстушке.

– Ну и как тебя подстричь: под горшок или под сэссон? – весело поинтересовалась девушка.

– Ленка! Неужели ты? – изумился Иван.

Класса до четвертого мама сама стригла его, всячески экспериментируя. Над результатами этих экспериментов рыдал от смеха весь класс. В конце концов Иван демонстративно обкорнался портновскими ножницами и после этого уже начал ходить в парикмахерскую – сам.

Леночка была парикмахером неплохим, и он ходил к ней стричься с удовольствием. Зато к неудовольствию Гали, которая каждый раз ворчала: «Опять ходил к своей рыжей!»

Иван стряхнул свои горестные мысли, как клочки состриженных волос, и хотел ответить что-то шутливое, как вдруг увидел в зеркале выходящую из дамского зала высокую блондинку в ярко-зеленом коротком платье. Девица звучно вколачивала в пол каблуки, манерно покачивая бедрами. С диванчика в вестибюле поднялся худощавый темноволосый мужчина ростом ей по ухо.

– Лен, извини, я сейчас!

Иван вскочил, сорвал с себя дурацкий фартук – или что там повязывают вокруг шеи – и бросился к выходу, за блондинкой, даже не подумав о том, что ей сейчас скажет.

– Девушка! – крикнул он.

Блондинка повернулась и вскинула выщипанные брови. Кроме роста и цвета волос, с Ладой Литвиновой и Мариной в ней не было ничего общего.

– Извините, – сконфуженно пробормотал Иван, – обознался.

Девица презрительно фыркнула. Ее кавалер смерил его вызывающим взглядом. Обозвав себя идиотом, Иван вернулся в кресло. Все кругом смотрели на него, как на бегемота в зоопарке. Леночка хихикнула.

– Бывает, – сказала она.

«Бывает… – повторил про себя Иван. – Бывает… Черт! А ведь и правда может быть!»

Хомутов вяло сказал: «Валяй», будто заранее открестился от этой идеи. Инициатива наказуема чем? Правильно, исполнением. Впрочем, если это поможет закрыть Малахова, то пожалуйста! Действуй, Ваня!

Бобров только кивнул и вытащил свой разбухший от телефонов и адресов талмуд. На следующий день появился Марк Абрамович, крохотный старичок в бифокальных очках. Сквозь желтоватый венчик его редких волос просвечивал шишковатый череп. Маленькие ручки в старческих пятнах напоминали птичьи лапы. Слушая собеседника, Марк Абрамович комично поджимал губы и наклонял голову в сторону, как старый попугай. Откуда он взялся, Бобров не сказал, а Иван не спросил. С «Ленфильма», наверно. А может, от соседей, из ФСБ.

Вместе с начальником старичок отправился в кадры, где прошерстил личные дела всего женского штата и выбрал двоих, причем одну сразу же отверг по причине маленького роста и изрядной полноты.

Когда Иван посмотрел на вторую, лейтенанта Иру Зорину, то только пожал плечами: Зорина была похожа на Литвинову и прочих не больше, чем та девица из парикмахерской.

– Да что б вы понимали! – сердито махнул рукой Марк Абрамович. – Мне глубоко безразлично, что у нее за лицо. Главное, чтобы под лицом был подходящий череп. А он таки у нее есть. Все остальное нарисуем и прилепим. К тому же ведь вам не точный двойник нужен, я правильно вас понял?

Ирина от «спецзадания» была явно не в восторге. В управлении она работала всего полгода, была экономистом и абсолютно не считала себя обязанной тесно общаться с возможным маньяком, а тем более изображать приманку.

– Да вы что? – говорила она, испуганно вытаращив глаза. – Я даже от физкультуры была освобождена, и в школе, и в институте. Он меня убьет – и все! Ну нет, извините! Если надо уволиться, то я уволюсь.

Уговоры и попытки достучаться до сознательности не помогали.

– Мы на минуточку, – сказал Бобров и, обняв Ирину за плечи, увел ее в свой кабинет.

