Текст книги "Одним ангелом меньше"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

«Посижу на лавочке, отойду, потом выйду на Невский и поймаю такси. Черт, мосты!» – Алиса чуть не заплакала. Она попыталась вспомнить, во сколько сводят Троицкий мост, но так и не смогла. Вместо этого в голову лезла всякая дребедень. Сил оставалось только на то, чтобы выбраться из подъезда и шлепнуться на скамейку. «Господи, только бы дождь не пошел!»

– Тебе очень плохо? – спросил смутно знакомый голос.

Алиса вздрогнула и подняла тщательно пристроенную на коленях голову.

– А, это ты, – имя вылетело из головы. – Черт, вот попадалово! Стас там девку какую-то трахает, мосты развели, да еще дождь собирается.

– Я посижу с тобой, если хочешь.

– Сиди. Хоть не так страшно будет. Вроде самый центр, до Невского полминуты идти, а глушь – как на пустыре. Убьют – никто и не услышит.

– И не говори!

– Ой, меня сейчас опять вырвет! Что же это я за дрянь такую пила?

– Не вырвет. Поверни голову, вот так, вправо…

С утра было на удивление спокойно. Все они: и Иван, и Алексей, и Костик – мирно сидели за своими столами и сочиняли бумажки. Мало того, никто никуда и не собирался. Вообще Бобров давно грозился устроить тотальную проверку оперативных дел, поэтому сегодня решили провести, как сказал Костя, канцелярский день.

– Где дурокол? – Зотов оторвал от бумаг лохматую голову. – Опять кто-то свистнул?

– Дуры, не иначе, – отозвался Костя. – Проковыряй пальцем.

– Тонкие пальцы, голос простуженный… – с чувством пропел Алексей и поморщился: левую щеку раздуло здоровенным флюсом. – Эй. Вань, ты живой?

Иван уже минут двадцать как смотрел в окно.

– Снеговик, снеговик,

Ты чего же весь поник?

Кто-то спер мою морковку —

И теперь я не мужик!

Вань, отзовись! Костик, пни его, может, очнется.

– Ну хватит вам! – Иван резко поднялся и вышел.

– Леш, он что, с дуба рухнул? – Костя с недоумением посмотрел на Зотова.

– Дай слово, что ничего не будешь у него спрашивать и никому ничего не скажешь, – понизив голос, сказал Алексей и потянулся за стоящим на подоконнике термосом.

– Честное древесное! – Костик отдал пионерский салют. – А чего это у тебя там?

– Шалфей с дубовой корой. Полоскание. Так вот, мне Милка сказала, а ей – Галка. Еще в марте. Похоже, у Ванюшки завелась… дама. Точно никто не знает. А может, и знает уже. Больше трех месяцев прошло. Так или иначе, шерше ля фам! Едет крыша из-за слабого пола.

– У Ваньки?! – ахнул Костик. – Да ни в жизнь не поверю!

– А, черт, аут! Повис! – Зотов яростно забарабанил по клавиатуре компьютера.

– Хватит жмакать на пимпы! Клаву сломаешь. Техника в руках дикаря – кусок железа. Отойди! – Костя попытался спасти документ, плюнул и перезагрузил машину.

Зотов взвыл:

– Я же не сохранил! Два листа!

– Не ори, вот они, твои два листа. Пока мы тут сплетничали, он сам засейвился. – Костя вернулся за свой стол и уселся, выжидательно глядя на Алексея.

– Так вот, Ванька смурной как раз с марта, – продолжал Зотов. – Между прочим, ты заметил, он в последнее время совсем не упоминает о жене, домой не звонит, на работе сидит до победного.

– Да, пожалуй. А помнишь, когда Малахова пасли, он тогда даже ночевать здесь оставался, хотя никакой нужды не было. Я еще подумал, что ему просто домой ехать не хочется…

– Обо мне говорите? – Иван стоял в дверях, и, похоже, давно.

Костик покраснел, Алексей уставился на стол, как будто там притаился скорпион.

– Да чего там, не стесняйтесь. Вот он я, как на ладошке. Весь ваш.

– Ваня, мы за тебя беспокоимся, – осторожно начал Зотов.

