Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23. Ржавый капкан

На следующее утро Горн, чьё лицо напоминало потрескавшуюся от времени и отчаяния каменную плиту, собрал выживших на главной площадке. Глаза его были впалыми, в них не осталось ничего, кроме усталой решимости. Но прежде чем он успел начать, Алиса, не в силах больше сдерживаться, резко шагнула вперед. Её лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели.

– Подождите, – её голос, обычно такой холодный и контролируемый, дрожал и срывался. Все взгляды удивлённо устремились на неё. – Я больше не могу. Мы идём на смерть, мы живём в этом аду, а вы молчите, как рыбы! Я требую ответов! Что находится за пределами? За этими скалами, за туманом? Это вообще реально? Или мы просто бегаем по кругу в чьей-то больной голове?

Горн смотрел на неё с тем же каменным выражением, но в его глазах что-то дрогнуло – не гнев, а скорее бесконечная усталость.

– Откуда берутся ресурсы? – продолжала она, её слова лились потоком, подпитываемые истерикой и страхом. – Дерево, которое само восстанавливается? Металл, который не ржавеет? Это всё часть... этого? Часть Скверны? И навыки... Почему все их боятся? Почему вы, ветераны, не используете их? Через сколько сходишь с ума? Дни? Недели? И куда деваются умершие? Они просто исчезают? Или... или становятся частью пейзажа? Частью этих тварей?

Она сделала шаг к нему, сжимая кулаки.

– И мы... мы все здесь настоящие? Или кто-то из нас... написан системой? Призван, чтобы поддерживать в нас иллюзию? Может, я ненастоящая? А вы? Может, вас не существует?

Тишина на площадке стала абсолютной. Даже Сайлас перестал ухмыляться, наблюдая с холодным интересом.

Горн медленно, будто костяной, повернул голову к ней. Он смотрел на неё долгим, пустым взглядом.

– Возможно, – его голос был тихим и разбитым, – я просто сошёл с ума в этом месте. Возможно, всё это – бред. И вы тоже нереальны и привиделись мне. Может, я уже давно мёртв и это моё личное чистилище. – Он провёл рукой по лицу, и на мгновение его маска командира распалась, обнажив измождённого, сломленного человека. – А может, ответы ещё страшнее. Может, знать их – верный способ сойти с ума по-настоящему. Мы выживаем. Это единственное, что имеет значение.

Он снова собрался с силами, его плечи распрямились, и в глазах вновь застыла знакомая сталь.

– Припасы на исходе, – его голос, хриплый и ровный, снова резал тишину, как тупой нож, закрывая тему. – Последний чистый источник отравлен. Скверна просачивается в водоносные слои. – Он сделал паузу, дав словам повиснуть в мёртвом воздухе. – «Ржавые Недра». Там, в старых дренажных туннелях, остались рабочие фильтрующие модули с ионообменными смолами. Последний шанс. Нужна группа. Шесть человек. Добровольцы.

Марк шагнул вперёд резко, почти броском, будто торопился отрезать себе путь к отступлению. Он не смотрел на Алису, но всё его тело было напряжённым вызовом, ответом на её истерику – не словами, а действием.

– Я.

Все взгляды – тяжёлые, ожидающие, полные скрытых намёков – тут же переметнулись на неё. Сайлас, прислонившись к стене своего импровизированного «заведения», наблюдал за зрелищем с хищным удовольствием. Его ухмылка была красноречивее любых слов: «Откажешься – твой берсерк пойдёт один, и я приберу его к рукам. Согласишься – признаешь, что вы связка. Парные сапоги».

Алиса почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она ненавидела эту игру. Но вопросы, оставшиеся без ответа, жгли её изнутри сильнее всякого стыда.

– И я, – её голос прозвучал резко, будто щелчок затвора. Она всё ещё смотрела в треснувший камень под ногами, сжимая кулаки.

Сайлас медленно оттолкнулся от стены, его движение было плавным и опасным.

– Что ж, не могу позволить нашим самым ярким бойцам рисковать в одиночку. – Его голос был сладким, как испорченный мёд. – Мои люди составят вам компанию. Для равновесия. Чтобы вы не заблудились... или не нашли чего-то, чего находить не стоит.

Горн, не глядя ни на кого, мрачно кивнул. Приговор был подписан.

