Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17. Утро пепла

Солнце, жидкое и ядовитое, пробивавшееся сквозь щели барака, вскрыло их похмелье, как тупой нож. Не просто физическое – от грибного пойла, выжигавшего внутренности, но моральное, тяжёлое, как свинцовая накипь на душе, как стыд, впившийся в каждую клетку.

Алиса проснулась первой. Каждое воспоминание о вчерашнем вонзалось в сознание отточенным лезвием, заставляя сжиматься желудок. Собственная слабость. Её дурацкие, пьяные откровения, вырвавшиеся наружу, словно гной из вскрытого нарыва. И его голос – ядовитый, насмешливый, вырывающий у неё самое сокровенное, чтобы растоптать, чтобы доказать своё превосходство.

Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и выстраивала вокруг себя старые стены, срочно латая брешь, пробитую в её обороне. Кирпич за кирпичом. Лёд. Безразличие. Она мысленно репетировала каждый жест, каждый взгляд, который должен будет вернуть всё на круги своя. Он не должен увидеть ни тени сомнения, ни капли той уязвимости, что выдала её вчера. Никаких намёков на уязвимость. Только сталь. Только холодная, беспощадная сталь.

Марк зашевелился на своей постели с тяжёлым стоном. Он тоже помнил всё. Её слёзы. Её дрожь. И своё собственное, тёмное, животное удовлетворение от этого, сладкий привкус власти над тем, кто всегда был на голову выше. Но теперь, в холодном, беспощадном свете дня, к нему подкрадывалось иное чувство – острое, почти болезненное любопытство, как к редкому, опасному экспонату. Он украдкой наблюдал, как она лежит, вытянувшись по струнке, но по напряжённым мышцам её спины видел – она не спит. Она отгораживается. Возводит крепость.

«Боишься, стерва?

– с наслаждением подумал он, чувствуя, как закипает старая ненависть, смешанная с новым, жгучим интересом. —

Правильно делаешь. Теперь я знаю, где твоё слабое место. И я буду давить на него снова и снова».

Он поднялся с скрипом пружин. Звук, грубый и резкий, заставил её вздрогнуть, но она не подала вида, не изменила ритма дыхания.

– Выспалась, принцесса? – его голос был нарочито хриплым и грубым. Испытанием. Первым выстрелом в новой битве.

Алиса медленно, с преувеличенным, ледяным спокойствием повернулась к нему. Лицо – маска бесстрастия, высеченная из мрамора. Глаза – пустые изумруды, в которых не было ни капли вчерашнего испуга.

– Вполне. А ты? Или твою совесть хоть что-то гложет, или это просто похмелье? Или ты настолько бесчувственен, что даже не понимаешь разницы?

Он фыркнул, подходя к бочке с водой, его движения были немного скованными, выдавая собственное похмелье.

– Моя совесть чиста, как этот ебучий воздух в «Улье». Я не тот, кто тут пьяным разливается по поводу своей... девственности, – он выстрелил этим словом, целясь в больное, и с наслаждением увидел, как по её лицу, несмотря на все усилия, пробежала тень.

Удар пришёлся точно в цель. Она не моргнула, лишь пальцы непроизвольно сжали край одеяла так, что суставы побелели.

– Ах, да. Ты предпочитаешь выспрашивать у пьяных. Сильная тактика. Прямо как в боксе – бить лежачего. Очень по-мужски. Как раз на твоём уровне. Знаешь, – продолжила она, её голос приобрёл ядовитые, задумчивые нотки, – меня всегда удивляло, почему в этом мире, где все навыки заточены под насилие, мне не добавили, например, умения высасывать мозги. Было бы куда полезнее в общении с тобой. Или, на худой конец, хоть как-то компенсировало время, проведённое в твоём обществе.

Марк громко рассмеялся, но в его смехе не было веселья – лишь грубая, нарочитая насмешка.

– Высасывать мозги? Милая, тебе бы и так нечего было оттуда взять. Зато у тебя есть супернавык – трепаться по поводу и без. Ты можешь говорить до тех пор, пока у собеседника не закипят мозги и он сам не полезет в петлю. Это твоё главное оружие. И, надо признать, чертовски эффективное. Особенно когда хочется сдохнуть от скуки.

