Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19. Грани

Рана на спине Марка гноилась, пульсируя тупой, огненной болью, которая стала фоном его существования. Скверна, впрыснутая тем проклятым щупальцем, не хотела отпускать свою добычу, отравляя кровь и затуманивая разум. Лихорадка возвращалась волнами, и в эти моменты он ненавидел всё на свете: этот мир, свою слабость, собственное беспомощное тело, но больше всего – её. Её спокойствие. Её выдержку. Сам факт её существования рядом, пока он валялся в лихорадочном бреду.

В часы прояснения, когда боль отступала, оставляя после себя лишь изнуряющую слабость, его ум возвращался к одному и тому же вопросу, навязчивому и бессмысленному: почему она? Почему мысль о ней, эта помешанность на ней, стала таким же неизлечимым недугом, как и заражение в его крови?

«Это адреналин, – пытался он убедить себя, ворочаясь на потной постели.

Стычки, опасность, инстинкт выживания. Она просто рядом. Любая тёплая телочка на её месте вызывала бы ту же реакцию.»

Но это была ложь, и он это знал. В его жизни были «тёплые телочки», много. Они визжали от восторга, когда он тратил на них деньги, льстили его эго, исчезали при первой же трудности. Они не смотрели на него с таким ледяным презрением, смешанным с вынужденным уважением к его силе. Они не парировали его оскорбления с такой убийственной точностью. Они не были для него вызовом.

Алиса была вызовом. Самой сложной, самой раздражающей и самой захватывающей игрой, в которую он когда-либо играл. Игра, ставка в которой – не виртуальные очки, а их жизни, их души. Каждая их стычка была раундом, каждое её холодное слово – точным ударом, а каждый его провал – болезненным нокаутом. И он, как заядлый игроман, не мог остановиться. Ему нужно было победить. Доказать. Заставить её смотреть на него не с ненавистью, а с... с чем? С признанием? С капитуляцией? Или с тем же тёмным, животным интересом, что он чувствовал к ней?

Бред. Чёртов бред. Это лихорадка говорит, – отмахивался он, когда в голову прокрадывались мысли, что её упрямство восхищает его, что её незащищённость в ту пьяную ночь вызвала не только злорадство, но и щемящее, непривычное чувство, похожее на желание... защитить? Нет, обладать. Только обладать. Взять то, что никто не трогал, и оставить свой след, свой шрам. Чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит.

Но лихорадка приносила с собой не только мысли. Она приносила видения. Искажённые, обрывчатые кошмары, в которых щупальца из шахты были сплетены из её волос, а её голос сливался с тем шёпотом, что он слышал в бою.

«Сломай её... или она сломает тебя... стань сильнее... дай нам её страх...»

Он просыпался с криком, в липком поту, и в первые секунды не мог понять, где он, и чей силуэт вырисовывается в темноте – твари или её.

Алиса держалась на расстоянии, выверенном и безопасном. Её взгляд был холодным и отстранённым. Но она приносила ему воду и еду. Молча. Ставя миску на пол у его постели, как будто кормя дикого, непредсказуемого зверя в клетке, боясь даже малейшего прикосновения.

– Что, Лиска, боишься подойти ближе? – хрипел он в один из таких моментов, когда жар сжигал его изнутри и заставлял видеть демонов в тенях. – Боишься, что тронешь – и я снова напомню тебе о твоих слёзах? О том, как ты дрожала?

Она останавливалась у выхода, не поворачиваясь, её силуэт был строгим и неприступным.

– Я боюсь заражения. От тебя воняет гнилью. И трусостью. Ты весь пропитан этим.

Он захохотал – резко, болезненно, и этот звук больше походил на предсмертный хрип.

– Трусостью? Я тебя спас, а не наоборот! Моя кровь за тебя пролилась!

