Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15. Хрупкое перемирие

Боль стала их единственным общим языком, грубым и безграмотным, но понятным без перевода. Он не нуждался в словах, существовал в синкопах учащённого пульса, в спазмах мышц и в липком, холодном поту, что покрывал их кожу. Яд кристальных скорпионов был особенным. Он не просто жёг тело лихорадкой, а вплетался в сознание тонкими, ядовитыми нитями. В бреду Алисе казалось, что её мысли кристаллизуются и рассыпаются с тихим, ледяным хрустом. Марк же видел вспышки – обрывки чужих воспоминаний, может, самой Скверны: искривлённые пейзажи, невыносимый гул и чувство всепоглощающего, древнего голода.

Следующие два дня они провели в этом аду, раскалённые и потные, в углу барака, который стал их временным пристанищем. Граница, которую Марк мысленно провёл между их постелями, стёрлась в кошмарных видениях. Они просыпались от собственных стонов, и в полубреду, в липком от пота мраке, им казалось, что рядом стонет не враг, а единственный человек, понимающий эту боль, единственное живое существо во всём этом аду, чьё дыхание совпадает с твоим.

На третий день жар спал, отступив, как прилив, и оставив после себя слабость, схожую с похмельем после тяжёлого наркотика, и странную, зыбкую ясность. Сознание возвращалось обрывками, как будто мозг, отравленный ядом, теперь заново собирал себя по кускам. Алиса первой открыла глаза. Веки были тяжёлыми, будто присыпанными пеплом. Первое, что она увидела – сидящую у её постели фигуру Марка. Он не спал. Он смотрел на неё, и в его тёмных, обведённых фиолетовыми тенями глазах не было привычной насмешки или злобы. Была усталость, въевшаяся в самое нутро, в каждую черту его лица. И та самая, невысказанная тяжесть и каменный груз общего греха выживания, который теперь усугубился этим совместным страданием.

– Ты... как? – его голос был хриплым, пропитавшимся дымом, бессонницей и двумя днями молчания.

Она попыталась сесть, и её тело отозвалось протестующей болью в каждом мускуле, напоминая о том, как близко она была к тому, чтобы всё это потерять.

– Жива, – коротко ответила она, и это было самым главным, единственным, что имело значение в этих стенах. Потом, сделав маленькую паузу, добавила: – Спасибо. За то, что не ушёл.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие, как чужие. Она никогда не благодарила его. Он никогда не делал ничего, что заслуживало бы благодарности. До этого проклятого места. Благодарность здесь была опаснее проклятия, она открывала дверь туда, куда им обоим было страшно заглядывать.

Он фыркнул, отводя взгляд, сосредоточив его на трещине в глинобитном полу, будто в ней была заключена вся мудрость мира.

– Не за что. Сказал же – не моё правило бросать своих. – Он замолчал, и в тишине зазвучало невысказанное: «

Даже если эти «свои» – стервозная сука, которая довела тебя до ручки».

Потом он грубо, почти яростно, добавил, возвращаясь к привычной роли: – Хотя, честно говоря, в твоём положении... с таким упругим задом... наверное, нашлось бы много желающих тебя прикрыть. Жаль, кроме меня, рядом никого не оказалось.

Алиса не нашлась что ответить на эту похабщину, смешанную с неожиданной прямотой. Раньше такие слова заставили бы её взорваться. Сейчас же она услышала за ними что-то иное – смущение, попытку отгородиться, вернуть всё на привычные, безопасные рельсы вражды. Она лишь покачала головой, и уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

Он встал и принёс ей кружку с мутной водой. Простой, практичный жест. Не рыцарский, но заботливый. Их пальцы ненадолго встретились, когда она брала кружку. Кожа его руки была шершавой, в царапинах. Она не отдернула руку. Он не стал задерживать прикосновение, но его взгляд на мгновение зацепился за её пальцы, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, почти недоумённое, прежде чем он снова нахмурился и отошёл.

Их выздоровление стало временем хрупкого, молчаливого перемирия. Они всё так же редко разговаривали, но их диалоги потеряли ядовитые шипы. Теперь это были короткие, деловые реплики, обмен кодами выживания в этом новом, негласном альянсе.

– Есть.

– Вода.