– Во-во! – перебил Иван. – Бобер мне тоже говорил: я за тебя, Ваня, беспокоюсь, но будь добр, решай свои проблемы побыстрее, а то работа стоит. Так что не надо беспокоиться. Я уже большой мальчик и свои проблемы сам решу.

– Я думал, мы друзья…

Иван запнулся и порозовел.

– Да, Леша, мы друзья. Я, ребята, вас очень ценю и… В общем, спасибо. Но есть такие вещи, в которых друзья не помощники. Это личное. Так что извините. Может, я вам и расскажу. Но потом. А сейчас не могу.

Повисла неловкая тишина. Зотов с Костиком переглянулись. Алексей пожал плечами и уткнулся в бумаги. Иван тоже сделал вид, что занят писаниной, но на самом деле он просто машинально водил ручкой по бумаге. Наверно, психоаналитику его каракули и несвязные слова сказали бы многое.

Кто бы знал, как сейчас ему хотелось уткнуться в чье-нибудь плечо и выплакаться! Сесть с тем же Алексеем, выпить водки и рассказать все-все. Алексей был в такой ситуации, он поймет. Может, и посоветует что. Но что-то останавливало, какое-то дурацкое самолюбие. Или, может, обида? Ведь Зотов тогда не пришел к нему поделиться своими проблемами, никто даже и не подозревал, что у Алексея роман.

Иван привык всем делиться с Галей. Даже тем, чем, наверно, делиться не стоило, как, например, историей с референтом Викой, которую он сдуру пригласил танцевать на вечере в честь Дня милиции, а потом никак не мог от нее отделаться: девчонка-то была в него влюблена и приглашение расценила как своеобразный аванс. А что теперь? Сделать как Алексей: прости, Галя, я влюблен в другую женщину, но я ей не нужен? Ну уж нет!

После похорон Бориса, на поминках, он здорово напился и, сидя в метро, обнаружил вдруг, что едет не в ту сторону. «Надо выйти и пересесть», – говорил он себе, но никак не мог оторвать взгляд от огней, проносящихся за окнами вагона. «Поезд прибыл на конечную станцию», – сказал механически голос.

Выйдя на проспект Просвещения, Иван долго стоял у киосков, наконец решился, купил букет гвоздик и пешком, не обращая внимания на дождь, пошел к Жениному дому. Звонок настойчиво заливался в пустой квартире. Выйдя на улицу, Иван посмотрел на Женины окна. Ни одно из них не светилось. Он снова поднялся на девятый этаж и положил букет на коврик у ее квартиры – как на могильную плиту…

Все это время Иван пытался убедить себя, что должен наконец принять решение. Он не нужен Жене, но не может жить с Галей. Значит, надо уйти от Гали. Легко сказать! Как, куда? Менять квартиру? В лучшем случае ему светит комнатка в коммуналке. А Алене осенью в школу. Так что он очень кстати со своими катаклизмами. Снять квартиру, да куда там квартиру – комнату, не на что. Поселиться у Зотовых на даче? Разоришься на бензине. Хотя можно и на электричке ездить, не так уж и далеко, от вокзала до работы – пешком через мост.

Иван понимал, что все это отговорки. Когда решение принято, идут напролом, ни в чем не сомневаясь. Но было еще кое-что. Вспомнив о «поместье» Зотовых, он снова подумал об Алексее и Миле. Тогда в лесу Мила сказала Гале, что Алексей тоже «сходил налево и попался». Но как бы то ни было, Зотовы остались вместе. И дело было не в ребенке и не в чувстве долга. Мила, похоже, действительно простила. А Лешка… Он никогда не был бабником, в этом они с ним похожи. Значит, это была ошибка? Если бы он действительно полюбил другую женщину, смог бы оставаться с Милой? А если бы смог, стерпела бы это Мила? Опять же, насколько он мог судить, нет. По крайней мере, они не смогли бы притворяться перед всеми вполне благополучной парой. Да и не стали бы.

Он нагромождал вопросы один на другой, стараясь не думать, зачем он это делает. Впрочем, и думать было ни к чему. И так все ясно. Что, если и его чувство к Жене – просто наваждение? Схлынет – и останется Галя. Галя, которую он сейчас просто не может выносить. С которой было так хорошо раньше. Сейчас Женя заслонила все, но что будет, когда… Что будет, если это безумие пройдет? Иван не мог ответить. И поэтому не мог решиться ни на что.