– И с тех пор только об этом и твердишь. Как заведённый. Настоящие мужчины не ноются о своих подвигах, как мальчишки, жаждущие похвалы. Они просто делают своё дело и идут дальше. Они не требуют платы за простой инстинкт выживания стаи.

Её слова вонзились глубже любого клинка, попав точно в незащищённое место его гордости. Он замолчал, сжимая простыню в лихорадочных кулаках, ненавидя её за её правоту. Она ушла, оставив его в гнетущей тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым, свистящим дыханием.

Но на следующий день, после своих ночных размышлений, она пришла с другим выражением лица. Не смягчённым, нет – всё так же собранным и строгим. Но в её глазах не было прежнего ледяного отстранения. Была усталая решимость, как у хирурга, который знает, что операция необходима, как бы он ни уставал. Она принесла не только еду, но и тряпку и миску с мутной, но чистой водой, пахнущей дымом и кипятком.

– Перевязку нужно сменить, – сказала она, и в её голосе не было прежней язвительности. Это был констатация факта. – Гной пошёл. Если не чистить, начнётся гангрена.

– Не трогай меня, – прошипел он, отворачиваясь к стене, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от стыда и слабости.

– Хочешь сдохнуть? Пожалуйста. Но сделай это после того, как мы выберемся из этой дыры. А пока ты мне нужен живым. Хоть какая-то польза от тебя.

Он хотел огрызнуться, бросить в ответ что-то ядовитое, но волна слабости и головокружения накатила с новой силой. Он лишь с ненавистью наблюдал, как она подходит, как её тень падает на него. Её пальцы, холодные и точные, разматывали старую, пропитанную сукровицей и гноем повязку. Он ждал, что она сделает ему больно, назло. Ждал повода для новой вспышки ярости, которая хоть ненадолго вернёт ему ощущение силы.

Но её прикосновения были профессиональными. Быстрыми, эффективными, без намёка на жестокость или, что было бы ещё хуже, на жалость. Она очищала рану, её лицо было сосредоточенным, губы сжаты в тонкую упрямую полоску. Он видел, как она морщится от едкого запаха гниющей плоти, но не отворачивается, её дыхание было ровным. Он мог разглядеть каждую ресницу, тень от её длинных волос, упавшую на его простыню. Близость была невыносимой и пьянящей.

– Держись, – коротко бросила она, когда жгучий антисептик коснулся открытой, воспалённой плоти.

Он вскрикнул, закусив губу до крови, и инстинктивно, повинуясь древнему рефлексу, схватил её за запястье. Его хватка была слабой, лихорадочной, но он чувствовал под своими пальцами её кожу – прохладную, гладкую, живую. Она замолчала, подняв на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было страха. Было ожидание. Вызов. И что-то ещё, тёмное и бездонное, что заставило его сердце биться чаще, несмотря на жар.

– Выпусти, – тихо, без интонации, сказала она.

– А если нет? – его голос был хриплым, срывающимся шёпотом. Он притянул её руку чуть ближе, чувствуя исходящее от неё тепло. – Что ты сделаешь? Прикончишь больного? Добьёшь?

Она не дрогнула, не отпрянула. Её дыхание оставалось ровным, но он увидел, как напряглись мышцы её шеи.

– Я закончу перевязку. А потом оторву тебе яйца и выброшу в ту самую шахту. К чертям. Выпусти.

Он смотрел на неё. На эту невыносимую, ледяную силу. На упрямство в каждом уголке её лица, в напряжённой линии губ, в твёрдом взгляде. И вдруг ярость внутри него схлынула, сменившись чем-то другим, более сложным и горьким. Усталостью. Пустотой. И странным, пронзительным желанием просто держать её руку, чувствуя эту хрупкую и несгибаемую твердыню.

Он разжал пальцы, и его рука беспомощно упала на постель.

Она ничего не сказала. Не упрекнула, не укорила. Просто продолжила работу, её прикосновения снова стали безличными и точными. Закончив перевязку, она собрала свои припасы. Уходя, она бросила на него последний, взвешивающий взгляд.

