Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 34. Перед бездной

Тишина в часовне была неестественной, словно сам воздух затаил дыхание после разыгравшейся бури. Марк не отпускал Алису, чувствуя, как её тело постепенно перестаёт дрожать, а дыхание выравнивается. Она оправилась первой – её разум, привыкший к анализу, быстрее обработал шок.

– Он ушёл, – её голос был хриплым, но твёрдым. – Но недалеко. И не один. Он забрал с собой ядро культа.

Марк мрачно посмотрел на Мэйру, которая бесшумно осматривала помещение.

– Его способности... Подавление. Это его скилл? Как он это делает?

Мэйра вернулась к ним, её бесстрастный взгляд скользнул по осколкам артефакта.

– Система присваивает навыки на основе глубинного психотипа. Подавление чужих способностей – это его базовая черта. Психо-резонансный барьер. Он создаёт зону, где чужая воля к власти гаснет, сталкиваясь с его собственной, абсолютной уверенностью. Но это не всё. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – У него есть навык убеждения. Не внушение, а... резонансная атака на сомнения. Он находит трещину в броне разума и вкладывает в неё свой голос. Это делает его последователей такими фанатичными.

– А что ещё? – настаивал Марк. – Когда он пролежал три дня в Скверне... он что-то получил тогда? Не от системы, а от Неё самой?

На идеально гладком лице Мэйры появилась едва заметная трещина интереса.

– Гипотеза. Я думаю, он приобрёл не навык, а... канал. Прямой, нефильтрованный доступ к сырому потоку боли, который является языком «Теты». Он не просто использует Систему. Он научился слушать её исходный код. Это объясняет, почему его ритуал был так мощен. Он не просил силы у Системы. Он говорил на одном языке с её ядром.

«Прямой доступ к исходному коду...» – мысль Алисы, острая и тревожная, пронеслась в голове.

«Если это так, то его цель не просто сила. Соединиться с системой... Зачем? Чтобы стать богом? Или... чтобы переписать её? Создать новый мир по своим правилам, где боль будет не побочным эффектом, а фундаментальным законом бытия? Он ведь считает человечность болезнью. Он хочет не уничтожить "Тету", а сделать её навеки больной. Сделать боль единственной истиной».

– Ритуал достиг критической точки перед срывом, – голос Мэйры вернул её к реальности. – Резонансная воронка сформирована. «Певец»... пробудился. Не полностью, но его внимание теперь приковано к Сайласу. Он бежал не просто прятаться. Он бежал к источнику, ведомый самой Скверной.

Марк помог Алисе подняться на ноги. Её лицо было бледным, но в глазах – знакомая, отточенная сталь решимости.

– Старый Институт. Данные указывали, что там находится первичный нейро-интерфейс. Если Сайлас доберётся туда, имея такой «прямой канал»...

– Ему не понадобится артефакт, – закончил Марк, и по его спине пробежал ледяной холод. – Он сам стал ключом. На этот раз у него будет не просто сила, а прямое внимание «Певца» и ярость загнанного в угол зверя, который теряет всё.

Они вышли из часовни. Лагерь встретил их настороженно. Весть об их возвращении и бегстве Сайласа висела в воздухе, но не было ни ликования, ни надежды. Было лишь ожидание. Предчувствие последнего акта.

Горн ждал их у входа в свой штаб. Он выглядел так, будто на его плечи взгромоздили всю тяжесть этого мира.

– Он ушёл вглубь Чрева с двумя десятками самых фанатичных, – сообщил он без предисловий, его голос был глухим. – И забрал кристаллы-накопители. Он не просто бежит. Он готовится к финальному аккорду.

– Мы знаем, – сказала Алиса. – Мы идём за ним.

Горн смотрел на них, и в его потухших глазах читалась не просто усталость, а нечто похожее на горькую жалость.

– Зачем? Вы остановили его здесь. Мы можем укрепиться, переждать...

