Текст книги "Одним ангелом меньше"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Эта боль остро напомнила о другой боли, той, которая только-только начала стихать – и вдруг вспыхнула снова. Он узнал их почти одновременно – Бориса и Женю. И так скоро потерял обоих.

Не в силах больше терпеть, Иван повернулся и пошел к выходу. За спиной рыдали трубы, плакали люди, лил слезы дождь.

Малахову дали десять лет строгого режима. Экспертиза признала его вполне вменяемым. Иван не знал, что с ним на допросах делал Хомутов, но Малахов подписал признание об убийстве всех трех девушек. Даже неспециалисту было очевидно, что дело сляпано кое-как, концы не сходятся с концами, доказательств просто-напросто нет, а выводы притянуты за уши.

А на суде Малахов преспокойно заявил, что вынужден был дать показания под давлением, и все лопнуло. Если все остальные обвинения сомнений не вызывали, то дело о трех убийствах отправили на доследование. Впрочем, Хомутову было на это уже наплевать: спихнув дело в суд, он преспокойно отправился гробить ни в чем не повинный банк. Иван подозревал, что Хомутов с Малаховым просто сговорились: и тому, и другому было выгодно скорее покончить со следствием. Если Максима ждала новая работа, то Малахов из переполненной по самый потолок камеры СИЗО отправлялся в колонию. И тому, и другому было крупно наплевать, что там будет происходить после того, как они сделают всем ручкой. Так что Хомутов не мытьем, так катаньем своего добился. Продолжать возиться с этим делом, если его вернут на доследование, – такого уговора не было.

Наследство привалило Андрею Ильичу Калистратову, пожилому опытному следователю, с которым Иван всегда работал с удовольствием. Втроем они снова и снова просматривали материалы по всем трем убийствам, но так и не нашли ни малейшей зацепки. В июне прокурор с большой неохотой дал им еще время, но расследование с мертвой точки по-прежнему не сдвинулось. Приостановить его «за неустановлением лица, подлежащего ответственности», уже было нельзя. Надо было или искать доказательства вины Малахова, или… искать другого убийцу?

Ивану не давала покоя пропавшая Кира Сабаева. Почему-то казалось, что именно здесь кроется разгадка. Если Сабаева действительно номер второй в коллекции Хирурга, а это более чем вероятно, то… То что? Литвинову убили два года назад, Сабаева пропала в сентябре следующего года. Никаких других трупов, похожих на Литвинову, равно как и пропавших без вести, в этот промежуток больше не было. Допустим, больше их и не было.

Значит, именно за это время у маньяка оформилось стремление убивать женщин, похожих на его первую жертву, значит, Китаев был прав.

Иван то и дело звонил Саше Понарину, чтобы поинтересоваться, не появились ли в розыске какие-нибудь подвижки. «Да какие там подвижки?! – устало возмущался Саша. – Забери ты ее себе и успокойся!» Наверно, так действительно было бы спокойнее, но… Нет трупа – нет и убийства, внешнее сходство – еще не аргумент.

Калистратов тоже был настроен скептически. Нет, он не отрицал, что Кира Сабаева тоже может быть жертвой Хирурга, но считал так: распыляться еще и на нее – только зря терять время. Трупа-то действительно нет.

Однако Иван не мог успокоиться. Он встретился с другом Киры, с ее знакомыми, а однажды, повинуясь какому-то безотчетному порыву, взял и поехал в Орехово, где была та самая дача, которую Сабаева собиралась показать таинственному покупателю.

Иван спустился с платформы, и, пока он оглядывался по сторонам и раздумывал, куда идти, все дачники, приехавшие на этой электричке, куда-то исчезли. Попетляв минут пятнадцать вдоль бесконечных заборов и пытаясь узнать у кого-нибудь, где находится Сосновая улица, он окончательно заблудился. Наконец ему попалась стайка мальчишек на велосипедах, которые показали дорогу. Но Иван все-таки умудрился свернуть не туда и скоро вышел на опушку леса.

Его охватила какая-то смутная тревога, та самая цветная дымка, которую он должен был понять, разгадать. Но не мог. Не получалось.