* * *

Дорога до «Ржавых Недр» заняла несколько часов молчаливого, напряжённого марша. Их группа – они двое, двое угрюмых, молчаливых ветеранов Горна с шрамами вместо лиц и две безмолвные тени Сайласа, Мэйра и костлявый детина с глазами-щёлками по имени Когть – двигалась, словно похоронная процессия. Воздух звенел от невысказанного. Слова Горна висели в воздухе, отравляя его. «Может, я просто сошёл с ума...»

Марк шёл впереди. Алиса – сзади, чувствуя взгляды «попутчиков». Мэйра, высокая и худая, с лицом, не выражавшим ничего, временами бросала на них быстрые, оценивающие взгляды, холодные как сталь. Когть просто хихикал про себя, потирая длинные пальцы.

«Ржавые Недра» встретили их запахом ржавчины, влажной плесени и чего-то ещё, химически-едкого. Стены из пористого, проржавевшего металла уходили ввысь, теряясь в паутине старых трубопроводов и обрывков проводки. Воздух был неподвижным и спёртым. Это место казалось неестественно старым, как если бы оно было построено за века до их попадания сюда, но при этом – искусственным, декорацией.

– Разбиваемся на пары, – коротко бросил один из ветеранов, человек по имени Грэм, его голос был похож на скрежет камня. – Фильтры – цилиндры метр высотой, жёлтого цвета. Ищем целые. Осторожнее с осадком на полу – может быть едким.

Марк и Алиса, не сговариваясь, отошли в сторону. Они углубились в боковой тоннель, заваленный обломками.

Работали в гробовом молчании, нарушаемом лишь скрежетом его лома, которым он отрывал заклинившие панели, и приглушёнными шагами, с которыми она прочёсывала боковые отсеки. Он работал с яростью, вкладывая в каждый рывок всю свою злость – на неё, на себя, на этот проклятый мир. Она искала, её пальцы в толстых перчатках скользили по шершавому металлу, но всё её тело было одним сплошным нервом. Вопросы Алисы витали между ними, невысказанные, но ощутимые. Реальны ли стены, которые они трогали? Реальны ли они сами?

Внезапно из-за угла, из соседнего ответвления, донёсся приглушённый шёпот. Голос Мэйры, безжизненный и острый:

–...смотри. Он её ненавидит. Сквозь зубы шипит. Но не может оторвать глаз. Как пёс на коротком поводке. Система любит такие противоречия. Из них рождается самая сочная боль.

Голос Когтя, хриплый, с противным хихиканьем:

– А она... видишь, как замирает, когда он спиной поворачивается? Боится. Или... ждёт, когда он снова кинется. Интересно, они сами понимают, что играют по написанным для ним ролям?

Марк замер, сжимая лом так, что металл скрипел. Алиса стояла, опустив голову, но её шея и уши залились густым багрянцем. Слова «система», «роли» прозвучали как прямое эхо её ночных кошмаров.

– Что, своих дел нет? – Марк не повернулся, его голос прорвался сквозь зубы, низкий и звериный. – Или Сайлас приказал вам за нами подтираться?

– Наблюдение – тоже дело, – парировала Мэйра, выходя из тени. Её глаза, холодные как озёрная гладь, скользнули по Алисе, потом по Марку. – Вы – интересный эксперимент. Разрушение как форма общения. Но будьте осторожны. То, что скреплено только болью, рано или поздно развалится, поранив обоих. Или... переродится во что-то новое. Уродливое и прочное. Как всё в этом месте.

– Может, они просто любят погорячее? – хихикнул Когть. – Рукоприкладство вместо нежностей. Я понимаю.

– Заткнись, – внезапно, тихо и чётко, сказала Алиса. Она подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный огонь. – Прекратите. Мы здесь не для вашего развлечения.

Мэйра чуть заметно улыбнулась.

– Всё в этом мире – чьё-то развлечение, Лиса. Хотя бы смиритесь с ролью. – Не добавив больше ни слова, она развернулась и скрылась в лабиринте ржавых проходов. Когть, хихикая, поплёлся за ней.

Они остались одни. Воздух висел тяжёлым, отравленным одеялом.

– Довольна? – Марк резко развернулся к ней. Его лицо исказила гримаса. – Теперь мы не просто гребаная аномалия. Мы – публичное достояние.