– Нет, – перебил Марк. Его голос был низким и не оставлял места для сомнений. – Не можем. Пока он жив и связан с «Певцом», мы все – в прицеле. Он как раковая опухоль, метастазировавшая в саму реальность. Если её не вырезать, она убьёт носителя.

– Это миссия смертников, – тихо, но отчётливо сказал Горн.

– Это необходимость, – парировала Алиса. «Он не понимает. Сайлас не просто хочет власти. Он хочет сделать боль абсолютом. Он хочет переписать определение жизни, вычеркнув из него всё, кроме страдания. Мы боремся не за выживание, а за саму душу этого места, какую бы уродливую она ни имела». – Его ритуал создал резонансный контур. «Тета» сейчас нестабильна, как перегруженный процессор. Если Сайлас подключится к интерфейсу в таком состоянии... он не просто соединится. Он может навязать ей свою волю. Переписать её операционную систему. И нас вместе с ней.

Решение было принято. Они не просили добровольцев. Но когда они начали готовиться к вылазке, к ним подошли сначала двое ветеранов Горна с молчаливыми лицами, затем ещё трое. Потом подошла Мэйра с горсткой своих людей – тех, для кого холодная логика перевесила страх.

– Логика прежняя, – сказала она, проверяя снаряжение. – Шанс, пусть стремящийся к нулю, предпочтительнее гарантированного уничтожения. К тому же, я должна собрать данные о его новом состоянии. Это уникальный случай.

Их группа была немногочисленной, но каждый в ней понимал, на что идёт. Они шли по следам Сайласа, и туннели Чрева словно агонизировали в предсмертных судорогах. Стены пульсировали неровно, с болезненными перебоями, светящаяся слизь стекала с них, как гной из вскрытой раны. Воздух был наполнен электрическим треском надвигающейся бури, запахом озона и страха самого мира.

Они нашли Институт. Массивное, обрушившееся здание, напоминавшее расколотый череп исполина. Входная арка зияла пустотой, словно безглазый глазниц. Из глубины доносился нарастающий, многослойный гул – рёв Сайласа, хоровой шёпот его последователей и низкочастотный вой того, чему не было названия. Голос самого мира, сходившего с ума от боли.

На пороге Института они остановились. Марк обернулся, глядя на Алису. Никаких слов не было нужно. Они оба знали, что ждёт их внутри. Это был конец пути. Либо их, либо Сайласа. Третьего не дано.

Он протянул руку. Не для помощи. Это был жест признания. Признания всего пройденного пути – от ненависти до этого хрупкого, выстраданного союза. Она положила свою ладонь ему в руку. Её пальцы были холодными, но хватка – твёрдой и безоговорочной.

– Давай закончим это, – сказал он. Голос его был спокоен.

Она кивнула, и в её зелёных глазах вспыхнули отблески того самого холодного огня.

– Давай закончим.

И они шагнули в глотку безумия, чтобы поставить последнюю точку.

Глава 35. Жертва

Внутри Института царил хаос, материализованный в камне, свете и самой ткани реальности. Каждый шаг отдавался эхом в искажённом пространстве, где стены извивались как живые внутренности, обнажая пульсирующие багровые вены. Воздух был густым до желеобразности, насыщенным вибрацией вселенского страдания, которая входила в резонанс с костным мозгом.

«Так вот как выглядит агония бога», – промелькнуло в сознании Алисы, пока они пробирались к центральному залу. Её аналитический ум, всегда искавший закономерности, теперь с трудом обрабатывал эту какофонию распада.

В центре, на пьедестале из сплавленного металла, стоял Сайлас. Его фигура была размыта багровым сиянием, исходящим от гигантского пульсирующего кокона под сводом.

– БОЛЬШЕ НЕ РАБ! Я – ГОЛОС! Я – ВОЛЯ! – орал Сайлас, его тело корчилось в мучительном экстазе.

Волна чистой агонии ударила по ним. Бойцы Горна падали на колени. Мэйра отступила, побелев. Даже Марк почувствовал, как его ярость обратилась против него.