Едва заметная тропинка вела в чащу. Пахло разогретой сосновой смолой. Где-то гулко барабанил дятел. Совсем рядом, невидимый за высокой травой, журчал ручей. Иван пошел по тропе – его что-то словно тянуло вперед.

Ручей впадал в крохотный прудик с черной водой. Иван подошел ближе, и вдруг ему показалось, что кто-то следит за ним. Рука невольно потянулась к кобуре под пиджаком. Но кругом было тихо, только неумолчный шорох леса и журчание воды. Даже дятел перестал долбить. Уже в который раз острое предчувствие близкой беды затопило его и закружило в водовороте.

Вытирая со лба холодный пот, Иван вернулся на опушку и сразу же обнаружил Сосновую улицу.

– Вы кого-то ищете? – спросил из-за забора молодой парень в выцветшей ковбойке с засученными рукавами. В глубине сада, под березой, Иван заметил молодую беременную женщину, которая сидела в плетеном кресле и читала книгу.

– Да, – неуверенно ответил Иван и удивился, зачем все-таки он сюда приехал. – Я ищу дачу Сабаевых.

– Я Сабаев.

– Вы… родственник Киры Сабаевой?

– Двоюродный брат. А вы, извините, кто?

Иван назвался, показал удостоверение. Кирин кузен пригласил его зайти. Они сели на скамеечку под яблоней. Иван пытался вспомнить, было ли в разыскном деле что-нибудь об этом родственнике. Кажется, нет. Похоже, Саша себя не особенно утруждал. Человек живет на даче пропавшей сестры, хозяйством занимается, а доблестная милиция о нем даже не подозревает.

– Что-нибудь стало известно о Кире? – спросил парень, назвавшийся Виталием.

– К сожалению, нет. Но, если не ошибаюсь, с вами никто из милиции не разговаривал?

– Нет. Когда Кира пропала, мы с женой были в Греции. Я там работал в консульстве. Вернулись только весной. Я ходил в милицию, но там мне сказали, что розыск объявлен, только и всего. Ключи отдачи у меня есть. Вообще-то дача была оформлена на Киру, но у нас был с ней уговор: если она ее продает, то половину стоимости отдает мне. У нас с ней общая бабушка. Мой отец давно умер, дачу бабушка завещала Кириному отцу… Впрочем, вряд ли вам интересны эти семейные тонкости. Короче, Кира активно искала покупателя и время от времени мне позванивала. В последний раз она звонила мне где-то в середине сентября и сказала, что нашла покупательницу, какую-то, как она выразилась, лохастую дуру.

– Виталик, у меня книжка упала, – донесся до них тонкий голосок.

Женщина сидела и беспомощно смотрела на лежащую на песке книгу. Виталий встал, поднял книгу и, как маленькую, погладил женщину по голове.

– Мы двойню ждем, – сказал он, вернувшись. – Бедная, ни нагнуться, ни повернуться, да еще пихаются без конца. И как женщины только все терпят?

Иван вспомнил Галю, когда она была беременна Аленой, – огромную, неповоротливую, беззащитную. Тогда он застегивал ей сапоги и натягивал колготки. Что-то словно сдавило сердце.

– Вы уверены, что Кира сказала «покупательницу», а не «покупателя»? – спросил Иван.

– Абсолютно. Мы договорились, что если все пройдет нормально и они договорятся, то она мне позвонит. И больше не позвонила.

– Если бы знать точно день, когда это было…

– Нет, – покачал головой Виталий. – Сколько времени уже прошло. Единственное могу сказать, это было не раньше пятнадцатого-шестнадцатого сентября, потому что всю первую половину месяца мы провели на Крите.

Всю обратную дорогу Иван напряженно размышлял. Сабаева пропала, дай бог памяти, двадцать восьмого сентября. Была ли эта «лохастая дура», о которой говорил Виталий, тем самым человеком, с которым она пила на даче коньяк в день своего исчезновения? Или «дура» была раньше, а коньяк пила с кем-то другим? Покупательница в схему вообще никак не вписывалась. Никаким боком. Сообщников у маньяков не бывает, за редчайшим исключением полоумных мамаш, которые заманивают в квартиры дурочек для своих не менее полоумных сынков, но исключения, как известно, только подтверждают правила.