Минут через десять порозовевшая Зорина, смущенно улыбаясь, вышла и сказала, что согласна, но только если ее будут усиленно страховать.

– Ну разумеется! – ответил Иван и, подойдя к Боброву тихонько поинтересовался, как это ему удалось ее уговорить.

– Ну что ж я, не мужчина разве? – улыбнулся Бобер и подмигнул Ирине. – Учитесь, пацаны, как надо с женщинами обращаться.

Один из кабинетов спешно переоборудовали под гримерную. Марк Абрамович придирчиво критиковал зеркала, лампы, стулья. Наконец он остался удовлетворен и начал вынимать из огромной черной сумки всевозможные баночки, коробочки и кисточки. Рядом с зеркалом он поставил спешно изготовленные большие фотографии Литвиновой, Колычевой и Ремизовой.

Иван несколько раз видел что-то подобное в кино, а на деле сталкиваться с таким не приходилось. Когда через час с лишним все было готово, ему стало не по себе, словно он увидел привидение. Ирина смотрела на себя в зеркало с отвращением.

– И долго мне ходить такой уродиной? – расстроенно спросила она.

– Почему уродиной? – удивился подошедший ближе к концу Костя. – Очень даже красиво.

– Да куда там красиво! Какая-то, извините, блядская физиономия! Типичная потаскуха. Да ко мне же на каждом шагу клеиться будут.

– В полном соответствий с оригиналами, – довольно улыбнулся Марк Абрамович. – Или нет?

– Абсолютно! – Иван еще раз придирчиво оглядел Ирину. – Ирочка, нам и надо, чтобы к тебе начали клеиться. Всего один раз.

– Минут через пятнадцать он должен выйти. Если, конечно, не сядет где-нибудь пить под забором. Хорошо его запомнила? Глянь-ка еще раз.

Ирина внимательно просмотрела протянутые Иваном фотографии.

– А если он за мной не пойдет? – спросила она.

– Значит, не пойдет. Тогда повторим завтра. Не пойдет завтра – покажем тебя второму, когда из больницы выйдет. Ничего не забыла? В подъезде аккуратно. Мы тебя, конечно, будем страховать, но и сама не оплошай, не подставляйся. Микрофон нормально работает?

– Да все в порядке. Ладно, пошла.

Ирина вышла из машины, одернула плащ и неторопливо направилась к проходной «Электросилы». Встав чуть поодаль, она сделала вид, что кого-то ждет.

Томительно тянулись минуты. Малахова не было. Костик нетерпеливо пощелкивал пальцами, активно действуя Ивану на нервы. Только он открыл рот, чтобы попросить Костика прекратить, как наконец-то появился Малахов, одетый в черные джинсы, затасканную ветровку и какую-то страшную кепочку. Он шел преувеличенно прямо, внимательно глядя под ноги: видимо, уже остограммился, не сходя с рабочего места.

Ирина чуть обогнала его, обернулась и спросила, который час. Малахов ничего не ответил, только махнул рукой, демонстрируя пустое запястье. Костик подкрутил объектив камеры, увеличивая изображение.

– Ноль эмоций! Спокоен, как удав.

Ирина медленно шла к переходу, обгоняя Малахова на пару шагов. На трамвайной остановке Малахов стоял, засунув руки в карманы джинсов, и угрюмо смотрел себе под ноги, не обращая на Ирину никакого внимания. Подошла «пятнашка». Оттолкнув тетку с кошелками, Малахов полез в вагон. Следом за ним – Ирина. Трамвай тронулся, вслед за ним поползла и серая оперативная «шестерка».

Когда машина остановилась на светофоре в двух шагах от трамвая, Иван, присмотревшись, заметил, что Ирина стоит рядом с Кириллом, буквально прижавшись к нему. Поймав сквозь стекло его взгляд, она чуть заметно покачала головой.

На углу улицы Севастьянова Ирина вышла и пошла вперед по аллее – так, чтобы Малахов шел за ней, но не мог обогнать. «Шестерка» медленно плелась сзади, прячась за невысокими кустами. Пройдя квартал и перейдя дорогу, Ирина двинулась дальше, а Малахов свернул на Свеаборгскую.