Но Алиса стояла неподвижно. «Он не удерживает. Он резонирует. Две боли, усиливающие друг друга до точки разрыва».

– Он не повелитель, – её голос прорезал гул. – Он катализатор. Он убьёт пациента, поглотив его в своих муках.

Сайлас издал звук, между смехом и хрипом:

– ГОВОРИ, НАСЕКОМОЕ! СКОРО ТВОИ СЛОВА СТАНУТ ЧАСТЬЮ МОЕГО КРИКА!

Марк сделал шаг вперёд, сжимая топор.

– Нет! – её рука схватила его за запястье. «Прямая атака – это тоже энергия. Боль. Ярость. Он использует всё как топливо». – Есть только один способ разорвать петлю.

В её глазах он прочитал ответ. «Нет. Только не это. Не ты».

– Алиса, нет... – в его голосе была молитва.

«Он хочет, чтобы его услышали. Что ж, я дам ему связь. Но не ту, которую он ждёт».

– Он жаждет связи, – сказала она неожиданно спокойно. – Чтобы его боль признали. Я дам ему это.

Она отпустила его руку. В этом жесте была такая окончательность, что у него перехватило дыхание.

– АЛИСА!

Она обернулась на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое – отблеск той девушки у костра.

– Иногда чтобы исцелить, – сказала она, – нужно перестать бояться боли. Нужно впустить её. И переработать.

...И она побежала. Не в атаку. А прямо в эпицентр, навстречу багровому свету, что бил из кокона «Певца» и пронизывал Сайласа. В последний миг, перед тем как сияние поглотило её, в её сознании, уже готовом к самоуничтожению, вспыхнула одна-единственная, простая и ясная мысль, не связанная с тактикой или расчётом. Мысль, обращённая к нему, к Марку, была короткой и безоговорочной:

«Прости». И затем – решимость, холодная и чистая, как лезвие.

– НЕТ! ОНА МОЯ! МОЯ БОЛЬ! МОЁ ТОПЛИВО! – закричал Сайлас, чувствуя, как его связь с «Певцом» дрогнула от этого необъяснимого, иррационального поступка.

Багровый луч, который он направлял, устремился к ней, чтобы стереть, поглотить, ассимилировать. Но Алиса не увернулась. Она вскинула руки, не для защиты, а в жесте странного, трагического приятия, словно раскрывая объятия надвигающейся буре. И её сознание, отточенное, сложное, полное противоречий, встретило этот слепой, ненасытный поток голода.

Это был не бой. Это была жертва. Полная и безоговорочная капитуляция.

Первым пришло физическое ощущение – не боль, а всепоглощающее давление, словно её сдавили в тисках самой реальности. Кости затрещали, лёгкие сплющились, выжимая воздух беззвучным криком. Но она не сопротивлялась. Она приняла это.

«Да. Вот он. Вес чужого страдания. Прими его».

Затем хлынули воспоминания. Не упорядоченные, как в её архивах, а хаотичным, сокрушительным вихрем. Но Алиса не пыталась их упорядочить или отсечь. Она наблюдала, пропуская их через себя, с тем самым холодным, клиническим смирением, которое когда-то было её щитом, а теперь стало инструментом жертвоприношения.

Вот она, пятилетняя, заливается смехом, катаясь на плечах у отца, и запах его одеколона смешивается с запахом осенних листьев. Яркая, острая, как вспышка, радость.

ОНА ПРЕКРАСНА, – прошептала она в глубине своего разума, отдавая эту эмоцию, эту чистую, незамутнённую частицу себя слепому божеству.

А вот ледяная пустота квартиры после того звонка о самолёте. Она стоит посреди гостиной, и тишина в ней гудит, как в раковине. Она не плачет. Она просто вычисляет вероятность ошибки, сбоя в системе, и не находит ответа. Горький, металлический привкус бессилия.

И ЭТО ВОЗЬМИ. ЭТУ ПУСТОТУ.

Первый стрим, миллионы глаз на неё, восторженные комментарии, ощущение власти и контроля. Сладкое, опьяняющее.