Тогда выходят два варианта: либо Сабаева говорила своему приятелю о другом покупателе, либо она к их делу отношения вообще не имеет. Кстати, все ее знакомые как один заявили: в последние недели перед исчезновением Кира волосы не красила. Правда, она любила парики, и у нее даже был светлый парик с длинными локонами.

Можно ли, интересно, проверить алиби Малахова и Валевского на двадцать восьмое сентября прошлого года? Шансов – один на сотню, если не больше. Ну а вдруг? Вдруг они куда-нибудь уезжали, к примеру?

Электричка прогрохотала по маленькому мостику, перекинутому через узенький ручеек с темной водой. Совсем как тот, в лесу. Иван вспомнил ту панику, которая вдруг охватила его. Казалось, он что-то упустил, о чем-то забыл, что-то недодумал.

– Кажется, есть кое-что. – Иван положил на стол перед Калистратовым толстый альбом с фотографиями. – Это из комнаты Малахова на Мойке. На антресолях валялся. Смотрите.

Он открыл альбом где-то в середине и показал вложенную между страниц большую черно-белую фотографию. Она была немного мутновата, но лица на ней вполне различались. Группка подростков лет пятнадцати – шестнадцати резвилась на пляже, то ли у реки, то ли у озера.

– Узнаете? Малахов, – Иван показал на миловидного светловолосого паренька в черных плавках. – А это?

– Черт! Вот вам и ниточка!

На огромном валуне, картинно раскинувшись, полулежала красивая блондинка в бикини.

– Неужели Литвинова?

– Думаю, да, – кивнул Иван. – Остальные просто не подходят по возрасту. А с Малаховым они ровесники. Смотрите.

Он перевернул фотографию и показал полустертую карандашную надпись: «1992, Лосево, п/л «Фа…».

– Великовозрастные пионеры. Шестнадцать лет, первый отряд. Сам когда-то ездил. Не лагерь был, а бардак, честное слово. Я не поленился, узнал, в Лосеве тогда был пионерлагерь «Факел», принадлежал обувщикам. Мамаша Литвиновой работала в конструкторском бюро обувных машин, а Малахов мог путевочку получить через роно, как сирота.

– Он что, детдомовский? – удивился Калистратов.

– Да нет, отца и не было никогда, в метрике прочерк, а мать по пьянке утонула. Жил у какого-то родственника.

– А ведь уверял, что Литвинову не знает!

– Ну, тут два варианта. Или врет, или просто не помнит. Я вот почти никого из своего отряда не помню. Ни по имени, ни в лицо. Все-таки девять лет прошло. Андрей Ильич, я вот что подумал, – нахмурившись, Иван покусывал карандаш. – Если бы найти кого-то из этих детишек и если бы кто-нибудь вспомнил, не было ли у них романа… Может, тогда-то все эти подпольные шашни и начались?

– Во как глазки заблестели и ручки задрожали! – усмехнулся Калистратов. – Вы, Иван, понимаете, какую адову работу на себя повесить хотите? Шансов минимум. И где гарантия, что это не элементарное совпадение?

– Но если бы получилось, от этого уже можно было бы плясать! И хорошо плясать.

– Знаете что? – следователь покачал головой. – Не хочу гасить ваш порыв, но давайте-ка вспомним про Валевского. Что-то мы про него совсем забыли.

– Да он два с лишним месяца в больнице провалялся. Сначала аппендицит, потом перитонит, еле вытащили. Я хотел с ним на днях увидеться, насчет сентября прошлого года. А по Малахову послали запрос?

– Послал. Придумает какую-нибудь сказочку, а нам проверяй. Да, так вот про Валевского. Он на днях выходит на работу. Давайте-ка ему для очистки совести покажем подставу.

Тяжело вздохнув, Иван отправился звонить Марку Абрамовичу и Ире Зориной.

Все вернулось. Сначала – легкое беспокойство, непонятная тревога. Такое, наверно, испытывают животные перед землетрясением. Но я-то знаю, в чем дело. Это Она. Я чувствую Ее присутствие – всегда и везде. Она следит за мной. Питается моим страхом и становится все сильнее. А мои силы на исходе.