– По крайней мере, моё оружие не требует примитивных рыков и размахивания дубиной, как у некоторых, – парировала Алиса, вставая. Её движения были отточенными и опасными, как у змеи перед броском. Каждый мускул был наполнен сдерживаемой яростью. – И, в отличие от твоего, оно не зависит от уровня тестостерона. Но ты прав в одном – я действительно не та, кто пьяным болтает по поводу и без. Это был разовый сбой в матрице. А вот твоя привычка выискивать грязь и тыкать в неё носом, как дворовый пёс, – это твоя сущность. И это многое объясняет.

– Ой, как мы язвим сегодня! – он поставил кружку с таким стуком, что вода расплескалась, и шагнул к ней, сокращая дистанцию. Воздух снова наэлектризовало, запахло грозой. – Похоже, вчерашнее «недоразумение» всё же задело за живое. Не переживай, твой секрет в надёжных руках. Я его берегу. Как талисман. Напоминание о том, что под всей этой шелухой умных слов скрывается обычная, закомплексованная девчонка, которую никто никогда не хотел.

Они стояли друг напротив друга, как два гладиатора на арене, забывшие обо всём, кроме ненависти в глазах противника. Вчерашняя пьяная близость висела между ними невидимым, но осязаемым шрамом, кровоточащей раной, которую они оба старались не замечать.

– Подойдёшь так близко ещё раз – получишь коленом в пах, – тихо, но чётко, отчеканивая каждый слог, пообещала она. – И я не промахнусь. На этот раз я буду целиться не в плечо.

Уголок его губ дрогнул в намёке на ухмылку, в его глазах вспыхнул азарт.

– Угрозы? Это новая форма флирта? Потому что вчера, когда я был ещё ближе, ты... ты не оттолкнула меня сразу. Ты замерла. Словно ждала, что будет дальше. Как будто тебе было... интересно. Любопытно, каково это – быть как все. Быть обычной. Быть желанной.

– Заткнись! – её голос сорвался, выдав ярость, которую она так старательно сдерживала. – Вчера ничего не было! Ничего! Был бред, был яд, была ошибка! И если ты думаешь, что один момент слабости что-то меняет, то ты ещё больший идиот, чем я думала!

– Враньё, – его шёпот был обжигающим, как раскалённое железо. Он наклонился чуть ближе, нарушая обещанную дистанцию, испытывая её на прочность. Граница была нарушена, и он наслаждался каждой секундой её дискомфорта. – Ты смотрела на меня. И в твоих глазах было не только отвращение. Было любопытство. Страх. И возбуждение. Ты боялась не только меня. Ты боялась самой себя. Того, что можешь почувствовать. И знаешь что? Мне понравилось. Мне понравилось видеть тебя такой... живой. Настоящей. Сломанной. Это куда интереснее, чем твоя вечная игра в ледяную королеву.

Он видел, как по её шее пробежала судорога. Как зрачки расширились на долю секунды, выдавая шок. Она ненавидела его всеми фибрами души, но он был прав. Она помнила этот миг замешательства, эту предательскую дрожь, пробежавшую по спине, когда его тело прижалось к её спине в расщелине. И это бесило её больше всего. Он обладал знанием, которое делало её беззащитной. Он видел трещину в её броне, и теперь методично, с жестоким удовольствием, вставлял в неё клин.

Внезапно снаружи послышались крики, сначала отдалённые, потом всё ближе, и беготня. Деревянная сирена, вырезанная из рога какого-то чудовища, оповещающая о тревоге, прорезала воздух, звук был похож на предсмертный хрип гигантского зверя.

Их смертельный поединок взглядов прервался, словно по команде. Оба на мгновение застыли, слушая, инстинкты выживания перевешивая личную вендетту.

– Кажется, твоим друзьям из Скверны надоело ждать, пока мы выясним отношения, – язвительно бросил Марк, разворачиваясь к выходу и хватая свой топор. – Им, наверное, не терпится снова тебя укусить. В другое место.

– И твоим тоже, – парировала Алиса, её пальцы с привычной лёгкостью обхватили рукояти клинков. – Надеюсь, на этот раз они выберут тебя. Дадут мне передохнуть от твоего общества. И, может быть, наконец-то избавят мир от источника этого удушливого нарциссизма и интеллектуальной бедности.

Они выбежали из барака – не как союзники, не как партнёры. Как два хищника, которых отвлекли от дележки добычи, вся ярость и напряжение теперь перенаправлялись на внешнюю угрозу. Но теперь между ними висела новая, неизгладимая правда. Он знал её секрет. И этот секрет был острее любого его клинка. И она знала, что он знает. И это знание было опаснее любой твари из Скверны.