И ЭТО ТЕБЕ. МОЮ ГОРДОСТЬ.

Его пальцы, грубые и сильные, впиваются ей в запястье в тёмном углу барака. Запах его пота, крови, её собственного страха. Унизительная, всепоглощающая ярость. Желание разорвать, уничтожить.

ВОТ. САМАЯ ТЁМНАЯ ЧАСТЬ МЕНЯ. ВОЗЬМИ И ЕЁ.

И... тепло. Неожиданное, чуждое. Его спина, закрывающая её от твари. Его рука, протягивающая банку с едой. Молчаливая договорённость у костра. Трещина в её ледяной крепости, и странное, щемящее чувство, которого она так боялась.

И ЭТО... ДАЖЕ ЭТО. ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО У МЕНЯ ОСТАЛОСЬ. ВОЗЬМИ ВСЁ.

Она не просто отдавала боль. Она отдавала всё. Весь спектр. Весь свой жизненный опыт, всю палитру чувств – от самых светлых до самых тёмных. Она предлагала «Певцу» не простой, удобоперевариваемый сигнал страдания, а невероятно сложный, насыщенный и противоречивый код человеческой души.

Это было слишком чужеродно, слишком сложно, слишком... живо. Кокон «Певца», привыкший к монотонному гулу боли, содрогнулся в чудовищном, эпилептическом спазме, как организм, которому в кровь влили не яд, а хаотичный, неконтролируемый вирус жизни. Связь с Сайласом, державшаяся на единой, простой и мощной частоте взаимного усиления страдания, не выдержала этого какофонического взрыва сложности. Она разорвалась с оглушительным, беззвучным для ушей, но сокрушительным для разума хлопком.

Сайлас, лишённый подпитки и раздавленный обратной волной метафизического шока, рухнул. Его тело, бывшее всего лишь проводником, начало мгновенно чернеть, обугливаться и рассыпаться в пепел, унесённый искажённым воздухом.

Алиса стояла несколько секунд, неподвижная, как статуя, всё ещё окружённая угасающим багровым свечением. Внутри неё была пустота. Абсолютная. Тихая. Она выполнила свою задачу. Самую важную. Логический финал. Она отдала все данные. Все переменные. Всю себя.

Затем её колени, больше не держимые ни волей, ни страхом, ни даже инстинктом самосохранения, медленно подогнулись, и она безвольно опустилась на пол, как тряпичная кукла.

Марк, не помня себя, бросился к ней, камни пола уходя из-под ног. Он подхватил её, прижимая к своей броне, ощущая пугающую лёгкость и безжизненность её тела.

– Алиса! Алиса, смотри на меня! – он тряс её за плечи, его голос был хриплым от ужаса, в нём не осталось ни капли его привычной ярости, лишь голая, детская паника. – Всё кончено! Держись! Всё позади!

Она медленно, будто с огромным усилием, повернула голову. Её глаза были чистыми, без единой кровинки, и абсолютно пустыми. В них не было ни боли, ни страха, ни ненависти, ни узнавания. Они были как два полированных изумруда, за которыми – лишь тишина выжженной земли.

– Кто... – её губы едва шевельнулись, голос был тихим, без интонации, как у ребёнка, только что родившегося на свет и ещё не познавшего мира. —...ты?

Эти два слова ударили его с такой силой, что всё внутри замерло и обратилось в лёд. Весь ад, через который они прошли, вся их ярость, вся их странная, извращённая связь, всё, что начинало прорастать сквозь трещины в асфальте их душ – всё это было стёрто. Белым шумом небытия.

– Я... – он попытался найти воздух, но лёгкие не слушались. – Марк. Мы... мы вместе. Мы... – он не мог подобрать слов.

«Мы ненавидели друг друга. Мы спасали друг друга. Мы уничтожали друг друга. Мы были всем, что у друг друга было. Я только начал... понимать. Чувствовать».