– Горн собирает отряд на разведку. Говорит, твари активизировались.

Однажды, когда они сидели, восстанавливая силы, Алиса, глядя в потолок, задала вопрос, который давно её мучил.

– Почему остальные не используют свои навыки так, как мы? Я видела, как они дерутся. Это просто... физическая сила, ловкость. Никаких «Смертельных бросков» или «Ярости Титана». И откуда здесь, в этой аномалии, берутся ресурсы? Дерево, металл... И можно ли вообще как-то связаться с внешним миром?

Марк пожал плечами, поморщившись от боли в заживающей ране.

– Хрен его знает. Наверное, системой это предусмотрено. Как в играх – ресурсы респавнятся для геймплея. А со скиллами... – он задумался. – Может, они просто боятся. Или не умеют. Или цена за их использование слишком высока. Нам у сторожил надо спрашивать, у тех, кто давно тут. Они, наверное, знают больше. – Он посмотрел на неё. – Может, стоит рискнуть? Отправиться на разведку, поискать ответы, а не сидеть в этой каменной коробке?

Алиса покачала головой, её лицо было серьёзным.

– Пока что здесь, в лагере, шанс выжить выше. Мы ещё слишком слабы. И слишком мало знаем. Выйти за стены сейчас – это самоубийство.

Он не стал спорить, лишь кивнул. Впервые её осторожность не вызвала у него раздражения, а показалась разумной.

Они научились понимать друг друга без слов. Он видел, как она морщится, делая слишком резкое движение, и молча пододвигал ей опору. Она замечала, как он инстинктивно ищет её взгляд, входя в незнакомое помещение, и коротким кивком подтверждала:

«Я здесь, всё в порядке»

Это было страшнее любой ссоры – эта молчаливая координация, выросшая на дрожжах взаимного спасения. Это было признанием, что они – часть одной системы, где поломка одного ведёт к гибели другого.

Однажды вечером, сидя у общего костра, они услышали, как один из ветеранов, старый рубака со шрамом через пустой глаз, рассказывал кому-то о «Певце Бездны» – не как о суеверии, а как о реальной силе, что искажает разум и насылает кошмары, что шепчет из самых тёмных углов сознания, пока не останется лишь пустота.

Алиса, не глядя на Марка, тихо сказала, почти шёпотом:

– Элиас не врал. Это... реально.

– Похоже, что да, – так же тихо отозвался он, и его плечо на сантиметр приблизилось к её плечу, будто для защиты от этого леденящего знания, от той тьмы, что жила теперь и в них самих. – Это объясняет те голоса... на окраинах сознания.

Это было всё. Но в этом простом согласии, в этом признании общей уязвимости перед чем-то большим, чем твари, было больше доверия, чем во всех их прошлых словесных баталиях. Они больше не были одиноки в своём знании. Их двое.

Именно в эти дни Марк с отвращением и ужасом осознал, что его желание к ней стало ещё острее и извращённее. Раньше оно было простым, почти животным – прижать, взять, заставить замолчать этот ядовитый рот, доказать своё превосходство. Теперь же оно усложнилось, стало опаснее. Его тянуло не только к её телу, к тому, как её штаны облегали её стройные бёдра, когда она наклонялась, но и к этой новой, хрупкой тишине между ними. Ему хотелось не просто обладать, а... что? Защищать? Быть рядом? Слышать, как она тихо ругается во сне, и знать, что это он – причина этого сна, что её кошмары – это и его кошмары?

«Чёрт, да ты совсем ебанулся, – пронеслось у него в голове с ясностью, рождённой болезнью. —

Она тебя на нож хочет посадить, а ты тут о какой-то... защите думаешь».

Но это не помогало. Он ловил себя на том, что наблюдает, как огонь играет в её рыжих волосах, как она чуть склоняет голову, обдумывая очередной маршрут, как её губы шевелятся, когда она о чём-то молча размышляет. И его сердце сжималось от странного, непривычного чувства, в котором злость и желание смешивались с чем-то тревожным и тёплым, как тот самый ожог от скверны – болезненно, но даруя силу. Он ненавидел эту слабость. И боялся её.