– Ты сильнее, чем думаешь. Хватит притворяться хлюпиком. Это недостойно даже тебя.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Марк остался наедине с собой. Жар, казалось, отступил, сменившись ледяным, пронизывающим ожогом её слов. «Хватит притворяться хлюпиком».

Он снова увидел её лицо – не насмешливое, не ядовитое, а серьёзное, погружённое в работу. Видел её руки, убирающие с его кожи грязь и кровь, касавшиеся его с странной, необъяснимой бережностью, несмотря на все её резкие слова. И впервые за долгое время ему стало стыдно. Не за физическую слабость. А за то, как он вёл себя с ней. За эти ядовитые, мелкие слова, которые он бросал, пытаясь скрыть собственный страх, свою растерянность перед этой девушкой.

Он повернулся лицом к холодной, шершавой стене. В голове, против его воли, зазвучали её слова из той пьяной ночи, чистые и обнажённые:

«Просто ни один из них не был... тем самым».

И его собственный, гневный, убогий ответ:

«Ты просто боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная».

Он сжал веки, пытаясь выдавить из себя этот стыд. Чёрт. Чёрт возьми. Она не боялась показаться никчёмной. Она боялась, что её снова предадут. Бросят. Что её душу, доверенную кому-то, снова разобьют о камень безразличия.

А он... он вёл себя именно так, как она и боялась. Как последний подонок, который пользуется уязвимостью, чтобы ударить больнее. Чтобы доказать своё мнимое превосходство, потому что по-другому обращаться с женщиной он не умел. Потому что за всей его бравадой скрывался тот самый испуганный мальчишка, который орал в камеру после турнира, пытаясь криком заглушить собственную неуверенность.

В полубреду, на грани сна и яви, ему снова привиделось её лицо – не то, что сейчас, а то, с экрана. Холодное, прекрасное и недосягаемое. И он понял, что с самого начала хотел не просто унизить её. Он хотел сорвать с неё эту маску. Увидеть, что скрывается за этим ледяным фасадом. Прикоснуться к тому огню, что горел внутри. И теперь, когда он увидел – одинокую, ранимую и до безумия сильную девушку, – он не знал, что с этим делать.

Кроме как продолжать ломать её дальше. Потому что если он остановится, ему придётся признать, что он хочет не сломать, а... защитить. Прикоснуться. Обладать. Не как трофеем, а как... равной. И это было страшнее любой ненависти. Потому что по-другому он уже не умел. Его мир состоял из силы и подавления. И он боялся, что любое иное чувство сделает его уязвимым. Слабым. Таким, каким он был сейчас перед ней – беспомощным, нуждающимся и до жути благодарным за её прохладную руку на своём пылающем лбу.

Глава 20. Цена лишнего шага

Задание было настолько простым, что отдавало откровенной, унизительной издевкой. «Проверить шум в северо-восточном тоннеле, – бросил Горн, даже не глядя на них, его внимание было приковано к карте, испещрённой отметками о потерях. – Скорее всего, обвал. Завалите проход, если опасно».

Марк молча кивнул, сжимая кулаки. Он чувствовал себя расходным материалом, и это жгло сильнее, чем незаживающая рана на спине. Но что жгло еще сильнее – это воспоминание о том, как Алиса несколько дней назад попыталась подойти к Горну с расспросами. Она хотела узнать о природе Скверны, о «Певце Бездны», о том, что им известно о «Гримуаре». Но Горн, обычно холодный, но прямолинейный, намеренно избегал её. Он отворачивался, когда она приближалась, поручал ей самые бессмысленные задания или внезапно вспоминал о срочном деле, едва заслышав её шаги. Это было не похоже на обычную подозрительность. Это было похоже на указ свыше. Словно кто-то приказал ему не пускать её к информации. Или он боялся произнести какую то правду вслух.