Обратиться к психиатру? Но где взять такие деньги, чтобы можно было найти частного врача, который пойдет на преступление, скрыв совершенное мною. А иначе? Заведение для психически больных преступников на всю оставшуюся жизнь, решетки на окнах, хитроумные запоры, аминазин и что там еще должны колоть – якобы для лечения, а на самом деле для профилактики буйства. И медленное, но неизбежное превращение в растение. Ни проблеска разума, только темнота. Может, именно та, где живет Лада. Нет, лучше смерть!

Рано или поздно мы все входим в эти ворота. И кто может сказать, рано это происходит или поздно? Если я умру сейчас, не будет ли это слишком поздно? Исчезни я года три назад – и все эти девушки остались бы в живых. Только было бы это справедливым? По отношению ко мне, к Маше, ко всем, кому они сделали больно. Жизнь дает бог – ему и вершить суд. Но не творит ли он правосудие руками человека?

А может, я только придумываю это, чтобы оправдать свои преступления? Мне страшно жить. Но я не хочу умирать. Я цепляюсь за существование в этом мире, как любое другое живое существо, – судорожно, бездумно.

Разогретый солнцем изумрудный мох пахнет так удивительно! В нем любят селиться лисички – целая семья крохотных солнечных грибков. Завтра, наверно, будет дождь: чешуйки сосновых шишек плотно закрыты. Вереск сплелся в объятии с багульником – целое море дурманящих ароматов. От них кружится голова и хочется спать. Лечь прямо на длинные шелковинки травы, раскинуть руки, закрыть глаза и раствориться в шуме ветра, шелесте листвы, плаче кукушки…

Когда-то мы ездили в лес втроем – мама, отчим и я. Много лет прошло с тех пор. Тогда лес был приветливым, радостным. А сейчас за каждым деревом мне мерещатся тени. Ветер шумит недобро, будто хочет предупредить о чем-то. Хруст сучка под ногой – как удар хлыстом по натянутым нервам. Среди густой травы спрятался ручеек, петляет между деревьями, ныряет под поваленные стволы и коряги – и вдруг разливается в крохотное озерцо, из которого бежит дальше в лесные дебри. Посередине – островок, такой крохотный, что человек едва смог бы на нем стоять. Вместо человека – чахлая осинка шелестит своими жестяными листьями. Вода черная, дна не видно – внизу торф. Никто не знает, что таит эта глубина, что скрыто на дне тихого омута…

Еще весной мне так хотелось приехать сюда, выйти из электрички на маленькую платформу, обогнать навьюченных дачников и свернуть в лес. Мелькнет за деревьями забор крайней дачи, едва заметная тропинка пропадет среди травы – и вот я на поляне, на той самой поляне…

Вот только легче мне не стало. Наоборот. Призраки вышли из лесной чащи и притаились за ветвями. Ветер ли это – или тени шепчутся о том, как расправиться со мной? Кукушка, кукушка, сколько мне жить-поживать? Замолчала… Деревья сомкнулись и тянут ко мне ветки. Пни ворчат и топчутся на месте, не в силах вырвать из земли длинные корни. Из оврагов доносится шепот: к нам, сюда…

Опомниться от паники мне удалось только в полупустом вагоне электрички. Лес, дорога на станцию, платформа – все терялось в пелене тумана, из которой не мигая смотрели темно-серые глаза.

– Когда же ты поймешь, что бороться со мной бесполезно? – со смехом спросила Лада.

– Я не сдамся. И не покончу с собой, как ты добиваешься. Я буду искать тебя везде, в любом облике. Чтобы убивать. Чтобы освободить мир от ядовитых гадин. Бог хочет этого.

– Что ты знаешь о боге, ничтожество? Бога нет. Есть слово, прикрываясь которым такие, как ты, устраивают свои делишки, – был ли это голос Лады? Или мой собственный?