– А ты хотел шикарную раму для своего искусства? – её голос дрожал, но не срывался. – Ты думал, это останется в четырёх стенах? Ты сам выставил это на всеобщее обозрение! Или ты думаешь, они сами до этого додумались?

– Я? – он сделал шаг вперёд, его тень накрыла её. – Это ты... это ты...Она инстинктивно, почти незаметно, отпрянула на полшага. Её тело среагировало быстрее разума, запомнив его как источник боли. Он заметил это движение, и его лицо исказилось ещё больше – в нём вспыхнуло что-то похожее на ярость, смешанную с чем-то горьким и побеждённым.

Он не успел договорить. Из соседнего грота, где ушли ветераны Горна, донёсся короткий, обрывающийся крик Грэма, тут же перекрытый отвратительным щелчком ломающихся костей и влажным, чавкающим звуком. Вслед за ним – предсмертный, пугающе тихий хрип его напарника.

Их взгляды встретились. Вся вражда, все обиды и взаимные упрёки мгновенно испарились, смытые ледяной волной инстинкта. На смену им пришла знакомая, почти что уютная боевая готовность. В этом был жуткий покой: когда мир сводился к простому выбору – убить или быть убитым, все сложные вопросы отступали.

– Готовься, – коротко бросил Марк, его голос снова стал низким и собранным. Он занял позицию у входа, сжимая лом.

– Сам не зевай, – откликнулась она, её пальцы уверенно обхватили рукояти клинков. В её глазах снова горел тот самый холодный огонь. Обида могла подождать. Личные счёты – тоже. Сейчас надо было выживать.

Позже, ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, Алиса не могла сомкнуть глаз. Боль была якорем, приковывавшим её к реальности. Она снова и снова прокручивала в голове слова Элиаса, насмешку Сайласа, ярость Марка и пустой, усталый взгляд Горна. «Может, я просто сошёл с ума...» И вдруг, в этом хаосе, обрывки мыслей сложились в подозрение, такое чудовищное, что у неё перехватило дыхание. Она повернулась и увидела, что Марк тоже не спит. Он смотрел на неё в темноте, и в его взгляде не было ни злобы, ни желания. Была та же леденящая догадка. Выживание в «Улье» было иллюзией. Ловушкой. «Гримуар» не просто собирал сильных. Он стравливал их друг с другом, чтобы питаться отборной, очищенной болью предательства и вражды. Они были не просто пленниками. Они были кормом в клетке, и Горн со Сайласом – всего лишь два самых крупных хищника, которых натравили друг на друга. Им нужно было выбираться. Не из пещеры. Из самой этой системы. И для этого им снова пришлось бы стать стаей. Пусть уродливой, сломанной, скреплённой болью и ненавистью – но стаей. Потому что в одиночку им не выстоять.

Глава 24. Пылающий щит

Они вернулись в «Улей» с добычей, но без двоих людей Горна. Этого было достаточно. Шёпоты, которые раньше ползли за ними по пятам, как ядовитые змеи, теперь звучали в открытую, громко и обвиняюще. «Приносят смерть». «Проклятые». «Они задают слишком много вопросов. Роют под наш покой». Слова висели в спёртом воздухе бараков, становясь частью пейзажа, как плесень на стенах. Они были угрозой не просто своей «проклятостью» – они были угрозой самой системе лагеря, тому хрупкому, основанному на страхе и молчании порядку, который хоть как-то позволял выживать. Они не хотели просто выживать – они хотели понимать, а это было опаснее любой твари.

Настороженность сменилась откровенной, физически ощутимой враждебностью. Когда Алиса попыталась набрать воды у общего котла, стоящая перед ней женщина молча, с животным ужасом в глазах, отшатнулась, будто от прокажённой, несущей чуму. В столовой скамья рядом с ними всегда оставалась пустой, мёртвым пятном, карантинной зоной. Их изоляция стала материальной, давящей. Алиса ловила на себе взгляды и видела в них не просто страх, а нечто пустое, почти запрограммированное.

«А что, если они не настоящие? – пронеслось у неё в голове. – Что, если это просто марионетки Системы, призванные поддерживать в нас иллюзию сообщества?»

Давление нарастало, как гнойник, и они оба были этим гноем, который вот-вот должен был излиться наружу. И он лопнул вечером того же дня.