Когда-то Галя сказала, что ей кажется, будто они живут в разных мирах. Теперь и Иван считал так же. Они спали в одной постели, стараясь даже случайно не коснуться друг друга, сидели, глядя в разные стороны, за одним столом, но это была только видимость. На самом деле они были далеко друг от друга. А между ними – бедная испуганная девочка, не понимающая, что происходит. Галина, вопреки опасениям Ивана, ни о чем не спрашивала и не пыталась выяснять отношения. Она как будто молча ждала чего-то.

В полвторого решено было сделать перерыв и сходить перекусить. Но осуществиться этому приятному намерению помешал Бобров, который влетел в кабинет, вытирая платком вспотевшую лысину. От ярости он разбрызгивал искры и адреналин.

– Что, рисуете, работнички? Вы бы лучше на деле так работали, как у вас в бумажках придумано. Писари хреновы!

– Павел Петрович…

– Логунов и Малинин – по коням, машина ждет. Алексей, рисуй дальше, завтра с тебя начну проверку… подвигов. – Бобров налил из графина стакан воды, выпил залпом и поморщился. – Хоть бы воду поменяли! Что за… грязнули!

– Пал Петрович, на что едем? – Иван охапками кидал дела в сейф.

– Хирург ваш проснулся. Еще одна красивая блондиночка с перерезанным горлом. Мальчишки во дворике нашли.

Все трое хором выругались.

Выйдя из подъезда, Иван с Костей натолкнулись на неожиданное препятствие. Машины сотрудников ГУВД и ФСБ, служебные и личные, стояли по всей Захарьевской не вдоль тротуара, а поперек – чтобы больше влезло, оставляя пешеходам узенькую тропинку, на которой вдвоем никак не разойтись. Впереди медленно и плавно вышагивала девица, вкладывая в походку «от бедра» всю себя. Нет, даже не «от бедра», а «от плеча». Атласная лиловая юбочка была такой короткой, что, если бы под ней были трусы, они должны были бы торчать на всеобщее обозрение. Выше пояса на девушке болтался какой-то сиреневый лоскуток с тесьмой вместо спинки.

Обойти ее было невозможно, попросить посторониться не приходило в голову. Да и куда посторониться? Наконец впереди показался просвет между машинами. Обгоняя девушку. Костя громко кашлянул прямо у нее за спиной. Она вздрогнула, да так, что грудь едва не выскочила из рискованного, по самые соски, декольте «майки».

– Что ж ты, милая, пужаешься? – фарисейским тоном поинтересовался Костик. – Так и протез потерять можно.

Девица покраснела, как рак, и оказалось, что она может двигаться даже очень быстро: через пару секунд ее уже не было видно. Наблюдавший эту сцену водитель Коля умирал от смеха.

– Зачем же ты так с дивчиной? – спросил он, отсмеявшись.

– А затем, – вместо Кости мрачно ответил Иван, усаживаясь на переднее сиденье, – что разоденутся, как бляди, а потом обижаются, когда всякие маньяки их насилуют. А то, глядишь, и убивают немножко.

Ехать было недалеко, минут через десять Иван с Костей уже заходили в крохотный грязный дворик-закуток на Стремянной. На земле, у низкой лавочки, занозистой доски на кирпичных подпорках, лежало нечто, прикрытое простыней. Фотограф собирал аппаратуру, эксперты о чем-то переговаривались вполголоса. Следователь пристроился на краешке скамейки, сдвинув ноги так, чтобы не влезть в лужу крови, и заканчивал писать протокол. Увидев оперативников, он встал и подошел к ним.

– Так, Иван Николаевич, вы уже к закрытию успели. На девочку хотите посмотреть? А то увезут сейчас.

Смотреть на девочку Ивану совсем не хотелось, но он все-таки откинул простыню. Все то же лицо. Только если Литвинова и Ремизова были ровесницами, а Колычева постарше, то эта – совсем молоденькая. Действительно девочка. Худенькая, стройная. Короткая красная блестящая юбка, белая кофточка, весь перед которой превратился в бурый панцирь.

– Сколько ей?

– Восемнадцать. Выглядит моложе, как школьница. Вот ее паспорт, посмотрите. Больше в сумке ничего интересного. Деньги, ключи, сигареты, косметика, пара презервативов.