Она моргнула, медленно и осознанно, и продолжила смотреть на него тем же пустым, безразличным взглядом. В её молчании, в этой совершенной тишине её души, был страшный, нечеловеческий покой того, кто отдал всё и больше не несёт в себе ни памяти, ни боли, ни тяжести прошлого. Она пожертвовала не просто жизнью. Она принесла в жертву саму себя – свой разум, свою память, свою личность. Ценой всей своей души она дала «Певцу» глоток чего-то, что не было болью, и этот глоток оказался для него губительнее любого яда.

И теперь она смотрела на него глазами незнакомки, и в этих глазах не было даже отблеска той Алисы, которую он когда-то знал. Той, что точила клинки с ледяным презрением, чей острый ум был грозным оружием, чья хрупкость пряталась за броней сарказма. Всё это было утрачено. Навсегда.

Он прижал её к себе, чувствуя, как что-то в его груди разрывается на тысячи острых, невыносимых осколков. Победа была одержана. Мир, возможно, спасён. Но цена... цена была выжжена в самом его сердце.

ЭПИЛОГ. Хранитель пустоты

Прошёл месяц после гибели Сайласа, но лагерь не выздоравливал – он замирал, как тело после смертельной кровопотери. Баррикады стояли нерушимо, дежурства шли по графику, но жизнь из этого места уходила, капля за каплей, уступая место механическому существованию. Странное затишье легло на мир – набеги тварей стали редкими, почти прицельными, будто сама Скверна затаилась, переваривая неведомый ей доселе опыт.

Горн, казалось, не просто поседел, а окаменел. Сидя в своём штабе, он был похож на древнее изваяние, хранящее память о катастрофе. Рядом, как тень, находилась Мэйра – их союз был молчаливым договором двух врачей, констатирующих смерть пациента, но продолжающих ритуал реанимации по инерции.

«Осколки его культа ещё здесь, – думал Марк, глядя в окно на угрюмые фигуры у дальних бараков. —

Они ждут. Не лидера, а просто нового знака. Готовые вспыхнуть в любой момент».

Но настоящая пустота царила в маленькой каморке на окраине лагеря.

Марк сидел на коленях перед Алисой, бережно омывая её руки. Вода в миске была кристально чистой – он менял её три раза, пока не добился идеальной прозрачности.

– Сегодня в столовой подрались из-за последней банки консервов, – его голос был ровным, почти монотонным, будто он читал молитву по усопшей.

«Мы должны были искать выход. Не смиряться с этой клеткой. Или идти дальше, за пределы карт, понять, что там, на краю этого безумия... Но теперь какой смысл? Без её аналитического ума это самоубийство. Без неё...»

– Ты бы нашла способ поделить её на всех. Всегда находила. Помнишь, как ты вычисляла пайки в первые дни? Все думали, ты колдунья».

Он вытирал её пальцы один за одним, с почти религиозной тщательностью. Её руки были тёплыми, живыми – и абсолютно безжизненными. Он рассказывал ей о мелочах, о событиях дня, пересказывал старые споры и редкие моменты, когда её улыбка была настоящей. Он заново творил их общую вселенную, зная, что она осталась беззвёздной, и единственным светилом в ней была его собственная, неугасимая вина.

Дверь открылась без стука. Мэйра стояла на пороге, её лицо было холодной маской.

– Южный тоннель. Нужен лидер. Ты – единственный, кого не осмелятся оспорить.

Марк не поднял глаз, продолжая свой ритуал.

– Мое место здесь.

– Она не умрёт без тебя. Её тело функционирует. Сознание... отсутствует.

– А моё – присутствует, – его голос приобрёл стальную твердость, в нём не было ярости, лишь непробиваемая уверенность. – И мое сознание говорит, что я остаюсь.

«Потому что в этом мире не осталось ничего, кроме неё. Она стала точкой отсчёта. Её пустота – единственное, что имеет значение».

Мэйра замерла на мгновение, её бесстрастный взгляд скользнул по сидящей Алисе, по его рукам, сжимающим её пальцы с такой силой, будто он удерживал её от падения в небытие.