Он не видел в них бойцов. Видел мусор, дешёвую рабочую силу для самой чёрной и бессмысленной работы, чьи жизни стоили меньше, чем патроны для его ветеранов.

Они шли в гробовом, давящем молчании, нарушаемом лишь скрипом их подошв по грубому камню и тяжёлым, несинхронным дыханием. Воздух между ними был густ, как кисель, от невысказанных слов, от воспоминаний о пальцах на ране, о шёпоте в темноте, о том хрупком мостике, что они едва не перешли. Рана на спине Марка ныла тупым огнем, вызывая в памяти не боль, а образ её пальцев – то ли врачебных, то ли карающих, то ли... чего-то ещё, о чём он боялся думать. Он шёл впереди, вглядываясь в сумрак, каждый нерв напряжён до предела, спина была щитом и одновременно мишенью. Её присутствие за спиной было как прицел снайпера на затылке, мурашки бежали по коже от этого незримого взгляда, от этого молчаливого суда, который она над ним вершила каждым своим вздохом.

Алиса шла, пытаясь заглушить навязчивый гул в собственной голове – визгливый хор страхов и сомнений. Фраза «ты сильнее, чем думаешь» звенела навязчивым, предательским мотивом, смешиваясь с памятью о его лихорадочном взгляде, о слабости в его пальцах, когда он отпустил её запястье, о том, как его спина закрыла её от смерти. Это было опаснее любой твари. Смертельно опасно. Любая мысль о нём не как о враге или угрозе, а как о союзнике, о чём-то большем, была слабостью, трещиной в броне. А слабость в мире «Гримуара» пахла смертью и привлекала падальщиков. Она сжала рукояти клинков до побеления костяшек, пытаясь вдохнуть привычный, спасительный холод, но вместо него в лёгкие поступал лишь спёртый, прогорклый воздух тоннеля, пахнущий их общим страхом.

Тоннель сузился, стены стали влажными и склизкими, пахло гнилью, окисленным металлом и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным, словно разлагающаяся плоть, приправленная мёдом. Шум, нараставший с каждым шагом, оказался скрипом гигантского, полуразрушенного вентилятора, его ржавые лопасти, словно в предсмертной агонии, облепили пульсирующие, похожие на вывернутые внутренности, грибовидные наросты. В воздухе висело мерцающее, переливающееся ядовитыми цветами облако спор. Казалось, сама Скверна здесь была гуще, концентрированнее. Воздух звенел от её напряжения, и Марк почувствовал, как шрамы на его теле заныли в унисон с этой пульсацией, словно старые раны разговаривали с новой угрозой.

– Ничего страшного, – обернулся Марк, его голос, грубый и неожиданный, прозвучал как выстрел в гробовой тишине. – Возвращаемся. Доложить. И поскорее выбраться из этого говна.

«Просто доложить. И уйти. Уйти от этой стены, от этого напряжения, от её глаз, которые видят слишком много».

И тут Алиса её увидела. В груде обломков, будто нарочно, искусительно положенная, лежала книга. Не цифровой свиток, не голограмма, а настоящая книга в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими, потрёпанными страницами. Сердце её, учёного и коллекционера, дрогнуло, сжалось в тугой комок ностальгии и жадного, слепого любопытства. Это была не просто книга. Это была нить к прошлому, к нормальности, к знанию, к тому миру, где проблемы решались не клинком, а интеллектом. Осколок другого мира. Бездумно, движимая порывом, ослеплённая этой находкой, пересилившим голос разума, она сделала шаг в сторону и потянулась к ней.

– СТОЙ! – рёв Марка, полный такого первобытного ужаса, что кровь стыла в жилах, прорвал тишину. В нём был не просто гнев, а паника, инстинктивное знание ловушки. Он увидел, как тончайшая, почти невидимая нить Скверны, тянулась от книги к грибовидным наростам, словно биологический детонатор. Но её пальцы уже коснулись шершавой, прохладной кожи переплёта.