Они находились в своём углу барака – их последнем рубеже, их общей клетке. Алиса, сидя на своей койке, точила клинок, её движения были резкими, отрывистыми, будто она затачивала сталь не о точильный камень, а о собственную ярость. Марк стоял у стены, его взгляд, тяжёлый и неподвижный, был прикован к группе людей Сайласа, которые пьяно ржали в другом конце помещения. Их смех был вызовом, напоминанием о том, что в этом аду ещё остались те, кто может позволить себе такую роскошь.

– Может, стоило все же покинуть это место? – её голос был плоским, выжженным, без единой эмоции, лишь пепел от сгоревших надежд. – Уйти в те туннели и не возвращаться. Пусть бы считали нас мёртвыми. Эта стабильность... она смердящая. Она построена на трупах и страхе. Лучше уж честная смерть в незнакомой тени, чем медленное гниение в этой продезинфицированной могиле, где на тебя смотрят глазами, в которых нет души.

– Заткнись, – его ответ прозвучал как удар тупым лезвием по открытой ране. – Ты уже наговорила с три короба. Может, хватит болтовни? Здесь хоть стены есть.

– О, прости, – она язвительно улыбнулась, не глядя на него, в её улыбке не было ничего, кроме желчи. – Я забыла, что твой план – орать и крушить всё подряд – оказался таким эффективным. Смотри, как нас все уважают и жаждут с нами в отряд. Мы – образец выживания. Мы так хорошо вписались в их гнилую идиллию. Неубедительный план, Марк».

Он медленно повернул к ней голову. Глаза его были узкими щелочками, из которых сочился свинцовый свет.

– Ты хочешь сказать, я тебя не убедил? В той пещере? Недостаточно убедительно? – каждый слог был отточен, как бритва.

Она подняла на него взгляд, и в её зелёных глазах плясал огонь, рождённый в том самом тёмном углу.

– Ты не «убедил». Ты просто воспользовался ситуацией, как последний подонок, когда я была сломлена и не могла дать отпор. Это не сила. Это гнусная, жалкая слабость. Признание, что словами ты ничего не стоишь.

Он шагнул к ней, его тень накрыла её, как саван.

– Предупреждаю в последний раз. Закрой. Рот.

– Или что? – она фыркнула, и этот звук был полон такого ледяного, тотального презрения, что у него перехватило дыхание. – Продемонстрируешь свою «убедительность» при всех? Ты – ходячее подтверждение того, что сила без мозга – это просто слепое, тупое разрушение. И самое удивительное, ты этого не видишь. Они не боятся тебя. Они презирают. Как и я. Ты для них – предсказуемое, опасное животное, которого нужно пристрелить в момент угрозы, но пока терпят, потому что оно рвёт врагов.

В этот момент из группы Сайласа отделился Когть. Он был пьян, его походка была развалистой, а глаза блестели мутным, самоубийственным азартом.

– Эй, Мракос, – сипло крикнул он, остановившись в паре метров. – Слышал, ты там в туннелях свою киску от скверненных отбивал. Говорят, ты её не только за руку водить мастер. Поделился бы, как уговорил? Или она сама на сильных липнет? Может, и мне шанс даст, а? Я тоже сильный!

Марк замер. Вся ярость, всё унижение, которое копилось неделями, все слова Алисы, впившиеся в самое сердце, – всё это слилось в один белый, оглушающий гул, смывающий последние остатки контроля. Он был проводником, и по нему пустили смертельный разряд.

– Убирайся, – тихо, почти беззвучно, сказал Марк. Это был не приказ. Это было последнее предупреждение вселенной перед землетрясением.

– Что такое? – Когть развёл руками, играя в невинность перед своей стаей. – Мужики же общаются. Ну, что, берсерк? Она хоть звуки издает, когда её трахают, или молчит, как убитая?

Он не договорил.

Марк двинулся с места с такой скоростью, что его почти не было видно, лишь смазанный силуэт ярости. Удар в солнечное сплетение сложил Когтя пополам с хриплым, беззвучным выдохом. Марк не остановился. Он схватил его за волосы и с размаху, с мерзким, прилипшим звуком, ударил головой о каменную стену. Раз. Два. Третий удар прозвучал с противным, окончательным хрустом, как ломается спелый фрукт.

В бараке повисла мёртвая, давящая тишина. Люди Сайласа замерли, но ни один не сделал шага вперёд. Не потому что боялись. Потому что тактика изменилась. Когть был расходным материалом, чья смерть была более полезна, чем его жизнь.