И пока они бежали навстречу новой угрозе, навстречу рёву и лязгу начинающейся битвы, Марк поймал себя на мысли, что наблюдает за тем, как она движется – с грацией и яростью, её тело, такое стройное и смертоносное, было идеальным инструментом для этого мира. И мысль о том, что он единственный, кто видел ту, сломанную и беззащитную, кто держал в руках ключ к её крепости, заставила его сжать топор так, что костяшки побелели, а по спине пробежал холодок сладостного предвкушения.

Она была его. Не в романтичном смысле. В смысле трофея. Его самой ценной, самой желанной добычей. Самым сложным и потому самым желанным призом. И он не успокоится, пока не возьмёт своё. Пока не заставит эту ледяную королеву признать его своим победителем. И не только на словах.

Глава 18. Скверная кровь

Тревога оказалась не ложной. С западной стороны «Улья», из зияющих, как гнойные раны, вентиляционных шахт, ведущих в Чрево Гиганта, выползло нечто новое, невиданное ранее. Не просто твари, а нечто вроде живых, пульсирующих щупалец, сотканных из чёрной слизи и сгустившихся теней, с бритвенно-острыми, извивающимися костяными лезвиями на концах. Они хлестали по укреплениям с глухим, мокрым стуком, не столько пытаясь прорвать заслон, сколько пытаясь утащить с собой в тёмную пасть шахты кого-нибудь из защитников, и каждый такой «улов» сопровождался отчаянным, быстро затихающим криком.

Лицо Горна было серым от усталости и вечной грязи. Он коротко бросил им, едва они вбежали на площадку, залитую кровью и слизью:

– Мракос, прикрывай правый фланг, там кольцо сжимается! Рви их, пока не прорвались к баракам! Лиса, со мной, нужно отсечь эти щупальца у самой шахты, перерубить гнездо!

Марк лишь кивнул, его взгляд на секунду зацепился за Алису. В нём не было насмешки, была холодная, отточенная готовность. Ненависть ненавистью, но инстинкт выживания и боевая сноровка, выработанные за долгие дни в аду, были отточены до автоматизма. Они были двумя клинками одного меча – грубым и точным – и сейчас им предстояло рубить вместе.

Следующие минуты стали хаотичным, оглушительным танцем смерти. Марк, как живой, разъярённый таран, с рёвом, сотрясающим лёгкие, врезался в массу щупалец. Он чувствовал, как знакомая ярость закипает в жилах, и отпустил её на волю. Ярость Титана захлестнула его, и мир окрасился в багровые тона. Его топор выписывал широкие, кровавые дуги. Каждый удар Цены крови отдавался жгучей болью в его собственных мускулах, словно кто-то вырывал из него жилы, но он лишь рычал от ярости, становясь ещё сильнее.

И тут он услышал их. Впервые так ясно, не как отголосок в бреду. Шёпот. Тихий, настойчивый, словно скрип ржавых шестерёнок на окраине сознания.

«Ломай... рви... больше... дай нам её боль... стань нашим остриём...»

Алиса, действуя в паре с Горном, была его полной противоположностью – молчаливой и смертоносной тенью. Её клинки искрились в тусклом свете, отсекая щупальца с хирургической точностью. Она активировала Танец клинков, и её сознание на мгновение разделилось, обрабатывая траектории, углы, уязвимости с нечеловеческой скоростью. И в этот миг её пронзило. Не боль, а видение. Краткий, обжигающий всполох: она видела себя со стороны, но её глаза были пустыми, как у Мэйры, а движения – выверенными, бездушными, как у машины. И ощущение... леденящей пустоты, будто её личность растворилась в чистом расчёте.

Она видела, как Марк сражается. Видела его слепую, саморазрушительную ярость, которая одновременно и восхищала, и пугала. И её бесило, что даже сейчас, в самом сердце ада, его дикая, необузданная сила вызывала у неё не чистое отвращение, а некое гиблое, первобытное уважение. Он был стихией, и против стихии не попрёшь.

Одно из щупалец, толще других, с шипами, как у морского ежа, проскользнуло мимо заградительного огня Горна и с хлёстким, костяным звуком обвило его руку, сжимая доспех с треском. Солдат закричал – не от боли, а от ужаса предстоящего пути в темноту шахты.