– Опять проститутка, – поморщился Иван.

– Не обязательно. Сейчас и приличные девочки их в сумках носят. Как в рекламе: разумный выбор – разумный человек.

Иван пролистал паспорт. Ступальская Алиса Павловна, не замужем, прописана в Питере, на Зверинской улице.

– Андрей Ильич, в двух словах, а?

– В двух можно. Пока ребята с обхода не вернулись. Вот только сесть вам некуда. – Калистратов порыскал глазами по дворику.

– Ничего, постоим.

– Ну вот. Двор, сами видите, какой. Из него выйти можно или через подъезд, но обычно он, как мне сказали, закрыт, или вон через ту щель в соседний двор и в подворотню. Окна, сами видите, сюда не выходят, только с лестницы. И… как их, бранд… Ну, глухие стены. Ночью здесь неизвестно зачем горит лампочка. Жуткое местечко.

– И что это ее сюда занесло? – Костик подошел к узкому проходу в соседний двор, заглянул.

– Пацаны играли в том дворе, забрались сюда и нашли. Стали орать, позвали взрослых, те позвонили по «02».

– Вань, иди сюда! Смотри-ка! – Костя поднял из лужи что-то маленькое, блестящее и на ладони протянул подошедшему Ивану.

– Кажется, шляпка от заклепки. И морда какая-то. Медуза Горгона.

– У меня у самого такая морда есть, – Костя возбужденно размахивал руками. – Может, помнишь, года три назад везде навалом было черных джинсов, мягких таких – якобы «Версаче», а на самом деле турецкая дрянь. Так вот заклепки у них на соплях держатся, я уже три потерял, хотя ношу редко.

– Тот, которого видели зимой, был в черных брюках. Андрей Ильич, смотрите, – Иван протянул ладонь Калистратову, – лежала в луже, но чистенькая, значит, недавно. Костя говорит, от черных джинсов – поддельного «Версаче».

– Да, промухала экспертиза. Молодец, Константин, глазастый. – Следователь положил заклепку в пакетик. – Что я вам еще не рассказал? Смерть наступила между часом и двумя ночи. Как всегда – нажатие на сонную и тонкий глубокий разрез. Судя по положению трупа, девушка сидела на скамейке, нагнувшись вниз. Но самое интересное вот что. Убийца, похоже, сидел с ней рядом, справа. Левой рукой, сзади, он надавил ей на левую же сонную артерию, а правой, спереди, ее разрезал. Таким образом, кровь на него если и попала, то только на руки. А может, и вообще не попала. Помните заключение по Колычевой?

– Но если он сидел с ней рядом в такое время и в таком месте, значит, они были знакомы? – Костик вытер пот со лба. – Фу, духота какая! Вроде и не жарко, а дышать нечем. Насколько я помню, Литвинову убили в ее же квартире, полуголую, а взлома не было. Ремизова и Колычева совершенно не сопротивлялись. А эта?

– Нет.

– Ну вот. Получается что? Их всех убил общий знакомый?

– Да нету у них, Костя, общего знакомого. По крайней мере, мы не нашли. А вообще-то и не могли найти, подумай сам. – Иван пристроился на краешек скамейки – туда, где раньше сидел следователь. – Ты можешь себе представить, чтобы у человека вдруг были четыре знакомые девушки, похожие, как близнецы.

– Зачем же «вдруг»? Может, он искал их, выслеживал, знакомился, а потом убивал, – не сдавался Костя.

– А почему бы и нет, – Калистратов посмотрел на него с интересом. – Беда в том, что, если это действительно так, мы его никогда не найдем, разве что случайно. Если бы мы знали хотя бы район, где он пасется.

– Костя будет осматривать всех носителей черных джинсов с отвалившейся заклепкой, – усмехнулся Иван.

– Ага, начиная с себя, – кивнул Костя.

– Вон там, у прохода в главный двор, – продолжал следователь, – обнаружили след от кроссовки, размер тридцать девятый. Довольно свежий след.

– Андрей Ильич, а собака была? – спросил Иван.

– Была, – следователь с досадой махнул рукой. – Дошла до Невского и села. Чего и следовало ожидать. Денис идет. – К ним от подъезда шел оперативник из отдела. – А где Шура?