Однажды ночью она проснулась от кошмара – не о тварях, а о падении в пустоту, о том, что её никто не поймает, что она летит в никуда, и с каждым метром от неё отваливаются куски памяти, личности, самой сути. Она резко села на постели, сердце бешено колотилось, выстукивая ритм паники. И увидела, что он не спит. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на неё через темноту, и в его взгляде не было вопроса. Было понимание, как будто он только что вернулся из того же самого места, из той же бездны.

– Всё нормально, – тихо сказал он. Не «заткнись», не «что ты опять разоралась». А «всё нормально». И в этой простоте, в этой тихой констатации факта, была странная, почти невыносимая нежность, которой между ними никогда не должно было быть.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово, комок стоял в горле. Она снова легла, повернувшись к нему спиной. Но на этот раз его присутствие за спиной не было угрозой. Оно было... надёжным. Щитом. Твёрдой скалой в этом безумном падении. И это было самой опасной иллюзией из всех, потому что она так отчаянно хотела в неё верить.

Утром они снова были немного другими. Молчаливыми, но не враждебными. Осторожными, но не закрытыми. Между ними повисло невысказанное, обжигающее знание: они видели друг друга без масок, уязвимыми, отравленными, обезумевшими от страха, и не воспользовались этим. Не нанесли удар. В мире, построенном на законе «убей или будь убит», это было чудом. Или страшной ошибкой.

Их перемирие было хрупким, как первый лёд. Любое неверное слово, любой резкий жест могли его разбить, и тогда они утонули бы в ледяной воде старой ненависти. Они оба это знали. Он знал, что однажды снова сорвётся на похабную шутку, чтобы проверить границы, чтобы оттолкнуть эту слабость, которую она в нём рождала. Она знала, что однажды снова вонзит в него слова, как отточенный клинок, чтобы защитить свои рубежи, чтобы напомнить себе и ему, кто они друг для друга. Но пока что это хрупкое перемирие было всем, что у них было. И в аду «Гримуара», где каждый выдох мог стать последним, даже такая обманчивая, шаткая надежда на то, что ты не один, казалась бесценным даром. Она была первым проблеском чего-то человеческого в мире, созданном для страдания. И оба боялись, что этот проблеск окажется всего лишь очередной, самой жестокой иллюзией, которую приготовила для них Скверна.

Глава 16. Яд и нектар

Их хрупкое перемирие продлилось ровно до того вечера, когда один из выживших, бывший химик-органик с трясущимися руками и безумным блеском в глазах, торжественно выставил на общий стол глиняный, засаленный пальцами, кувшин.

– Самогон, – хрипло ухмыльнулся он, и его улыбка была похожа на оскал. – Из тех самых галлюциногенных грибов. Очистил, как мог. Смерть или кайф. Кто смелый?

Алиса, воспользовавшись моментом, пока Марк с кем-то спорил, подсела к химику.

– Слушай, я хотела спросить... Ресурсы. Откуда они здесь? Дерево, металл... Это же аномалия.

Химик, который представился Лексом, безумно ухмыльнулся.

– Милочка, а кто его знает. Что-то мир производит сам – эти грибы, слизь, скверну. Что-то... было тут всегда. Как будто декорации. Камни, песок... Я не задумывался. Не до того. Выжить надо.

– А навыки? – не отступала Алиса. – Почему никто не использует свои способности? Я видела, как вы сражаетесь. Только сила и ловкость.

Лицо Лекса сразу помрачнело. Он нервно облизал губы.

– А с ними, милочка, связываться – последнее дело. Каждый раз, как используешь эту... дрянь, ты немножко сходишь с ума. Отдаёшь кусочек себя. Сначала кайфуешь от силы, а потом ловишь себя на мысли, что не помнишь, как звали мать. Или что готов съесть палец, лишь бы почувствовать вкус. Они стирают тебя. Делают ближе к... нему. Мы здесь стараемся выживать по-тихому. По-человечески. Насколько это возможно.

– А что происходит, когда кто-то умирает? – тихо спросила Алиса.

– Исчезает, – Лекс мрачно хмыкнул. – Тело... растворяется. Становится частью Скверны. Туман, слизь... Иногда кажется, что в лишайниках на стенах проступают знакомые лица. Хочешь узнать наверняка – придётся умереть. Не советую.

– А «Эгида»? Вы что-нибудь слышали о них? Может, попытки связи были?