– Держи его! Не дай утянуть! – крикнула Алиса Марку, отбивая атаку другого щупальца, насильно отбрасывая прочь остатки странного видения.

– Сам знаю, блять! – рявкнул он в ответ, уже с яростью отрубая атакующие его конечности, чтобы пробиться к ним, каждая секунда на счету. Шёпот в голове нарастал, сливаясь с гулом битвы.

«Его кровь... её страх... питай нас...»

В этот момент из чёрного зева шахты вырвалось ещё одно, тонкое и быстрое, как ядовитый кнут. Оно метнулось не к Горну, а к Алисе, целясь в горло с убийственной точностью. Она увидела его краем глаза, но её собственные клинки были заняты, парируя удар другого щупальца. Мир замедлился. Она увидела смерть, летящую к ней, и поняла, что не успеет.

Марк, не прекращая рубить своё, сделал невероятный маневр. Он не отпрыгнул, не уклонился. Он сделал шаг навстречу, подставив свою спину под удар.

Острое костяное лезвие впилось ему в мышцу чуть выше лопатки с отвратительным, рвущим слух чавкающим звуком. Он глухо, сдавленно вскрикнул, больше от ярости, чем от боли, но его рука с топором не остановилась. Вторая, отсекающая щупальце Горна, сработала чисто, и солдат, высвободившись, рухнул на колени.

Алиса, воспользовавшись долей секунды, которую он ей подарил, добила своё щупальце и метнула один из клинков с силой, рождённой от адреналина и ярости. Кинжал вонзился в основание щупальца, впившегося в Марка, заставив его дёрнуться и ослабить хватку. Марк с рыком, полным боли и торжества, вырвался, оставив в отростке окровавленный клок своей плоти и кольчуги.

Он стоял, тяжело дыша, с алой кровью, обильно стекающей по спине, смешиваясь с чёрной слизью тварей. Его глаза пылали лихорадочным огнём. Но он смотрел не на свою рану, а на неё. Ждал её реакции. Шёпот отступил, оставив после себя звенящую пустоту и странное, щемящее чувство потери, будто он лишился чего-то важного.

– Ты... конченный идиот! – выдохнула она, подбирая свой клинок. В её голосе была не благодарность, а чистая, неподдельная ярость. Такая же дикая, как его собственная. – Я бы увернулась! У меня был план!

– Может быть! – проревел он в ответ, стиснув зубами волну тошноты от боли. – А может, и нет! Я не собирался проверять твои блядские планы, пока твоя голова отлетает от плеч!

Их перепалка на секунду заставила замолчать даже грохот битвы вокруг. Они стояли, смотря друг на друга через несколько футов, заваленных окровавленными останками, как два раненых зверя, оба в грязи и крови, оба дышащие ненавистью и чем-то ещё, что было гуще, опаснее и примитивнее любой вражды.

– Ты слышал? – вдруг выдохнула Алиса, её взгляд стал отстранённым. – Голоса. После того как ты использовал свою ярость.

Марк нахмурился, пытаясь очистить сознание от тумана боли.

– Да... шепот какой-то. А ты?

– Видения. Пустота. – Она сжала клинки так, что пальцы побелели. – Раньше такого не было. Почему? После яда... были сны, но не так явно.

– Может, мы перешли какой-то порог? – предположил он хрипло. – Или чем чаще используешь, тем сильнее они вползают в тебя. Этот мир... он впитывает не только боль. Он впитывает нас.

Горн, высвободившийся, крикнул им, его голос резал воздух, как нож:

– Прекратите этот цирк! Шахта! Нужно её заблокировать, пока оттуда не полезла вся матка!

Это вернуло их к реальности, жестокой и неумолимой. Они снова бросились в бой, но что-то между ними сломалось, перешло в новую фазу. Теперь, когда они сражались спиной к спине, отбивая атаки, Алиса чувствовала жар его тела, слышала его хриплое, прерывистое дыхание. А он чувствовал, как её спина на долю секунды плотно прижимается к его спине, и это касание было обжигающим, как раскалённый металл, напоминая о той близости, что висела между ними неразрешённым вопросом.

Когда последнее щупальце было отброшено и вход в шахту наскоро завален обломками и трупами тварей, наступила давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием выживших и стонами раненых.