– Вы что, теперь меня будете каждому своему новому подозреваемому показывать? Пока не клюнет? – На глазах Ирины блестели слезы, грозя смыть сложный шедевр гримерного искусства. – Я, к вашему сведению, обычный бухгалтер, а не спецназовец. В конце концов ваш маньяк меня прирежет. Долго ли умеючи? Я, к вашему сведению, после каждого такого захода ночь не сплю и валерьянку стаканами пью.

Иван с Костей молчали. Возразить было нечего. Когда Ивану весной пришла в голову эта идея, он как-то не прочувствовал все до конца. Нет, он знал, конечно, что это опасно, только опасность примерял на себя, а не на девчонку, которая в школе была освобождена от физкультуры. Но теперь, после смерти Бориса…

Влад Валевский, увидев Ирину, вздрогнул и замер на месте. На лице его был написан такой ужас, словно он сейчас грохнется в обморок или, по крайней мере, наделает в штаны. Он ошарашенно тряс головой и никак не мог опомниться. Короче, полная противоположность Малахову. За Ириной Валевский не пошел. Вскочил в набитый трамвай и уехал. То же повторилось и на следующий день. Рыбалка, сказал Костик, не задалась.

– Ладно, Ириша, не будем тебя больше мучить, – вздохнул Иван. – С нас большая коробка конфет. Отрицательный результат, как говорится, тоже результат. Куда тебя подбросить?

Высадив Ирину у станции метро «Академическая», Иван завез домой Костика и только потом поехал домой. Час пик еще не кончился, и улицы были забиты машинами. Поездка через весь город с севера на юг напоминала кругосветное путешествие. «Поесть и упасть. И спать…»

– Тебя Лешка искал, – сказала Галина, не успел Иван еще переступить порог. – Что-то там у вас случилось.

«Спокойной ночи, Ванечка! Полный аллес капут!»

– Вань, на Ирину в подъезде напали, – без предисловий выпалил Зотов, который сегодня дежурил по отделу.

– Жива? – Сердце упало, во рту появился противный вкус медяшки.

– Да жива, жива. Руку ей порезали немного. Ну и напугалась. Костик к ней поехал. Сказал, что позвонит тебе.

Иван наскоро перекусил, даже не распробовав, что же такое он ест, и теперь ходил из угла в угол, как тигр по клетке. Прошло часа полтора, ждать уже было невыносимо, хоть собирайся и поезжай, да вот только куда? Наконец Костик позвонил и сказал, что все в порядке, Ирина дома. Рану ей зашили, показания записали.

А дело было так. Когда Ирина, взвинченная и расстроенная, шла домой, ей показалось, что за ней кто-то крадется. Еще не стемнело окончательно, но во дворе, большом, густо засаженном кустами и деревьями, было пустынно. Несколько раз она оглядывалась, но так никого и не увидела. Стоило ей остановиться, как шаги стихали. Ирина подумала, что все это ей чудится – просто попытки обратить на себя внимание предполагаемого маньяка не прошли даром.

Свет в подъезде не горел. Минут десять Ирина стояла и ждала, пока кто-нибудь не войдет или выйдет. Не дождавшись, нырнула в подъезд и тут же услышала быстрые шаги: видимо, ее преследователь стоял где-то рядом, спрятавшись за дерево. Он схватил девушку за шею, но она вырвалась, сильно ударив нападавшего, как ей показалось, в живот, при этом рука ее скользнула по лезвию ножа. Выбежав на улицу, Ирина начала кричать. Кто-то вызвал милицию. По счастью, патрульная машина стояла всего через два дома. Обыскали подвал, чердак, но никого не нашли. Впрочем, несколько чердачных дверей, по всегдашнему разгильдяйству, были открыты и уйти через другой подъезд труда не составляло.

– Рана тонкая. Как от скальпеля. Делайте выводы, – закончил Костя.

– Если это нападение никак с нашим делом не связано, то это полбеды. А вот если это все тот же…

– Тогда, Ваня, мы оказываемся там, откуда приплыли. Потому что это не Малахов и не Валевский. Ирина позвонила в отдел минут через пятнадцать. Леха сразу же позвонил мне, а я – Валевскому. И он был дома! Добраться за эти пусть даже двадцать минут с Гражданского до Черной речки он не смог бы даже на такси, а ведь еще надо было из дома потихоньку выбраться.