Лекс посмотрел на неё своими безумными глазами, и в них на мгновение мелькнуло что-то пустое, запрограммированное.

– «Эгида»... – он повторил слово, будто впервые слыша его. – Странное слово. Не помню, чтобы такое было...

От его уклончивого ответа, от этого внезапного отсутствия любопытства, по спине Алисы пробежали мурашки.

«Он ненастоящий, – пронеслось у неё в голове. – Часть декораций. Система вставила его сюда, чтобы заполнить пустоту.»

Вслух она ничего не сказала, лишь поблагодарила и отошла, сжавшись от холода, исходящего не от стен, а изнутри.

«Улей» жил по законам короткой, отчаянной передышки между кошмарами. Алкоголь, даже отравленный и безумный, был здесь священным даром, кратким отпуском из ада. Марк, не глядя на Алису, с нарочитой бравадой взял две порции и, подойдя к их углу, с силой поставил одну перед ней. Брызги липкой, мутной, пахнущей ацетоном жидкости упали на её руку.

– Выпей. Расслабься, а то треснешь скоро от натуги, как пересушенная ветка, – его голос был нарочито грубым, маской, под которой пряталась неуверенность.

– Ты первый, – парировала она, с отвращением отодвигая кружку. – Я не доверяю твоему химику. А тебе – тем более.

– Трусиха. Всегда за своим аналитическим забором сидишь. Боишься потерять контроль, да?

– Реалистка. В отличие от тебя, я не нуждаюсь в химическом допинге, чтобы чувствовать себя живой.

В итоге они выпили одновременно, с вызовом глядя друг другу в глаза, как два дуэлянта перед выстрелом. Жидкость обожгла горло, оставив послевкусие грязи, металла и чего-то невыразимо горького. Но через несколько минут по телу разлилась волна неестественного, сонного тепла, словно изнутри подкладывали ватные одеяла. Острые углы мира сгладились, а тихий, вечный гул тревоги в голове сменился навязчивым, пульсирующим жужжанием, глушившим голос разума.

Кто-то завёл колонку – хриплый, надтреснутый рок, звучавший кощунственно жизненно среди этого ужаса. Несколько парней из отряда Сайласа начали отрываться у костра, их движения были резкими, агрессивными, попыткой выплеснуть ярость в танце.

Марк, под действием дурмана, вдруг встал и протянул Алисе руку. В его глазах плясали озорные, опасные искры.

– Пошли. Разомнём кости, а то закиснем.

– Ты с ума сошёл? – она смотрела на его руку, как на змею.

– Абсолютно. Здесь иначе нельзя. Или ты боишься, что твоё идеальное равновесие пострадает? – его ухмылка была вызывающей.

Что-то в ней дрогнуло. Усталость, напряжение, грибной дурман. Она с ненавистью к себе самой положила свою руку в его. Он рванул её в центр импровизированного танцпола. Сначала она деревянно перебирала ногами, пытаясь сохранить дистанцию и контроль. Но ритм, адреналин и алкоголь делали своё дело. Скоро её тело начало двигаться само, некрасиво, отчаянно, сбрасывая сковывающие оковы страха. Она зажмурилась, позволяя звукам и хаосу поглотить себя.

Марк танцевал рядом, его движения были мощными, почти звериными, полными грубой силы. Он не пытался её касаться, но его присутствие было осязаемым, магнитным. Их тела, не соприкасаясь, вели немой диалог – вызов, принятый и отзеркаленный. В какой-то момент, когда музыка достигла крещендо, они оказались лицом к лицу. Дыхание спёрло, груди вздымались, пот стекал по вискам. Мир сузился до этого пятачка, до его тёмных, горящих глаз, в которых плясали отблески костра.

Он медленно, будто давая ей время отпрянуть, приблизил лицо. Она застыла, парализованная. Его губы были в сантиметре от её, она чувствовала исходящее от него пьяное, тёплое дыхание, смешанное с запахом самогона и пота. В глазах у него читался не вопрос, а утверждение. Время остановилось.

И тут она резко отшатнулась, как от удара током. Магия момента рухнула. Она, тяжело дыша, сгорая от стыда и ярости, выбежала из круга танцующих, оставив его одного. Марк усмехнулся ей вслед.