Марк, истекая кровью, прислонился к грубой каменной стене, его лицо было пепельно-серым. Алиса, стиснув зубы, подошла к нему. Её лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

– Дай посмотрю, – приказала она, не глядя ему в глаза, а уставившись на кровавое пятно на его спине.

– Не надо, – буркнул он, отворачиваясь, пытаясь сохранить остатки бравады. – Само заживёт.

– Не будь ребёнком. Ты истекаешь кровью. И если ты сдохнешь тут от заражения или потери крови, я останусь здесь одна с этим дерьмом. С Сайласом, с Горном, со всем этим адом. Мне не нравится эта перспектива. Ты хоть и говно, но говно знакомое.

Он фыркнул, коротко и болезненно, но позволил ей грубо разорвать ткань на его плече. Рана была глубокой, рваной, края уже почернели от ядовитой скверны. Она, стиснув зубы до хруста, принялась обрабатывать её подручными средствами. Спирт, который она вылила на рану, заставил его взвыть ругательства, от которых воздух загорелся бы в иной ситуации.

– Тише, – шикнула она, с силой прижимая тряпку к мясу. – Терпи. Ты же большой и сильный.

– А ты... наслаждаешься, да? – прошипел он, его лицо исказилось гримасой, в которой боль и ярость боролись за превосходство.

– Безмерно, – холодно, отчеканивая каждый слог, ответила она, надавливая на рану так, что он вздрогнул. – Это самое приятное, что было у меня с тобой. Прямо катарсис какой-то.

Он резко повернул голову, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, с примесью крови и самогона, обжигало её губы. В его глазах, помутневших от боли, плавала ярость, животный страх и невыносимое, невысказанное влечение, как тёмная вода под тонким льдом.

– Врёшь, – хрипло, почти беззвучно прошептал он. – Вчерашняя ночь... твои пьяные слёзы... это было приятнее.

Она не отпрянула. Её зелёные глаза сузились до щёлочек, в них вспыхнул опасный, изумрудный огонь.

– Напомни мне, чем именно? Твоими жалкими, похабными попытками меня унизить? Это было... скучно. Как плохой стрим с низкими донатами.

– А твоя дрожь была скучной? – его губы искривились в подобие улыбки, больше похожей на оскал. – А твои слёзы? Они были очень... выразительными. Искренними. Настоящими. В отличие от тебя.

Она закончила перевязку и с силой, со злостью, оторвала последнюю полосу ткани, завязывая узел.

– Готово. Постарайся не умирать. Пока я не разрешу.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь, её прямая спина была вызовом всему этому миру и ему лично. Но теперь оба они знали: каждый раз, используя свою силу, они роют себе могилу. И эта общая, страшная тайна связывала их крепче любой ненависти.

Глава 18.1. Тишина между ударами сердца

Барак был пуст и погружён в гнетущую атмосферу, нарушаемую лишь редкими, приглушёнными за стеной шагами и отдалённым, как из другого измерения, хлопаньем дверей. Где-то шла жизнь «Улья», но здесь, в их углу, царил своеобразный вакуум после битвы. Воздух был густым от запаха пота, крови и сладковатого дыма от примитивной печки-буржуйки, на которой они иногда пытались подогреть свою скудную пайку.

Еда здесь была актом выживания, а не удовольствия. Безвкусные, серые концентраты в металлических тюбиках, похожие на зубную пасту с привкусом глины, или жесткие консервы с мясом неведомых тварей, которое приходилось долго жевать, словно резину. Даже процесс гигиены был унизительным ритуалом: принести воду из общего, вечно грязного бака, оттереть с кожи и брони засохшую слизь и кровь тряпкой, чувствуя, как въевшийся запах смерти становится частью тебя. Никакого душа, никакой горячей воды – только грубое механическое очищение, не способное смыть внутреннюю грязь.

Алиса сидела на своей жёсткой койке, поджав колени к подбородку, и смотрела в потолок, заляпанный чьими-то давно засохшими, тёмно-коричневыми брызгами крови и разводами грязи. Эти пятна складывались в уродливые узоры, похожие на карту её собственного смятения, её личной Скверны, проступающей сквозь тонкий шпон контроля.

Руки её всё ещё мелко дрожали – не от страха, а от выплеснувшегося и не нашедшего выхода адреналина, ядовитого коктейля из ярости, ужаса и чего-то третьего, чему она боялась дать имя. Перед глазами, словно выжженное на сетчатке, стояло его лицо. Истекающее кровью, с безумными, полными дикой боли и торжества глазами. И этот шёпот, обжигающий и ядовитый, как кислота:

«Врёшь. Вчерашняя ночь была приятнее».