Положив трубку, Иван подумал, что если действительно нет худа без добра, то единственное «добро» пока состоит в том, что не надо будет разыскивать соратников Литвиновой и Малахова по летнему отдыху девятилетней давности.

– Ну вот и все.

Женя улыбнулась, заправила под повязку концы бинта и подклеила пластырем, чтобы не болтались. Старушка облегченно вздохнула.

– Храни тебя господь, деточка! Какая ж ты милая, так я тебя жду каждый раз. Другие-то девчонки такие… И зачем идут-то сюда, спрашивается? Возьми, миленькая, возьми. – Старушка потихоньку засунула ей в карман халата смятую десятку.

– Да зачем вы?.. – Женя покраснела, как рак, и попыталась вернуть деньги, но старушка заупрямилась:

– Я ведь от чистого сердца! Возьми, прошу тебя!

– Ну, хорошо, – обреченно вздохнула Женя. – Возьму. Куплю шоколадку, и мы ее вместе съедим, ладно?

– Дак мне ж нельзя, – испугалась старушка. – Доктор увидит – заругает.

– А мы ему не скажем. Это будет наш с вами секрет!

За все эти годы Женя так и не смогла привыкнуть к тому, что больные пытаются ей заплатить. Другие медсестры не только не стеснялись брать деньги за всякую ерунду, так еще и намекали в открытую, что не мешало бы ручку позолотить. А она каждый раз смущалась до слез и отказывалась. Возможно, ее считали дурочкой, но ей казалось диким брать деньги зато, что она и так должна делать. Впрочем, теперь Женя чаще работала в операционной, а перевязки и уколы делала, только когда уж совсем была запарка и людей не хватало.

Выходя из палаты, она наткнулась на Торопова – он стоял в дверях и наблюдал за ней. «И когда он только работает? – с неприязнью подумала Женя. – Как ни посмотришь, вечно по отделению шатается».

– Женечка, у тебя ручки золотые, – пропел Володя своим сладким тенорком. – Сделай мне тоже перевязку. Я только тебе доверяю.

– А что такое?

Торопов размотал грязный бинт и показал указательный палец правой руки с длинным и глубоким, сильно воспалившимся порезом.

– Ну, пошли, – вздохнула она.

Взяв на посту ключ от перевязочной, Женя открыла дверь и включила свет. Торопов медленно тащился сзади, подняв больной палец, как флаг.

– Как это тебя угораздило? – спросила Женя, пытаясь подавить раздражение. Она вытащила из шкафчика мазь, ножницы и бинт, развела раствор для промывания. – Такой порез тонкий. Чем это?

– Листом бумаги.

Она пожала плечами, и это могло означать что угодно: от «ври больше» до «мне-то что».

Алиса сидела в углу на диване и злилась. Вообще-то, по большому счету, злиться полагалось на себя, но… на себя не хотелось, и она выплескивала раздражение на мать. Мать была виновата всегда и во всем – вплоть до ушедшего из-под носа трамвая и плохой погоды. Конечно, Алиса сознавала абсурдность своих претензий, однако привычка винить во всем происходящем конкретного человека была слишком удобной, чтобы от нее отказаться. Гораздо проще считать, что жизнь определяется воспитанием, данным родителями, чем признать, что заложенное в детстве – это только сырье, которое человеку предстоит обрабатывать самостоятельно, что, становясь взрослым, каждый воспитывает себя сам.

Алиса не любила людей – и не скрывала этого. Женщин она не любила просто, а мужчин – как отца – еще и презирала. Вся разница состояла в том, что одних не любила и презирала больше, а других меньше – и именно с ними могла общаться. Надо сказать, что друзей у нее не было вообще, и даже просто приятели и приятельницы надолго не задерживались. Привлеченные внешностью, обаянием и интеллектом Алисы, они стремительно исчезали, получше узнав ее характер. И она нисколько из-за этого не огорчалась: найдутся другие. И находились.

То же было и с личной жизнью. Алиса стремилась выглядеть сексапильной и старательно подчеркивала в своей внешности именно то, на что в первую очередь обращают внимание мужчины. Но на деле она была настоящей снегурочкой.