Немного позже, под действием этого пьяного дурмана, разъедавшего защитные барьеры, они все же заговорили. Сначала – о стратегии, о Сайласе, их голоса звучали приглушённо, будто из-за толстого стекла. Потом – о реальном мире. Их диалоги, ещё сохраняя шипы, стали странно, пугающе откровенными.

– Сайлас... Он не просто властолюбец, – промелькнула у неё мысль. – Он фанатик. Он не хочет просто править «Ульем». Он верит в свою философию, в этот новый миропорядок, который он строит здесь, в аду. И это делает его в тысячу раз опаснее. Фанатика не остановить угрозой или переговорами. Его можно только оградить от общества.

– А помнишь свой первый стрим? – вдруг спросил Марк, развалившись на своей постели и наблюдая, как она сидит, поджав ноги, у стены, её силуэт казался ему сейчас не раздражающим, а загадочным.

– Помню. Набрала семь зрителей. Пять из них были ботами, – она неожиданно фыркнула. Звук был почти что смехом, неотёсанным и настоящим. – А ты?

– Залил хайлайт с пьяной драки после турнира. Весь в синяках и с разбитой губой орал в камеру, как я всех уничтожил. Закрыли на месяц, зато подписчиков как дерьма после фастфуда. Они это обожают – когда ты опускаешься на их уровень.

Они переглянулись. И впервые за всё время в этом взгляде не было ненависти. Было странное, пьяное признание:

«мы оба были клоунами в том цирке. Мы продавали частички своей души за лайки и донаты.»

Ещё глоток. Ожог в горле, туман в голове. Ещё порция ядовитой искренности.

– А твои... – начала Алиса, заплетающимся языком, взгляд её стал остекленевшим, уставшим от постоянной борьбы. – Родители. Богатые. Они... они хоть раз говорили, что гордятся тобой? Не деньгами, не победами... а просто тобой? Тем, кто ты есть, когда никто не смотрит?

Марк мрачно хохотнул, и этот звук был похож на лай раненого зверя.

– Гордость? Мой отец считает, что единственное достойное занятие для мужчины – делать деньги. Всё остальное – для лузеров. Он до сих пор бухтит, что я «промотал талант на ерунду». А ты? Бабушка... она хоть понимала, чем ты занимаешься?

Алиса покачала головой, её рыжие волосы рассыпались по плечам, и в этом жесте была беззащитность, которую она никогда бы не позволила себе трезвой.

– Она называла это «играть в компьютер». Говорила: «Алисита, найди себе настоящего парня, а не призраков в этой коробке»...

Она замолчала, уставившись в пустоту. Грибной дурман размотал её защиту до конца, обнажив старую, незаживающую рану.

– Настоящего парня, – тихо, почти для себя, повторила она. И добавила, с горькой, сломанной усмешкой: – Как будто это так просто. Стоило только захотеть. Особенно когда все парни в твоей жизни... либо пиксели на экране, либо придурки, которые боятся умной девушки. А бабушка всё спрашивала: «Когда же ты, наконец,..» Да когда угодно, просто... – она махнула рукой, и голос её сорвался, став тонким и надтреснутым. – Просто ни один из них не был... тем самым. Никто даже близко не подошёл. Все хотели либо тело, либо стримершу «Лисёнку». А просто Алису... никто. Никто и никогда.

Она умолкла, осознав, что сказала слишком много. Слишком. Она выдала ему своё самое уязвимое место, вложила в его руки отточенный кинжал. Но было поздно. Слова, как ядовитый дым, уже висели в воздухе.

Тишина повисла густая, липкая, насыщенная смыслом. Глаза Марка, до этого мутные от опьянения, вдруг прояснились, в них вспыхнул холодный, острый, хищный интерес, как у зверя, учуявшего кровь. Он медленно, словно боясь спугнуть добычу, приподнялся на локте.

– Постой, – его голос стал тихим, сиплым и опасным. – Ты хочешь сказать... что все эти твои королевские позы, этот взгляд свысока, эта маска неприступной сучки... это всё на самом деле... фарс? Величайший обман? Ты, с твоими данными, с твоей внешностью... ты даже не...

Алиса попыталась собраться, отстраниться, сделать своё лицо каменным, но волна дурмана и собственного непроизвольного, предательского признания сковала её.