Она закрыла глаза, прижавшись лбом к коленям, и её пронзила память. Острая, как клинок, и такая же нежеланная. Не та, что здесь, в этом аду, а другая. Из той, казавшейся теперь нереальной, прежней жизни.

«Полтора миллиона подписчиков, – пронеслось в голове с горькой иронией.

«Полтора миллиона пар глаз, следящих за каждым моим движением. И ни одной пары рук, которые могли бы меня поймать, если бы я упала».

Она солгала ему. Отчаянно, яростно солгала самой себе, выстраивая стену из презрения, чтобы скрыть паническое бегство. Но стены были ненадёжными. Они были построены на песке детских страхов и взрослых разочарований.

Воспоминания нахлынули, неспрошенные и яркие.

Свидание первое, «равноправное». Аспирант-философ, фанат её «интеллектуального контента». Говорил о Хайдеггере и деконструкции гендера. А когда принесли счёт, кропотливо подсчитал, сколько должна она за свой салат и фреш, пока она с ужасом смотрела на его кривые цифры, выведенные на салфетке. Он пришёл на свидание не с ней, а с образом «умной стримерши», и был разочарован, обнаружив, что она тоже ест и должна платить за это.

Свидание второе, «щедрое». Предприниматель, старше. Шикарный ресторан, дорогое вино. Взгляд, полный собственнического удовлетворения, когда официант поставил перед ней блюдо, которое она не выбирала. «Я лучше знаю, что тебе понравится, малышка». Всю ночь он говорил о своих связях, деньгах, машинах. Смотрел не в глаза, а на грудь. В конце, у её порога, попытался просунуть в карман её куртки пачку купюр. «На такси. Или на что захочешь». Как будто её время, её внимание, её возможное «да» – это товар с фиксированной ценой.

Свидание третье, «страстное». Коллега-геймер, фанат её игровых навыков. Всё свидание говорил только о мета-стратегиях и последних патчах. Потом, в машине, с влажными ладонями и тяжёлым дыханием, попытался залезть под юбу, бормоча что-то о том, какая она «горячая штучка» и что он «всегда этого хотел». Она вырвалась и ушла, чувствуя себя не человеком, а желанным аватаром, коллекционной карточкой.

Ни один из них не видел её. Алису. Ту, что боится тишины, что в детстве часами могла сидеть у окна, ждать, не зажгутся ли фары родительской машины, и строить планы, как будет вести себя «идеально», когда они вернутся. Ту, что засыпала под звуки телевизора, потому что голоса дикторов создавали иллюзию, что в доме кто-то есть.

Марк «Мракос» ей понравился. Сразу. Ошеломляюще, глупо и непреодолимо. Его дикая, неотёсанная энергия, его уверенность, граничащая с наглостью, эта первобытная, животная сила, исходившая от него даже через экран – всё это било по нервам, заставляя кровь бежать быстрее и сердце сжиматься в странном сладком ужасе. Он был полной противоположностью выстроенного ею мира. Он был хаосом, который она так тщательно изгоняла из своей жизни.

После того, как он написал ей в личные сообщения, у неё подскочил пульс. Глупый, девичий, предательский всплеск надежды, который она тут же попыталась задавить цинизмом.

«Очередной мажор, решивший поохотиться на стримершу», – твердила она себе, но пальцы сами листали его профили, выискивая новые фото и видео, вглядываясь в его улыбку, пытаясь найти в ней что-то настоящее, что-то, что оправдало бы этот внезапный, нелепый трепет.

А потом – паника. Острая, леденящая, парализующая. Его было слишком... много. Слишком яркий, слишком громкий, слишком опасный. Он был из другого мира – мира денег, хаоса, бесшабашности и той самой грубой мужской силы, которая одновременно и притягивала, и пугала до потери пульса. Он мог сломать её. Растоптать её хрупкую, как стекло, защиту, которую она выстраивала годами, с самого того дня, когда поняла, что самые страшные монстры – не под кроватью, а в тишине пустого дома.

Она вспомнила свой первый миллион просмотров. Триумф. Ликование. А потом ночь, когда она, проснувшись от кошмара, в полной тишине своего лофта поняла, что ей некому позвонить. Не потому что некого – были коллеги, пиарщики, виртуальные «друзья». А потому что некому. Ни одного человека, который бы взял трубку в три часа ночи не потому, что она «Лисёнка», а потому, что это Алиса, и ей плохо.