– Стережет хозяина квартиры, где девочка вчера веселилась.

Все вместе поднялись на второй этаж и вошли в дверь, обтянутую вишневым дерматином. В гостиной на зеленом кожаном диване сидела странная парочка: взлохмаченный красноглазый бородач, одетый в одни джинсовые шорты, и помятая заспанная толстуха в мужском махровом халате. Калистратов пролистал протянутые Шурой паспорта.

– Гвадзава Карина Александровна. Живете здесь?

– Нет, я в гости пришла, – с сильным кавказским акцентом откликнулась та.

– Так. Цветков Станислав Петрович… Это не вы, случайно, в желтую прессу пишете?

– Ну разве что случайно.

Иван вяло удивился совпадению. Попадись бы ему этот Цветков, когда Бобер их мордой по луже возил, вот уж бы он на нем оторвался, а теперь…

– Так. Что расскажете?

Цветков пожал плечами:

– У меня вчера гости были. И Алиса тоже. Она напилась сильно, уснула на диване. Когда ушла – не знаю, утром ее уже не было. Скажите, это тот самый маньяк, что и зимой? Который двух девушек убил?

– С кем она пришла? – Калистратов проигнорировал его вопрос.

– Кажется, одна. Эти тусовки – полный бардак. Двери открыты, кто-то приходит, кто-то уходит. Слона приведут – не заметишь. А уведут – тем более.

– Рискуете, – заметил Костя.

– Что делать? – Цветков почесал в затылке. – Традиция. Впрочем, у меня и тащить-то особо нечего.

– Ступальскую давно знаете?

– Где-то с полгода.

– Какие у вас были отношения?

Цветков покосился на свою пышную подругу.

– Приятельские.

– Что можете о ней сказать?

– Да что сказать? Обычная девчонка, симпатичная, неглупая, только… – он замялся, не зная, как выразиться. – Конечно, о мертвых либо хорошо, либо… Но она была… злая какая-то. На весь свет. Поэтому в ветеринарный институт и пошла. Животные, говорит, гораздо честнее людей и порядочней, не такие жестокие. Она в клинике работала ветеринарной, куда я собаку вожу, там и познакомились.

– Скажите, – вмешался Иван, – Ступальская с кем-нибудь на вечеринке общалась больше, чем с другими?

– Да нет, пожалуй. Бродила из угла в угол со стаканом. Какая-то она была нервная, раздраженная. Хотя… подождите, – Стас оживился. – Она, судя по голосу, уже здорово пьяная была, и я краем уха слышал, как она с кем-то разговаривала в гостиной, ругала своих родителей.

– И с кем же она разговаривала?

– Извините, не заметил. Если бы я знал, что это важно… Да, постойте, и еще кто-то меня о ней спрашивал, мол, кто это там. Нет, не помню, хоть расстреляйте.

– Станислав Петрович, вы список гостей можете составить?

Цветков наморщил лоб.

– Разве что человек десять-пятнадцать.

– А сколько же их было всего? – удивился Костя.

– Да кто же считает? Кто хочет – приходит, кто хочет – уходит. Человек пятьдесят, не меньше. Только не одновременно.

Калистратов присвистнул. Он представил, что полсотни гостей, пусть даже и не все разом, ввалились в его трехкомнатную хрущобу-«распашонку»…

– Ладно, запишите, кого вспомните. Адреса, телефоны.

Цветков сел к столу, вооружился записной книжкой и начал напряженно вспоминать.

– Станислав Петрович, а был кто-то из ваших гостей в черных джинсах? – Костя никак не хотел расставаться со своей находкой.

– В черных джинсах? – в замешательстве переспросил Цветков.

За него ответила Карина:

– Были, были. Человека четыре, не меньше. Одного зовут Витя, а других я вообще не знаю.

– А был кто-нибудь из них в кроссовках?

– Ой, не помню!

Калистратов вопросительно взглянул на Цветкова. Тот только пожал плечами.

Эксперт вернулся с кухни, где снимали отпечатки пальцев.

– Море! А годных мало, – вздохнул он. – Посуду успели помыть. Снял с бутылок, с мебели. Ну, ванна, туалет, дверь входная.