– Я не понимаю, о чём ты. Отстань.

– О, ты прекрасно понимаешь, – он подался вперёд, и его тень, искажённая мерцающим светом, накрыла её, запах грибного перегара и его собственный, животный, смешались в удушливый коктейль. – Ты только что призналась, что за всей этой холодной интеллектуальной ширмой... скрывается маленькая, испуганная девочка. Которая в свои двадцать с лишним... – он сделал театральную паузу, —...так и не познала, что такое мужчина. Настоящий мужчина. Не виртуальный, а из плоти и крови. Ты даже не знаешь, как это – когда тебя хотят. По-настоящему. До дрожи в коленях и до потери сознания.

– Заткнись, Марк.

– О нет, нет, нет, – его лицо расплылось в ядовитой, торжествующей ухмылке, обнажая зубы. – Это же гениально! Лисёнка-недотрога! Королева арены, которая на самом деле даже не знает, как это – когда тебя трогает мужчина. Когда он срывает с тебя всю эту шелуху умных слов и остаётся только кожа, дрожь и животный страх. Или... желание?

– Я сказала, заткнись! – она вскочила, но её качнуло, мир поплыл, и она была жалка и беззащитна в своей пьяной, отчаянной ярости.

Он поднялся, возвышаясь над ней, наслаждаясь её унижением, впитывая каждую её эмоцию, как нектар. Каждая его насмешка была ударом хлыста, бившим по больному.

– Вот откуда все эти комплексы! Вся эта ярость! Ты просто злишься на весь мир, потому что он тебя не хочет! А ты так хочешь, чтобы хотели! И ты боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная и неопытная! Он увидит не «Лисёнку», а просто Алису – закомплексованную дуру, которая боится собственной тени! Так ведь, принцесса?

– Тварь! – её голос сорвался на визг, пронзительный и полный такой ненависти, что, казалось, воздух затрещал. Она замахнулась, чтобы ударить его, вложить в удар всю свою ярость и боль, но он легко, почти играючи, поймал её запястье. Его хватка была обжигающей, железной.

– Расслабься, – он прошипел, притягивая её так близко, что она чувствовала его пьяное, горячее дыхание на своём лице, запах самогона и мужского пота. – Может, я тебя научу? А? Покажу, что все твои книжные фантазии – дерьмо по сравнению с тем, как это бывает на самом деле? Грубо, больно, грязно и без всяких там чувств. Как и всё в этом мире. Как раз для тебя.

В её глазах, широко распахнутых от ужаса и ярости, стояли слёзы унижения и бессилия. Она вырвалась, кожа на запястье горела, и отшатнулась, спотыкаясь о край постели.

– Никогда! – выкрикнула она, и в её голосе звенели слёзы. – Лучше я умру здесь, в этой яме, лучше меня сожрут твари, чем допущу, чтобы такое животное, как ты, ко мне прикоснулось! Ты для меня – грязь! И всегда ей будешь! Ты слышишь? ГРЯЗЬ!

Она повернулась и почти побежала к выходу, пошатываясь и натыкаясь на чужие постели, оставив его одного в звенящей тишине, пропитанной ядом их ссоры.

Марк тяжело опустился на постель. Ядовитая ухмылка всё ещё не сходила с его лица, но теперь она была напряжённой, натянутой, как маска. Он выиграл этот раунд. Унизил её, поставил на место, воткнул лицом в её же уязвимость. Он должен был чувствовать триумф. Почему же тогда в груди была пустота?

Но в глубине души, под слоями злорадства и гнева, копошилось что-то иное. Что-то тёмное и обжигающе-приятное, как порез лезвием. Факт её невинности, который он только что вырвал у неё с мясом, не оскорблял его. Наоборот. Он зажигал в нём примитивный, первобытный азарт охотника, нашедшего самую ценную и неприкосновенную добычу.

И тут воспоминание ударило его с новой силой, отозвавшись в висках пьяной, унизительной пульсацией.

* * *

Воспоминание. 8 месяцев до попадания в игру.