– Иррационально, – произнесла она наконец, и в её голосе впервые прозвучала не оценка, а констатация неустранимого факта, с которым приходилось мириться. – Но стабильно. Лагерь будет держаться на этом. Пока. «Пока "Певец" не решит, что делать с тем, что она ему "подарила"».

И, не добавив больше ни слова, удалилась.

Вечером он вывел Алису на их скалу. Багровое небо «Гримуара» пылало, как незаживающая рана. Внизу тускло светились огни «Улья» – последний оплот безумия, который теперь называли домом.

Алиса сидела, поджав колени, и смотрела в пустоту. Ветер играл её рыжими волосами – он заплёл их в сложную косу, как когда-то любила она. Но в её глазах не было ни воспоминаний, ни тоски. Лишь бездонная, всепоглощающая пустота, в которую он готов был смотреть вечность.

– Всё кончилось, Лисёнка, – прошептал он, и его голос наконец дрогнул, сдавившись комом незаплаканных слёз.

«И началось что-то другое. Что-то, ради чего стоит дышать. Даже если каждый вдох обжигает». «Мы победили. Мир спасён. Лагерь стоит. Всё, о чём мы... мечтали».

Он смотрел на её профиль, освещённый алым закатом, и в его груди что-то разрывалось на части, обнажая ту самую, незащищённую рану, которую когда-то могла бы исцелить только она. Теперь её некому было залечить.

– Ты отдала всё. Свой острый ум. Свою ярость. Свою боль. Даже память о той, кем была. О том, кем мы были. Его пальцы сжались в кулаки.

«И я понял это слишком поздно. Понял, что твои колкости были щитом, а моя ярость – криком о помощи. Понял, что в этом аду ты стала не противовесом, а... единственным человеком, который имел значение. Чьё присутствие делало эту камеру миром». «Ты стала чистой доской, чтобы этот проклятый мир мог продолжать писать свою больную историю».

Он наклонился ближе, его слова стали обетом, высеченным в вечности, в той самой, что они с ней теперь делили – он воспоминаниями, она – их отсутствием:

– Но я не дам тебе исчезнуть. Ты стала пустотой, чтобы у меня появилась цель. Вся моя ярость, всё моё бешенство – теперь они имеют смысл. Не для разрушения. Для памяти. Для защиты этой тишины, что ты оставила после себя. Я буду твоей памятью. Твоим голосом. Твоей местью этому миру. И его хранителем.

«Потому что он теперь – часть тебя. А ты... ты стала всем».

Он замолк, исчерпав слова. Алиса не шелохнулась. Её пустой взгляд был устремлён в багровую даль, где таились тени невысказанных обещаний и ответы на вопросы, которые теперь некому было задать: Что чувствует «Певец», переваривая её дар? Существует ли способ обратить вспять то, что она сделала? И что ждёт их всех, когда система завершит свой странный, мучительный процесс перезагрузки?

Медленно поднявшись, он коснулся её плеча. Она безропотно встала, послушная и безвольная. Они пошли вниз – он, несущий груз двух жизней, и она, лёгкая как призрак, как напоминание о самой страшной и самой прекрасной жертве, какую он когда-либо видел.

И пока они спускались к лагерю, в его душе, выжженной дотла, рождалась новая решимость – тёмная, безрадостная, но несгибаемая. Он вёл её за руку, и в этом жесте был зарок грядущих бурь.

Где-то в глубине Чрева дожидались своего часа последователи Сайласа, лишённые пророка, но не лишённые веры в боль как единственную истину. Где-то в искажённых реальностях спал неспокойным сном «Певец», пытаясь осмыслить влившийся в него хаос человечности. И где-то в этой мёртвой тишине начиналась новая история – история мести, верности и надежды, выкованной в самом сердце ада.

Его последний шёпот потерялся в ветре, но был обращён к ней, всегда к ней:

– Мы ещё покажем этому миру, на что способна одна-единственная искра верности в кромешной тьме.

«Даже если тебе уже всё равно. Мне – нет».

Конец. Или начало?