– Ириша, отбой, – сказал по рации Костя. – Дойди до следующей остановки и жди нас.

Убедившись, что Малахов действительно пошел домой, а не сделал круг дворами, они забрали Ирину и вернулись в отдел.

Второй день тоже не увенчался успехом. Малахов так же равнодушно скользнул по Ирине глазами и отвернулся. Выйдя из трамвая, он даже не посмотрел в ее сторону и направился в булочную.

Снова и снова они смотрели отснятую кассету, но так и не уловили на лице Кирилла никаких чувств. Или он не был Хирургом, или… «Может быть, он сыт?» – спросил Костя. «Да чтоб он сдох!» – кисло отозвался разочарованный Хомутов.

Кирилл вот уже который день не мог прийти в себя. То, что Лизу сбила машина, его мало трогало. Осторожнее надо дорогу переходить, только и всего. Насмерть? Ну что ж поделать, все там будем. И то, что его вызывали к следователю, тоже как-то не беспокоило. Но он никак не мог забыть чертов Лизин день рождения. Первое апреля – надо же, будто нарочно!

Он закрывал глаза и снова видел эту картину. Они в постели, пьют вино, открывается дверь – как в скверном анекдоте. Спокойный, будто лишенный всяческих эмоций, голос Лизиного шефа, Змеерога. Два листа розовой бумаги – завещание, которое он бросил на одеяло. Слезы Лизы.

…Змеерог давно ушел, а эта рыжая стерва все жевала сопли. Кирилл сидел на кровати, словно стукнутый пыльным мешком. Перекати твою мать! Ведь не приди он к ней сегодня, потерпи еще несколько месяцев – и заветный клад, считай, в кармане! Жениться на ней, обобрать до нитки и выгнать под зад коленом. Все же в руки шло! Ох, если бы знать!

Медленно, словно под гипнозом, он встал и начал одеваться.

«Ты уходишь?» – робко спросила Лиза.

Ну и выдал он ей! Все выложил. И кто она такая, и за каким чертом ему сдалась. Лиза еще пыталась за него цепляться и вопить, как сильно его любит. Тогда Кирилл совсем озверел и поддал ей по первое число. А на следующий день пошел в гастроном за бутылкой, и знакомый мужик рассказал, что прямо перед магазином ночью машина сбила девку, молодую, рыжую, которой хахаль хату снимал.

На похороны он не пошел – очень надо! Только душу травить лишний раз, думая о том, чего по ее милости лишился. Впрочем, он и без похорон об этом думал день и ночь. Даже водка не помогала, скорее наоборот, злоба и обида на весь белый свет грызли все сильнее и сильнее. А уж как жалко себя было – ни в сказке сказать ни пером описать.

У всех кругом, за исключением, может быть, кучки таких же неудачников, как он сам, все было о’кей. Те, кому повезло, ездили на роскошных иномарках, жили в отделанных по евростандарту квартирах, ели в дорогих ресторанах, ездили на модные курорты. Смотреть на все это великолепие с улицы было просто невыносимо. «Сделай что-нибудь! – вопил внутренний голос, и словно кулаком толкало его что-то изнутри. – Укради, убей, но выберись из этой отвратительной нищеты!»

Особенно раздражала его соседка Лариса. Красивая, богатая, уверенная в себе. И всего-то на семь лет его старше. С каким презрением она смотрела на него все эти годы! Словно он недостоин грязь с ее туфли слизать. Ох, с каким удовольствием он затащил бы ее в постель, оттрахал так, чтобы она неделю ходила враскорячку, а потом ползала бы за ним на брюхе, лишь бы посмотрел в ее сторону. Он и пытался, казалось-то, что делов – раз плюнуть, не может быть, чтобы хлюпик-муж ее как следует… Но никак она на его пылкие взгляды не реагировала, только злилась и дверью хлопала. Гадина! Так бы и прикончил и ее, и ее муженька, и детишек, не говоря уже о старой сволочи свекрови. И собаку мерзкую заодно.