«Или он был ненастоящим? – промелькнуло в голове у Алисы. – Просто порождением Системы, которое легко стереть, чтобы подлить масла в огонь?»

Эта мысль была ужасна и... освобождала. Смерть Когтя была для них удобнее, чем его жизнь. Она была оправданием для будущей расправы, когда она понадобится.

Но Марк уже развернулся. Его ярость, не найдя исхода в одном трупе, требовала новой жертвы. Она требовала того, кто был источником этой ярости, кто своим ядом годами разъедал его изнутри. И он видел её – сидящую на койке, с широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а горькое, торжествующее «я же говорила».

Он дошёл до неё за два шага. Его рука, окровавленная после удара, липкая и тёплая, впилась ей в запястье с такой силой, что кости хрустнули.

– Довольна? – его голос был хриплым шёпотом, свистящим из пересохшего горла. – Твои умные мысли, твои язвительные замечания – они помогли? Они спасли его? Они спасли нас? Или это именно тот результат, которого ты добивалась?

– Отпусти! – она попыталась вырваться, но его хватка была железной, это была хватка обречённого, цепляющегося за последнее, что у него осталось – за право причинять боль.

– Нет. Ты хотела увидеть слабость? Слабость – это позволять твоим словам разъедать меня изнутри. Сила – это заставить тебя замолчать. Раз и навсегда. Сейчас ты увидишь её во всей красе.

Он потащил её за собой к дальнему, тёмному углу барака, за груду ящиков с испортившимися припасами. Она сопротивлялась, царапала ему руку до крови, но он был сильнее, ослеплённый яростью и отчаянием, пьяный от бессилия. Он не видел её, он видел воплощение всех своих неудач, всех унижений, всей той боли, что мир причинял ему с самого детства.

– Марк, остановись! Что ты делаешь?! – её крик был полон не столько страха, сколько ярости, оскорблённой гордости.

Он отшвырнул её к стене, прижав своим телом, вжимая в холодный, шершавый камень. Его пальцы впились в её челюсть, заставляя смотреть на себя, на это искажённое гримасой лицо, в котором не осталось ничего человеческого.

– Ты всё время говоришь. Ядовитые, умные, правильные слова. – Его дыхание было горячим и тяжёлым, как у зверя в замкнутом загоне. – Может, твой рот стоит занять чем-то более подходящим? Более... соответствующим твоей истинной сути?

Она замерла, поняв. Леденящий ужас, холоднее любого клинка, пронзил её насквозь, парализуя на мгновение. Это было не просто насилие. Это было ритуальное уничтожение.

– Нет... – её голос сорвался на шёпот, в нём впервые зазвучала мольба. – Не смей... Только не это...

– А что? – его лицо исказила гримаса, в которой было и отвращение к самому себе, и сладострастие от собственного падения. – Ты же боишься, что тебя используют? Что ты – всего лишь тело для чужого удовольствия? Что ж, я тебя использую. Здесь и сейчас. Ты получишь всё, чего заслуживаешь.

Одной рукой он держал её, его пальцы впились в её челюсть, а другой грубо расстегнул пояс. Звук молнии прозвучал как выстрел, возвещающий конец. Она увидела его возбуждение, грубое, требовательное и отталкивающее, символ всего, что она в нём ненавидела и... чего боялась в себе.

– Нет! – она резко дёрнула головой, отчаянная попытка сохранить последние крохи достоинства. – Я убью тебя за это! Клянусь, я найду способ!

– Попробуй, – рыкнул он, и его рука снова впилась в её волосы, жёстко, безжалостно запрокидывая её голову, обнажая уязвимое горло. – А теперь замолчи. И займись. Делом.

Он принудительно поднёс член к её сжатым губам. Она сопротивлялась, стискивая зубы, её тело напряглось в едином порыве отторжения. Но он был сильнее. Он грубо, с непререкаемой силой надавил, заставляя её рот открыться, ломая последний бастион её воли.

Первый контакт вызвал у неё рвотный спазм. Чужой, отталкивающий, солоноватый вкус заполнил рот, стал её реальностью. Слёзы, горячие и горькие, хлынули ручьём, смешиваясь с её слюной. Она пыталась отстраниться, но его рука в её волосах держала её с железной, безжалостной силой. Он двигался, глубоко и грубо, заходя за грань, вызывая новые, мучительные позывы. Её горло сжималось, тело выгибалось в дугу, пытаясь отвергнуть вторжение. Слюна, густая и вязкая, стекала по её подбородку на грязную рубаху. Она не могла дышать, её лёгкие горели, в глазах стояли тёмные пятна. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё, кроме её собственных подавленных, захлёбывающихся хрипов и его тяжёлого, прерывистого дыхания где-то над ней.