Единственной ее страстью были животные. Началось ли это с выброшенного матерью котенка или еще раньше, так или иначе, именно животным она решила посвятить жизнь. И именно поэтому пошла не на биофак, откуда только два пути: в школу или в аспирантуру, а в академию. Если дело касалось зверюшки, особенно больной, – вот тут-то и появлялись откуда ни возьмись жалость, забота, беспокойство, в которых было отказано людям.

В круглосуточной ветеринарной клинике, где Алиса подрабатывала по вечерам и выходным, ей поручали самую грязную и черную работу. Но, смазывая йодом руки, ободранные ошалелым от страха котом, или отчищая с халата шерсть пополам с блохами, она чувствовала себя счастливой. Ей казалось, что только здесь да, может, еще в институте она живет настоящей жизнью. А все остальное – сон. Дурной сон.

Сегодня она работала в клинике до обеда. Все утро пришлось возиться с грязнущим блохастым котенком, которого маленький сын холеной дамочки, одетой в костюм от кутюр, притащил с помойки. Алиса отмывала малыша, вливала ему в уши лекарство от клеща, смазывала мазью болячки и остро завидовала мальчишке, тихо сидящему в уголке и блестящими глазенками следящему за ней. Дама, без сомнения, могла позволить себе приобрести самого что ни на есть породистого кота, но разрешила своему ребенку оставить того, которого он выбрал сам, не пожалела ни денег, ни времени на ветеринара. Вот если бы ее мама…

Злоба вспыхнула с новой силой. Сама того не замечая, Алиса искала любой повод, чтобы подстегнуть свою нелюбовь к матери, не дать ей угаснуть. Раздражение не желало засыпать. Вечером Алиса из-за какой-то ерунды поссорилась с Эдиком, который был хорош тем, что не нравился матери, и одна направилась на вечеринку к Стасу.

«Среды» Стаса Цветкова, молодящегося сорокалетнего плейбоя, в определенных кругах были давней традицией еще с начала восьмидесятых, со времен «Сайгона», рок-фестивалей и появления видео. Двери большой запущенной квартиры на Стремянной по средам были открыты для всех. Приходили знакомые Стаса, приводили своих знакомых, которые в следующий раз прихватывали еще кого-то. Рады были всем: и сорокалетним, и пятнадцатилетним, бедным и богатым, бандитам и бизнесменам, студентам и бомжам. Единственным условием было принести что-нибудь выпить и закусить.

Надо сказать, что во все остальные дни недели богемный бездельник Стас превращался во вполне благополучного и даже почти респектабельного журналиста Станислава Петровича, но «среды» были данью молодости, и отказаться от них его не заставило бы ничто на свете. Кроме того, он частенько находил там забойный материал для своих статей. К серьезным изданиям Стаса не подпускали и за версту, зато желтушная пресса была им весьма довольна.

В тот самый день полгода назад, когда его бульдогу понадобилась прививка, Стас, будучи записным юбочником, не мог не обратить внимание на симпатичное личико и стройные ножки. Алисе больше понравился Цапка, но тем не менее прежде, чем Стас, как и другие, в ней разочаровался, они успели несколько раз переспать. Несмотря на формальный разрыв, Алиса продолжала приходить на вечеринки, уже с новыми приятелями.

Все было как всегда: людно, шумно, накурено. Одни приходили, другие уходили. Кто-то целовался в темном углу, кто-то пил на брудершафт. В одной комнате танцевали, в другой играли в карты, на кухне шла дискуссия о судьбах человечества. Но сегодня абсолютно все действовало Алисе на нервы.

Она бродила от одной группки к другой, отхлебывая из бокала невкусное кислое вино, и нигде не могла пристроиться. К ней подходили какие-то люди, знакомились, подливали вина, о чем-то говорили, звали танцевать. Мелькали лица, навязчивым гулом звучали имена: Оля, Саша, Иван Ефремович… Снова Саша, Марина, и еще кто-то, и еще…

Наконец Алиса заметила, что ноги сделались ватными, а из действительности начали выпадать куски: только что она была в кухне – и вдруг оказалась в гостиной, только что бокал был полным – а сейчас уже пустой. «Набралась!» – подумала она и забилась в угол дивана рядом с мохнатой пальмой.