Он увидел её клип – не проходимость, а аналитический разбор его же провальной дуэли. Она говорила чётко, холодно, с убийственной иронией разбирая каждую его ошибку. И он, чёрт возьми, не мог оторваться. Она была великолепна в своей ярости. Эта холодная сила, этот ум, сверкающий, как отточенная сталь. Ни одна девушка из его окружения – пустые, пахнущие деньгами куклы, искавшие его из-за статуса, – не могла сравниться с этим вулканом под снегом, с этой опасностью и силой.

Он, Марк «Мракос», известный своим «не ловлю муз», написал ей в личные сообщения. Набрал и стёр десять вариантов – от наглых до подобострастных. В итоге отправил коротко и, как ему казалось, уверенно: «Привет. Ты интересная. Давай встретимся, когда буду в твоём городе. Покажу, что в жизни я куда опаснее, чем на арене».

Ответ пришёл почти мгновенно. Не в личке. Она вскрыла его сообщение в прямом эфире, перед двадцатью пятью тысячами зрителей.

На её лице играла та самая, леденящая улыбка, что сводила с ума его фанатов и бесила его.

– О, ребята, смотрите-ка, – её голос был сладким, как цианистый мёд, – Мракос решил, что его примитивные инстинкты – это предложение, от которого нельзя отказаться. Милый, – она смерила экран взглядом, от которого у него похолодела кровь и сжались кулаки, – твои потные попытки кокетства вызывают не желание, а приступ гастрита. Иди потренируйся лучше, а то на арене ты как тот же щенок – много лаешь, но кусаешься смешно. Не позорься. И не пиши мне больше. Мусор я выношу по утрам.

Грохот смеха в чате. Десятки тысяч повторов. Мемы. Его имя, ставшее синонимом неудачника, которого «Лисёнка послала в игнор в прямом эфире».

Унижение было сокрушительным. Он стал посмешищем. И за той яростью, которую он тогда излил на трекер и монитор, скрывалось самое поганое, самое жгучее – осознание, что она ему правда нравилась. А она его отшвырнула, как мусор. Как назойливого таракана.

* * *

Воспоминание отступило, оставив во рту вкус пепла и той самой, старой, непереваренной ярости. Он снова увидел её – ту, холодную и недосягаемую стерву с экрана, сделавшую его всеобщим посмешищем.

И теперь эта самая стерва была здесь. Рядом. Уязвимая. Напуганная. И невинная. Та самая, что смеялась над ним, оказалась хрупкой и нетронутой.

Мысль о том, что он мог бы быть первым... Единственным. Тот, кто не просто прикоснется, а сломает, осквернит эту холодную неприступность, оставив на её коже свои синяки и на её душе – свой шрам, заставил его кровь бежать быстрее, наполняя животным, тёмным жаром. Это была бы месть. Самая сладкая. Месть за то унижение, за тот смех, за ту боль, что он тогда почувствовал.

«Никогда?

– мысленно повторил он её же слова, и его губы растянулись в новом, беззвучном оскале, полном мрачной, непоколебимой решимости. —

Ты ошибаешься, Лисичка. Ты уже была ко мне несправедлива однажды. Второй раз я не позволю. Мы ещё посмотрим, кто кого здесь сломает. Кто кого доведёт до того, чтобы молить о прикосновении.»

Он с наслаждением представил её – не ту холодную стерву, что издевалась над ним на стримах, а ту, что только что сбежала от него, униженная и дрожащая. Невинную. Ничью. Его.

И мысль о том, что он мог бы быть первым... Единственным. Тот, кто сорвёт с неё эту маску раз и навсегда, оставив на её коже свои синяки и на её душе – свой шрам, заставил его кровь бежать быстрее, а сердце биться с низким, угрожающим стуком.

«Никогда?

– мысленно повторил он её же слова, и его губы растянулись в новом, беззвучном оскале. —

Мы ещё посмотрим. Мы ещё посмотрим. Ты будешь моей. Не как фанатка. Не как поклонница. А как трофей. Как доказательство того, что даже королева – всего лишь женщина. И у неё есть свои слабости. И теперь я знаю, какая твоя.»

Он лёг, закрыл глаза, и перед ним проплыло её лицо – искажённое от ненависти, с влажными, сияющими от ярости глазами. Это было прекраснее любой её победы. Потому что это была его победа. Потому что впервые он видел её по-настоящему. Без масок. И это зрелище было пьянее любого самогона. И это было только начало. Начало долгой, жестокой охоты.