Борис старательно отпаривал на кухонном столе парадные брюки, время от времени отрываясь, чтобы откусить от батона и отпить кефир из пакета. Время поджимало – Татьяна была не из тех, кто привык ждать. Телефонный звонок застал его в дверях.

– Борис Сергеевич! – голосила «наша мамаша». – Скорее! Кирилл Лару к себе в квартиру затащил. Он ее убьет!

– Да не кричите вы так! Объясните толком, – Борис отодвинул трубку подальше от уха.

Однако добиться от Ларисиной свекрови чего-либо толкового не удалось. Позвонив в дежурную часть, Борис бегом понесся на Свеаборгскую.

Заплаканная Алла Ивановна топталась по площадке, кусая костяшку пальца. Тут же стояли соседи, возбужденно блестя глазами, как дети, увидевшие раздавленную машиной кошку. «Наша мамаша» уцепилась за рукав Бориса.

– Лара домой шла, а он вылез опять. Она ему что-то сказала, а он ее схватил и уволок в квартиру. И кричал, что горло перережет.

Борис стукнул в дверь кулаком:

– Малахов! Ты что, совсем рехнулся? Отпусти ее немедленно.

– Я ей глотку перережу! И дом взорву! – заорал Кирилл из-за двери. Похоже, он был здорово пьян. – У меня бомба!

– Вот только этого еще не хватало! Террорист, мать твою! – сквозь зубы простонал Борис и спросил, уже громче: – Чего ты хочешь?

– Пятьсот тысяч баксов и вылететь отсюда.

– А губа не треснет? – удивился Борис.

Все это выглядело идиотской пьяной шуткой. Но тут раздался звук удара, отчаянный крик Ларисы, и стало ясно: это совсем не шутка.

– Сейчас вы сами у меня все треснете. И эта сучка в первую очередь! – проорал Малахов. – Я сказал: пятьсот тысяч баксов и вылет.

– Куда, придурок?

– Куда-нибудь, откуда не выдадут обратно.

По лестнице поднимался наряд из отделения. Узнав, что происходит, старший выругался и спустился к машине, чтобы связаться с дежурным. Через двадцать минут прибыли собровцы, затем на «Волге» подкатил полковник ФСБ. Последним появился Иван, которому позвонил Борис.

Дом оцепили. Из квартир спешно выводили на улицу жильцов. Зализанный на косой пробор молодой человек в штатском через дверь уговаривал Малахова сдаться.

– Вот чего я не могу никак понять, это на что такие придурки надеются, – закурив, сказал Борису Иван. – Ведь знают же, что не выйдет ни черта, – и все равно.

– Боюсь, Кирюша после той истории с наследством головой поехал.

Ивану все это напоминало до оскомины плохое кино. Нет, даже не кино, а дешевый водевиль. Не зря же Малахов на опереточного артиста учился. Вот сейчас он выскочит из квартиры, зажав в зубах «кынжал», сделает на площадке пару антраша и споет арию террориста, что-нибудь вроде «Хочу в Нью-Йорк, в Нью-Йорк!». А потом они с Ларисой выйдут на поклон. Но, посмотрев на Панченко, Иван понял, что дело серьезно. Гораздо серьезнее, чем кажется. Внешне Борис выглядел спокойным, но, когда он разжал кулак, на его ладони показались кровоточащие полумесяцы.

– Кирилл, послушай, – Борис отодвинул зализанного психолога, – еще не поздно. Откроешь дверь по-хорошему – отсидишь свой хулиганский год, и все. Нет – получишь раз в десять больше. Если вообще жив останешься.

– Только суньтесь! – с каким-то квохчущим смешком отозвался Малахов. – Всех взорву. И вообще, разговаривать теперь будем по телефону. А то вы мне какой-нибудь дряни усыпляющей под дверь напустите. Учтите, я держу взрыватель. Если случайно отпущу, все улетит на Луну.

– Вот скотина! – Борис с силой саданул ботинком по чугунному переплету перил. – Вроде пьяный, а соображает.