Хотелось спать, но стоило только прикрыть глаза – и комната начинала бешено вертеться. Алиса злилась… Не на себя – за то, что так напилась, а, разумеется, на мать, которая утром ни с того ни с сего вернулась с дачи. Именно по этой самой причине Алиса не могла уйти домой сразу, как только почувствовала, что вечер не в кайф. Нет, она вернется часа в три, не раньше, когда матушка уже встанет на уши и выпьет ведро корвалола. Будет бродить по квартире в ночной рубашке – толстая, растрепанная! – и кудахтать. Услышит, что дверь открывается, бросится: «Ах, Алечка, деточка! Где же ты была? Мы уже извелись совсем!» Деточка! А раньше что было? Алиса, не смей, Алиса, туда, Алиса, сюда. Сидеть, лежать, к ноге! Не все коту масленица, будет и нам, как ты думаешь?

Только сейчас Алиса заметила, что говорит вслух и что она не одна.

– Ты так ненавидишь свою мать?

– Твоя лучше? – Алиса закурила и откинулась на спинку дивана.

– Моя мама умерла.

– Тогда тебе повезло. Извини, я, наверно, очень пьяная, но я и правда так думаю. Самое большое несчастье в моей жизни – это родители.

– Чем же это они так провинились?

– Чем? – Алиса стряхнула пепел в кадку с пальмой и зло сощурилась. – Да тем, что воспитатели… хреновы. Моей сестричке они позволяли делать все, что ей забра… забала… заблагорассудится. В результате в пятнадцать лет она то ли покончила с собой, то ли дозу перебрала, то ли убили ее – неважно. Тогда они решили, что со мной все будет по-другому. Короче, «мы пойдем другим путем». Мордовали, как в гестапо. Матушка старалась. А папуля сидел в сторонке и стонал: «Вика, не надо!»

– Но ведь они хотели как лучше.

– Хотели как лучше, а получилось? Правильно, как всегда. Нет! Я им никогда этого не прощу. Все верну, с процентами.

– Я тебя не понимаю. Ладно, ты можешь их не любить, но мстить… Это уж чересчур. Они ведь все-таки твои родители.

– Не понимаешь – лучше молчи! – окрысилась Алиса. – Я еще спляшу на их похоронах! – Тут она почувствовала, что выпитое настоятельно просится наружу, и, не разбирая дороги, бросилась в туалет.

Сколько времени она просидела на кафельном полу, обнимая унитаз, Алиса не помнила. Не помнила и как попала из туалета обратно на диван. В гостиной никого не было. Люстру потушили, только маленький китайский светильник бросал на потолок разноцветные движущиеся пятна и черные силуэты драконов. Кто-то положил ей под голову подушку, накрыл ноги пледом. Алиса поднесла запястье к глазам и посмотрела на часы. Половина второго, надо выметаться. Или переночевать у Стаса? Не хотелось ужасно. Она вообще не любила спать в чужом доме.

«Сейчас попрошу Стаса вызвать такси», – решила Алиса и кое-как встала с дивана. Голова закружилась, но не слишком сильно. «Доберусь!» Она нашла свою сумку и вышла в коридор. Везде, кроме кухни, было темно. «Что-то рано сегодня разбрелись», – удивилась Алиса и направилась к свету.

Приоткрыв дверь, она увидела замечательную картину. Стас разложил на кухонном столе, прямо среди грязных рюмок и тарелок, пышнотелую брюнетку и вовсю работал корпусом. Толстуха крепко держалась за стол, чтобы не сползти, и тоненько повизгивала. В углу, неодобрительно поглядывая на хозяина, сидел Цапка.

«Ну, ему сейчас не до такси», – подумала Алиса. Телефон был здесь же, на кухне. На цыпочках она пошла к выходу. Но на лестнице ее повело снова. Придерживаясь за перила и проклиная свою щепетильность, Алиса потихоньку сползла вниз. Всегда заколоченная дверь во двор сегодня почему-то была распахнута. В свете фонаря виднелась какая-то доска.