Мир взорвался.

Грибовидные наросты содрогнулись и разорвались, выбросив плотное, удушающее облако розовой пыли, которая тут же въелась в слизистые, вызывая невыносимое жжение, словно в глаза и лёгкие вонзились раскалённые иглы. Одновременно из трещин в стенах, как из вскрытых артерий, хлынули потоки едкой, пахнущей серой и кислотой слизи, с шипением заполняя проход за ними. Каменная кладка с оглушительным, рокочущим грохотом поползла вниз, намертво заваливая выход.

– ВПЕРЁД, БЛЯДЬ! ТЯНУТЬ БУДУ! – заорал Марк, его рука, как стальной капкан, схватила её за запястье с такой силой, что кости хрустнули, и он потащил её, почти волоком, вглубь тоннеля, в кромешную, давящую тьму. Он чувствовал, как по его спине, прямо по старой ране, стекает едкая слизь, и боль вспыхивала с новой силой, но это был ничто по сравнению с яростью, бушующей внутри.

Они бежали, слепые, задыхающиеся, как подопытные животные. Пыль въедалась в лёгкие, вызывая спазматический, разрывающий грудь кашель. Она видела лишь его широкую спину, его руку, впившуюся в её запястье, её собственная рука онемела от боли и всепоглощающего страха. Грохот преследовал их, погоняя в спину градом обломков, каждый из которых мог стать последним. Они влетели в небольшую пещеру, и в тот же миг вход с оглушительным, финальным грохотом рухнул, погребая тоннель под тоннами камня и окончательно отрезая их от мира, от воздуха, от надежды. Их отбросило на пол, они лежали, отчаянно, надрывно кашляя, выплёвывая розовую слизь, глаза слезились и горели, словно их залили кислотой.

Когда пыль немного осела, оставив в воздухе горьковатую, смертоносную взвесь, они увидели безрадостную картину. Ловушку. Небольшая пещера с отвесными, гладкими стенами, уходящими в непроглядную темноту. Ни выхода, ни намёка на него. Ничего. Только они, холодный, безразличный камень и оглушительная тишина, нарушаемая их хриплым, отчаянным дыханием – звуком двух загнанных в угол зверей.

Марк поднялся первым. Он отряхнулся, его лицо и доспехи были покрыты серой пылью, сквозь которую проступала багровая, неконтролируемая ярость. Вся осторожность, всё хрупкое перемирие, все те полуслова и намёки на понимание – всё было порвано в клочья, растоптано её идиотским, наивным, самоубийственным порывом.

«Я её прикрыл. Я её тащил. А она... она потянулась за сраной бумажкой!»

– Ну? – его голос был тихим, сдавленным, но от этого лишь в тысячу раз страшнее, чем любой рёв. Он медленно, как хищник, подошёл к ней. Она всё ещё сидела на полу, обессиленная, прижимая к груди онемевшую руку. – Где она? Твоя книжонка? Та самая, ради которой ты готова была подписать нам смертный приговор? Вытащи её, принцесса. Может, в ней написано, как нам отсюда выбраться? Или рецепт волшебного зелья, чтобы растворить тонны камня? Или, может, там нарисованы обнажённые девицы, чтобы было что посмотреть перед смертью? ДАВАЙ ЖЕ, ПОКАЖИ СВОЮ ДРАГОЦЕННУЮ НАХОДКУ!

Алиса подняла на него глаза. В них плавали слёзы от едкой пыли и животного, всепоглощающего страха, страха перед ним, перед этой ловушкой, перед собой.

– Я... я не думала... – прошептала она, и её голосок, полный беспомощности, прозвучал как приговор.