Иван с любопытством смотрел по сторонам. Каких только квартир ему не доводилось видеть: просторные и закутки, уютные и убогие, стерильно чистые и загаженные, отделанные по евростандарту и запущенные до такой степени, что лучшим ремонтом для них был бы поджог. Квартира многое могла сказать о хозяине, очень многое. Пепел в кадке с пальмой, остатки еды, бутылки под столом, сдвинутые стулья… Гуляли на славу. А вообще комната приятная, в теплых зеленовато-коричневых тонах. В такой хорошо зимой.

В комнату зашел печальный английский бульдог, постоял у порога и направился прямиком к Ивану. Вздохнув, собака улеглась у его ног, положив голову на ботинок и кося умными темными глазами. Цветков удивленно покачал головой:

– Надо же! Вообще-то Цап никого не признает. Он у меня мизантроп.

– Наверно, мы чем-то похожи, – мрачно ответил Иван, почесывая пса за ухом.

Цветков закончил список и протянул его Калистратову.

– А это что еще за зоопарк? – бегло проглядев листок, спросил тот: в конце списка значилось: «Черепашка».

– Да не помню я имени, – пожал плечами Цветков. – Черепашка и Черепашка. Вы просили записать, кого вспомню, – я и записал.

Подписав протокол допроса, хозяин проводил их до дверей. Там он задержал Калистратова и зашептал ему на ухо. Следователь раздраженно буркнул что-то в ответ и поспешно вышел.

– Вот засранец! – Они уже вышли на улицу, а Андрей Ильич все никак не мог успокоиться. – Терпеть не могу журналистов! Его знакомая погибла, а он только и думает, как бы других обогнать и первым статейку тиснуть. Ну и народ!

К подворотне подъехала милицейская машина, потом «Скорая» и еще какие-то. Из них вышли люди в форме, люди в штатском, люди в белых халатах. Одни направились в подворотню, другие в подъезд. Жаль, мне не видно, что происходит во дворе.

А быстро ее нашли! Мне казалось, что в такой глухой норе она пролежит неделю, если не больше, пока туда не забредет какой-нибудь бомжик. Интересно, для чего там сделали лавочку? Неужели кто-то в здравом уме может отдыхать в таком месте? Это только в хлам пьяная Алиса могла туда завалиться. А за ней и я.

Спрашивается, что я здесь делаю? Не знаю. Может, не зря говорят: убийцу тянет на место преступления? Но ведь раньше со мной такого не было. Добравшись домой в шесть утра, разумнее было бы лечь в постель и спать, спать… Но что-то не давало. Что? Не Лада, нет – Она уползла в свою черную берлогу зализывать раны. Это было что-то совсем другое, какое-то беспокойство. И в конце концов мне пришлось сдаться: выйти из дома и поехать в центр.

Меня так и тянуло во дворик. Там ли она еще? Но что, если меня застанут рядом с телом, как я это объясню? Единственным разумным решением показалось зайти в этот дом – напротив, подняться на площадку второго этажа и смотреть в окно. Стоило мне подумать, что, если до трех часов дня ничего не случится, я поеду домой, как с улицы донесся шум, крики, а еще минут через пятнадцать прибыли менты.

И вот я сижу и жду, чем кончится дело.

После той поездки в Орехово мне стало ясно: Лада не успокоится, пока не уничтожит меня. Рано или поздно это все-таки случится. Но до тех пор я буду бороться. Буду искать Ее везде – и убивать.

И снова передо мной мелькали лица, глаза. Снова километры улиц укладывались под ноги. Плескалась рядом черная глубина, и смех Лады вторил плеску. Девчонка на Гражданке – фальшивая донельзя, накрашенная, как потаскуха. Она что-то почувствовала, может, услышала шаги – было сыро, крупный песок так и хрустел под ногами. Долго стояла у подъезда, не решаясь войти. Наверно, у меня сдали нервы. Не хватило терпения, чтобы зайти с нею в лифт. Ее горло было уже под рукой, но она ударила меня локтем в живот и вырвалась. До сих пор не могу понять, как удалось уйти – через чердак, через другой подъезд, в другой двор.

Сорвалось! Возвращаться туда, следить за ней было опасно. Вдруг она все-таки смогла как-то заметить, разглядеть меня? И все-таки жажда снова пригнала меня к ее дому. Но девушка больше не выходила одна. Утром ее провожал высокий седой мужчина – муж, отец? Вечером он же встречал ее на автобусной остановке.