Он смотрел на неё сверху вниз. Видел, как её щёки заливаются краской стыда, как слёзы оставляют белые дорожки на грязной коже, как её глаза, полные немого ужаса, смотрят сквозь него в пустоту. И в его груди бушевало противоречивое, раздирающее пламя. Чудовищное, тёмное удовлетворение от сломанной гордости, от того, что он, наконец, заставил этот ядовитый рот служить ему. И одновременно – щемящее, тошнотворное чувство вины, стыда и самоотвращения, которое он тут же, яростно топил в новой волне ярости. «Она этого хотела. Она довела. Она заслужила».

– Вот так, – прошипел он, его голос был сиплым от напряжения. – Вот кто ты на самом деле. Не стратег. Не боец. Не умница. Просто дырка. Которая теперь принадлежит мне. Вся. До последней, самой тёмной трещинки в твоей душе.

Её глаза, полные слёз, встретились с его. И в них, сквозь боль, унижение и горечь, он прочитал не сломленность, не покорность, а новую, только что рождённую, холодную, беспощадную и бесконечную ненависть. Ненависть, которая переживёт и эту ночь, и этот ад, и саму смерть.

Этот взгляд, этот безмолвный приговор заставил его двигаться грубее, резче, отчаяннее, как будто он пытался физически стереть его с её лица. Он чувствовал, как её тело напрягается в судорожных, бесполезных спазмах, но не останавливался, пока не достиг пика с низким, животным стоном, изливаясь ей в горло, метя в самую душу. Она подавилась, её тело согнулось в мучительном, беззвучном кашле, но он ещё несколько секунд не отпускал её, наблюдая, как она давится, пытаясь проглотить, как слёзы смешиваются со слюной и его семенем на её опухших, осквернённых губах.

Когда он наконец ослабил хватку, она отпрянула, согнувшись пополам. Мощные, сухие, выкручивающие позывы к рвоте сотрясали её тело, но ничего не выходило, лишь горькая желчь обжигала горло. Она сглотнула, давясь, и вытерла рот тыльной стороной ладони с таким яростным, исступлённым отвращением, будто хотела соскоблить с губ кожу, сжечь себя изнутри.

– Доволен? – выдохнула она, её голос был разбитым, сиплым, чужим. – Теперь ты доказал это себе и всем? Что ты – беспросветное, безнадёжное ничтожество? Что ты не способен ни на что, кроме как отыгрываться на тех, кто не может дать тебе сдачи? Ты не заслуживаешь ничего хорошего.

Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах погасла ярость, обнажив пустоту, чёрную и бездонную, как та пещера, где всё началось. Он видел окровавленную руку, труп Когтя и сломанную, но не сломленую до конца женщину перед ним. И понимал, что проиграл всё. Он сыграл точно по сценарию, который для него написали.

Она выпрямилась, её лицо было мокрым, разбитым, синяк уже проступал на щеке, но взгляд стал ледяным, острым, как отточенный клинок.

– Запомни это, Мракос. Запомни. Ты сегодня перешёл черту. Не ту, за которую убивают. Ты перешёл человеческую черту. Ты больше не человек. Ты – вещь. И я сломаю тебя. Не убью. Сломаю.

Она оттолкнула его, не как сильный отталкивает слабого, а как отталкивают нечто омерзительное, неживое, и вышла из-за ящиков, оставляя за собой гробовую, звенящую тишину и тяжёлый, сладковато-горький запах совершённого надругательства – над ней, над ним, над тем немногим, что в них ещё оставалось человеческого.

И люди Сайласа молча расступились, пропуская её. Они получили всё, что хотели. Разрушенный, опасный берсерк, на которого теперь была причина найти управу. И его жертва, чья ненависть стала теперь самым страшным оружием в их руках. Игрушки были готовы. Оставалось только дождаться, когда они разобьют друг друга.

«Отличное шоу, – мысленно улыбнулся Сайлас. – Скверна будет довольна таким спектаклем».