– В квартире его брать нельзя, – тихо сказал полковник. – Надо, чтобы он вышел из дома и сел в машину. Пусть даже сядет в самолет, в конце концов.

Согласовав детали, он набрал на сотовом номер Малахова. Было слышно, как в квартире звонит телефон.

– Ну? – наконец отозвался Малахов.

– Малахов, с вами говорит полковник ФСБ Гребнев. Мы готовы выполнить ваши требования.

– Куда вы меня отправите?

– Куда скажете.

Малахов молчал.

– Похоже, он не знает, с какой страной нет договора о выдаче, – шепнул Иван. – Значит, все это спонтанно, он не готовился. Тогда и взрывное, наверно, блеф.

– Как знать! – возразил Борис. – Даже если и так, достаточно Ларисы. Он же полный кретин.

– В Афганистан! – ожила трубка.

– Хорошо. У подъезда стоит белая «Волга». Вы ее можете увидеть из окна. Вас отвезут в аэропорт. Самолет уже готовят. Деньги привезут туда через час. Согласны?

Малахов колебался.

– Согласен, – ответил он наконец.

– Когда вы отпустите женщину?

– Я ее не отпущу, – противно засмеялся Малахов. – Прокатится со мной. На экскурсию. Потом пусть мотает на все четыре.

Борис, белый, как мел, закусил губу.

– Если бы знать точно, что у него нет бомбы, я бы его сам кончил. Как белку в глаз!

Иван стоял, облокотившись на перила, и ругал себя последними словами. Почему он не послушал Максима! Да лучше было бы действительно прицепиться к чему-нибудь и засадить Малахова в СИЗО. Ничего бы этого не случилось!

– Чтобы ушли все с дороги! – орал Малахов. – Не дай бог кто дернется! Все, выхожу!

Борис стоял у подъезда, спрятавшись за колонну. «Господи, помоги ей!» – без конца проносилось в голове. Наверху хлопнула дверь. Шаги – все ближе. Вот Малахов, подталкивая вперед Ларису, вышел и остановился на пороге. Правой рукой он обхватил ее за шею, приставив лезвие ножа к горлу. В левой – держал металлическую коробку, опутанную цветными проводками.

Лариса, которая стояла неподвижно, чуть приоткрыв рот и широко распахнув глаза, вдруг глубоко вздохнула, резким движением вырвала у Малахова коробку и отшвырнула ее в сторону пустой детской площадки. Малахов на секунду опешил. Этой секунды Борису хватило, чтобы вылететь из-за колонны и вытолкнуть Ларису из-под руки Малахова.

Боль обожгла грудь и темнотой затопила весь мир. А потом вдруг стало легко и спокойно. Из-за туч выглянуло солнце…

А коробка так и не взорвалась.

Тогда действительно выглянуло солнце и светило, светило – как сумасшедшее. А сегодня подул ветер, резко похолодало. С утра сеял грустный серый дождик. Южное кладбище, наверно, самое неприютное из всех питерских кладбищ, сейчас казалось особенно унылым, словно предназначенным для самых закоренелых грешников.

Иван стоял у открытой могилы и чувствовал, как едкие слезы щиплют веки. У него было много хороших знакомых, но друзей можно было пересчитать по пальцам одной руки. За эти полтора месяца, с того самого дня, когда Борис впервые привел его к себе домой, они встречались не раз – и по делу, и просто так. В нем Иван почувствовал то, чего не было у него самого и чего ему так остро не хватало. Борис был таким светлым и открытым, что казалось просто невозможно не потянуться к нему. Они говорили и не могли наговориться – обо всем и даже больше. Они могли бы стать настоящими друзьями. Если бы не Малахов…

Лариса, постаревшая и подурневшая, в черном старушечьем платке, плакала навзрыд, обняв Веру Анатольевну, мать Бориса. Всхлипывала, шмыгая покрасневшим носом, «наша мамаша». Прощаясь с Борисом, люди не скрывали слез и не стеснялись их. Иван огляделся вокруг и поразился: как много их, людей. Тех, кто знал его, кто любил, тех, кто были ему благодарны.