Мне пришлось сдаться и снова бродить по городу в поисках добычи – как голодному хищнику. Пятый день, седьмой, девятый… Не раз мне попадались похожие девушки – что делать, если какой-то тип лица становится модным, подобные красотки плодятся, как грибы. Но ту, в которой жила Лада, встретить снова так и не удалось. Она пряталась и в то же время была совсем рядом, дразнила и угрожала. С каждым днем мои силы убывали: их забирала Лада, становясь все более и более безжалостной.

Вчера утром на Невском кто-то тронул меня за плечо. Стас Цветков, собственной персоной. Постаревший, потасканный. Облезлая бородка, красные глаза, животик. Сколько мы не виделись, лет пять, шесть? Не меньше. Неужели и ко мне время так беспощадно?

– Привет, Черепах! – Надо же, еще помнит мое прозвище.

– Привет, Стас. Как дела? Где работаешь?

– Да в газетках разных понемногу. То там, то здесь. Не приходилось читать?

Ага, значит, «Дракула в лифте» или как там? – это действительно его работа! А не хотите ли взять у Дракулы интервью? Вот бы он узнал, с кем сейчас разговаривает!

– Как твои «среды»?

– Как всегда – по средам. Приходи. Хоть сегодня. Буду рад. Надеюсь, помнишь: входной билет – пузырь и закуска.

– Помню. Обязательно приду. Пока!

Мы распрощались и разбежались. Разумеется, мое обещание прийти было чистой формальностью. До того ли мне было! Но когда стало ясно, что и десятый день пропал даром, ноги сами привели меня к «Маяковской».

Второй этаж, дверь, как и прежде, не заперта. Ничегошеньки за эти годы не изменилось. Дым коромыслом, гул голосов. Тусовка! Все слоняются из комнаты в комнату, пьют, говорят одновременно. Когда-то мне это нравилось, а сейчас кажется глупым и нелепым.

Стас взял у меня банку паштета и бутылку кагора, протянул взамен чистый бокал и подтолкнул в гостиную.

– Знакомимся самостоятельно. Тем более половину этой саранчи я и сам не знаю.

Ко мне подходили, здоровались, подливали, чокались. Пить не хотелось. Имена кружились и сталкивались: Марина, Слава, Иван Ефремович, Саша… Уже через секунду вспомнить, кто из них кто, было невозможно. От шума и табачного дыма разболелась голова. Голос Лады – резкий, пьяный – звенел:

– Я вернусь не раньше трех, когда матушка уже встанет на уши и выпьет ведро корвалола…

Какого еще корвалола? Голос доносился из-под пальмы. На диване сидела девчонка лет пятнадцати, пьяная до невозможности. Она отхлебывала из бокала вино и разговаривала сама с собой.

Меня будто обожгло ледяным пламенем. Она! Светлые длинные волосы, серые глаза, высокие скулы… Такой Лада была классе в восьмом – именно тогда, когда моя симпатия и дружеские чувства превратились в темную страсть.

Мимо проплыл, покачиваясь, Стас. Мне удалось поймать его за рукав.

– Стас, это кто там под пальмой чертей ловит?

– Где? А… Это Алиса. Скотский доктор. Учится на ветеринара. Та еще сучка! Если у тебя нет страховки, лучше не подходи – покусает.

Стас, рассмеявшись своей немудреной шутке, удалился. Мое тело кололи сотни иголочек, как будто внутри взорвалась цистерна шампанского. Девчонка притягивала как магнит. Неужели само провидение послало мне Стаса, а потом заставило прийти сюда? Стас назвал ее сучкой… Это не может, не может быть совпадением!

Наконец она заметила, что не одна, и начала жаловаться на своих родителей, особенно на мать. У меня волосы встали дыбом от ее слов, особенно когда она сказала, что смерть моей матери – для меня же крупная удача. Ну и чудовище! Родители, видите ли, ее обижали с детства. Дура, радуйся, что они у тебя вообще есть.

Девка разошлась не на шутку: топала ногами, вопила, что отомстит за все, что спляшет на их похоронах. Тут она, видимо, отравилась собственным ядом и убежала в туалет блевать. Бог не фраер! Какими противными ни были ее родители, думаю, им тоже было с ней не сладко.