И её ответ в прямом эфире... это был не триумф. Это был акт панической самозащиты. Жестокий, превентивный удар. Унизить его, выставить посмешищем, чтобы он отстал. Чтобы заглушить эту дурацкую, неподконтрольную часть себя, которая смотрела на его сообщение и думала:

"А что, если?.. Что, если он правда другой? Что, если за всем этим шумом и бравадой скрывается кто-то, кто увидит не бренд, не образ, а... меня?"

Эта мысль была страшнее любого хейта. Потому что она вела к риску. А рисковать сердцем её научили больнее, чем рисковать виртуальной репутацией.

Теперь «что, если» стало её кошмарной, повседневной реальностью. И этот человек, которого она так панически боялась и который так удивительно, необъяснимо привлекал её, был здесь. Рядом. Дышал с ней одним спёртым воздухом. И он ненавидел её. По-настоящему, горячо и убедительно.

И самое ужасное, самое постыдное – эта ненависть, эта вечная война, начала будить в ней что-то ответное. Что-то тёмное, цепкое и пугающе живое. Когда он сегодня, с рыком, бросился под удар щупальца, подставив своё тело... она не почувствовала простого облегчения. Она почувствовала яростный, животный прилив чего-то горячего и липкого, схожего с тем чувством, когда она поглощала боль поверженных тварей. Не благодарности. Причастности. Связи. Чувства, что их жизни, их боли, их ярость сплелись в один тугой, неразрывный узел.

Он был ранен. Из-за неё. Его кровь пролилась за то, чтобы она жила. И часть её, та самая, которую она так старательно душила, снова запросила голоса, шепча на ухо: «Он рискнул собой. Для тебя. Не для «Лисёнки». Для тебя. Он видел смерть, летящую к тебе, и предпочёл получить её сам».

А потом он разрушил всё это, все эти надежды, хрупкие чувства, одним своим ядовитым шёпотом. Напомнив ей о её уязвимости. О её пьяном унижении. О том, что между ними нет и не может быть ничего, кроме этой токсичной, разрушительной игры.

По щеке скатилась предательская, горячая слеза. Она смахнула её с яростью, с какой смахивала кровь тварей с клинка после боя. Она не могла позволить себе это. Ни слезы, этой роскоши слабых, ни эту глупую, предательскую зарождающуюся привязанность к своему мучителю.

Он был прав – она боялась. Боялась до тошноты, до дрожи в коленях. Боялась, что когда он, наконец, прикоснётся к ней по-настоящему, без злости и насмешек, а с той самой, животной, неумолимой нежностью, что чудилась ей иногда в его взгляде, он увидит не «Лисёнку», не холодную, неуязвимую интеллектуалку, а просто Алису. Одинокую, испуганную девочку, которая так отчаянно, так панически хочет, чтобы её кто-то захотел. Не тело, не образ, не ум – а её. Всю. Со всеми страхами, трещинами и этой вечной, леденящей пустотой внутри, что осталась от родителей, от тишины в большой квартире, от миллионов просмотров, которые не могли обнять.

И он, видя это, обладая этим знанием, использовал бы это против неё. Разорвал бы её на части. Как он это и делал. Потому что такова их природа. Хищник и добыча. Даже если добыча начала по какой-то невероятной, извращённой причине жаждать зубов хищника, потому что даже боль от его укуса была бы доказательством того, что она существует, что она реальна, что кто-то, наконец, обратил на неё по-настоящему пристальное внимание.

Она обняла себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь, становившуюся всё сильнее. Вокруг было тихо. Слишком тихо. И в этой давящей, абсолютной тишине, между ударами её собственного, испуганного сердца, она с ужасом, с отвращением к самой себе, признавала правду: её чистая, простая ненависть к Марку медленно, неумолимо превращалась во что-то гораздо более опасное, сложное и неизбежное. Во что-то, что могло сломать её куда вернее, чем любой щупалец твари. И это пугало её куда больше, чем все монстры Скверны, вместе взятые. Потому что эта битва шла внутри. И проиграть в ней, сдаться этому тёплому, липкому, ядовитому чувству, означало потерять себя окончательно. Остаться той самой девочкой в пустой квартире, только теперь – навсегда.