– НЕТ! – он взревел, и эхо подхватило его крик, разнеся по пещере, усилив его в разы, превратив в голос самой пещеры. – ТЫ НИКОГДА НЕ ДУМАЕШЬ! Ты живёшь в своей выдуманной, стерильной реальности, где твой интеллект что-то значит, где можно всё просчитать! СМОТРИ ВОКРУГ! – он широко раскинул руки, указывая на голые, беспросветные каменные стены, сжимающиеся, как гроб. – Это – единственная реальность! Камень, боль и смерть! И ты только что, своим дурацким, детским любопытством, похоронила нас здесь! Из-за куска старого хлама! Из-за сраной бумажки, которая сейчас превратилась в труху!

Он был прав. Безоговорочно, абсолютно прав. Каждое его слово вонзалось в неё острее любого клинка, разрушая последние опоры, её веру в себя, в свой разум. Её собственная ярость, направленная на себя, на свою глупость, поднялась комом в горле, горьким и удушающим.

– А ты?! – выкрикнула она, поднимаясь на ноги, её голос срывался на визг, в нём было отчаяние и бессилие. – Ты что сделал? Орешь! Как дикое, неконтролируемое животное! Может, хватит уже орать и начнёшь, наконец, думать? Искать выход? Или твои мозги способны только на рык и мордобой?

Его рука со свистом рассекла воздух и со всей силы врезалась в камень рядом с её головой. Глухой удар, осколки камня посыпались ей на волосы и плечи, один из них оставил тонкую, горящую царапину на щеке. Она замерла, вжавшись в стену, глаза расширились от шока и чистого, животного ужаса перед этой необузданной силой.

– ДА! – проревел он, его лицо исказилось в маске первобытной, нефильтрованной ярости, в которой было всё: и страх смерти, и ненависть к ней, и ненависть к себе за то, что допустил это, за то, что не смог её остановить. – Я – ЖИВОТНОЕ! И знаешь почему? Потому что в этом мире, в этой яме, выживают только животные! А ты со своими книжками, своими принципами и своей гордыней – ты просто мясо! Дорогое, красивое, пахнущее духами из другого мира, но МЯСО! И ты тащишь меня на дно вместе с собой! В могилу, которую ты же и выкопала своими ухоженными, глупыми ручками!

Он набросился на неё, прижав к холодной, неровной скале всем весом своего тела. Его тело, огромное, разгорячённое яростью и адреналином, было неподвижной, сокрушительной глыбой, лишающей воли, воздуха, надежды. Она чувствовала каждую мышцу, каждую выпуклость его доспехов, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигающее её лицо.

– Выпусти! – её голос был тонким, полным слёз и паники, голосом той самой девочки, которую она так прятала ото всех, и в первую очередь – от него. – Отстань!

– Нет, – его шёпот обжёг её кожу, в нём не было ничего человеческого, лишь тёмная, пожирающая решимость, рождённая на краю гибели. – Всё. Игра в слова и взгляды окончена. Ты хотела увидеть зверя? Хотела увидеть, на что способен «тупой» гнев, который ты так презираешь? Поздравляю. Ты своего добилась. Больше никаких масок. Больше никаких правил. Теперь ты узнаешь, каково это – принадлежать ему. До самого конца.

Его губы грубо, без просьбы, без нежности, без всего, что отличает человека от зверя, прижались к её в поцелуе, который не имел ничего общего с лаской. Это была печать. Печать гнева, отчаяния и того самого, запретного, разъедающего влечения, что копилось неделями, отравляя их изнутри, как самая страшная скверна. Это был акт взаимного уничтожения.

И на этот раз, когда мир рухнул окончательно и бесповоротно, когда все маски были сожжены в пламени ярости и страха, она не нашла в себе сил сопротивляться. Потому что в этом чудовищном, всепоглощающем акте было хоть какое-то чувство. Пусть больное. Пусть ядовитое. Но настоящее. И в мире, где единственной альтернативой была ледяная, каменная пустота могилы, даже это казалось спасением.