Странно, неужели все девушки, смахивающие на Ладу, – такие стервы? Но это же нонсенс! Нет, ведь попадались очень похожие, но ничего во мне не дрогнуло, не завопило, как сейчас: это Она!

Еще не было часа, а Стас уже начал потихоньку выпроваживать гостей. Раньше тусовались до утра. Стареет? Или все дело в той толстой гурии, которая не отходила от него ни на шаг весь вечер? Алиса по-прежнему обнимала фаянсового друга, к большому недовольству страждущих. Наконец кто-то дотащил ее до дивана, уложил, подсунув под голову подушку и укрыв пледом. На минуту мне стало страшно: неужели она останется здесь ночевать? Конечно, это было уже не так важно: главное, ее удалось найти. Но иголки кипели в крови, кололись, кусались, пытаясь загнать меня в темноту, и успокоить их можно было только другой кровью – кровью этой девчонки, кровью Лады…

Гости разошлись, и оставаться здесь было уже не комильфо. Стас с толстухой уединились на кухне, Алиса спала, похрапывая. Мне пришлось устроиться на подоконнике лестничной площадки пролетом выше – совсем как сейчас. Время тянулось изжеванным за полдня комком «Орбита». Без сахара. «Она жует свой «Орбит» без сахара и вспоминает всех, о ком плакала…» Отвратительно пахло кошками, сырой штукатуркой, плесенью, еще какой-то дрянью – так пахнет только в подъездах старых, давно перемонтированных питерских домов. Прямо за окном, на брандмауэре горела ядовито-желтая лампочка.

Мне вдруг пришло в голову спуститься вниз и посмотреть, нельзя ли открыть черный ход во двор. Дверь держалась на одном насквозь проржавелом болте и от сильного толчка распахнулась. В круге света виднелось подобие лавочки. Отлично! Затащить сюда, прикрыть дверь… Наверху щелкнул замок, по ступенькам зацокали каблуки – медленно, как будто женщина едва переставляю ноги, цепляясь за перила. Алиса или толстуха? В пролете мелькнуло что-то красное – Алиса, ее лаковая юбка. Из-за двери мне было видно, что она остановилась в нерешительности: ползти дальше или шлепнуться на лавочку. Если пройдет мимо, мне придется силой затащить ее во двор. Вряд ли она будет слишком сопротивляться.

«Ну иди, иди сюда, посиди, отдохни. Куда ты пойдешь, такая пьяная, одна. Метро закрыто, автобусы не ходят, мосты развели. Иди сюда!»

Девчонка будто услышала меня и медленно, как загипнотизированная, пошла к черному ходу. Проплыла по луже, упала на лавку, со стоном уронила голову на колени. Милая, да ты совсем хорошая…

Похоже, она нисколько не удивилась, услышав мой голос. Ей было все равно, кто там рядом. Наверно, остатки трезвого ума подсказывали ей, что в таком месте ночью сидеть одной небезопасно. Она и подумать не могла, что сидеть там вместе со мной – гораздо опаснее…

Когда ее кровь потекла мне на руку, словно фейерверк взорвался в голове. Мучившие меня иголки разлетались в разные стороны и сгорали, вспыхивая яркими искрами, отгоняя прочь темноту, где корчилась от боли и ярости Лада. Блаженное тепло и истома разливались по телу, хотелось уснуть прямо здесь – хоть на земле, хоть в луже. И спать, спать…

Каким-то невероятным усилием воли мне удалось заставить себя стряхнуть оцепенение, вымыть в грязной, вонючей луже руки и протиснуться между кирпичными стенами в соседний двор. Если кровь и попала на меня, то на черных брюках и рубашке ее не было видно.

Вряд ли мое состояние сильно отличалось от Алисиного опьянения. Смутно помню, как на Невском меня подобрала побитая синяя «Волга». Кто был за рулем: мужчина, женщина? Кажется, женщина: ногти на руке, берущей смятые купюры, поблескивали лаком.

Эти деньги были у меня последними. Проездной остался в других брюках. Как в тумане: пустынный Литейный, справа Большой Дом, впереди – разведенный мост. Нева – большая серая рыбина, вздыхающая в гранитных берегах. Потом провал – и вот я уже дома, в постели, но сон вдруг ушел…