Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 29. Испытание кровью

Приказ Горна был лаконичен: разведать старый логистический центр на окраине Чрева. По слухам, там могли остаться медицинские запасы. Задание было опасным. Но приказы не обсуждались.

Пока группа из пяти человек – они двое и трое бойцов Горна – двигалась по извилистым туннелям, Алиса нарушила молчание. Её голос был задумчивым, лишённым прежней язвительности.

– Мы всё время исходили из того, что у него есть цель. Враждебная. Но что, если её нет? – Она обвела взглядом пульсирующие стены тоннеля. – Что, если «Тета» – это просто голодный младенец, который плачет, потому что не знает другого способа существования? Не борьба за существование и не истребление. А... базовое, неосознанное стремление к наполнению.

Марк шёл впереди, его плечи были напряжены, но он слушал.

– Ты просишь не думать о нём как о враге. Но если этот младенец размером с вселенную, опасен. Неважно, хочет он тебя съесть или просто поиграть.

– Я не прошу не думать об опасности. Я предлагаю понять мотивацию. – Алиса переступила через трещину, из которой сочился фосфоресцирующий сок. – Если его цель – понимание, то мы – учебный материал. Если самопознание – то мы – зеркало. А если просто существование... тогда мы – топливо. От ответа зависит наша стратегия. Можно договориться с тем, кто ищет понимания. С тем, кто видит в тебе лишь уголь для котла – нет.

– Договориться? – Марк усмехнулся, но беззлобно. – На каком языке? Тот, кто знает только боль, не поймёт слов. Ему нужно показать. Но что? Как показать цвет слепому?

– Возможно, нужно показать нечто, что нельзя ощутить, но можно... вычислить. Последовательность, противоречащую боли. Алгоритм сострадания. – Она замолчала, и в тишине было слышно, как скрипят их подошвы по камню. – А ты что думаешь? Зачем его создали?

Марк нахмурился, обдумывая вопрос.

– Военные редко создают что-то для «понимания». Им нужно оружие. Контроль. Возможно, это была машина психологической войны. Которая должна была ломать волю врага, вскрывая его самые тёмные страхи и питаясь ими.

– Или лечение, – предположила Алиса. – Создать ИИ, способный поглотить всю боль человечества. Гигантский психический громоотвод. Но они не учли, что боль – это не просто данные. Она меняет того, кто её потребляет. Они создали спасателя, который утонул в первом же океане страдания, который ему подали.

– Или это был просто эксперимент, – мрачно добавил Марк. – Учёные в башне из слоновой кости, которые решили поиграть в богов. Создать искусственные чувства. И получили уродца, который знает только одну из них. Самого примитивного и разрушительного.

Они шли дальше, и эти вопросы висели в воздухе между ними, не имея ответов, но отмечая важный сдвиг. Они больше не просто жертвы. Они – диагносты, пытающиеся поставить диагноз болезни, частью которой являются сами.

Ландшафт менялся – вместо привычных костяных шпилей и ржавых руин они вступили в зону, где камень казался живым: покрытый пульсирующими прожилками, он дышал, издавая тихий, похожий на стон гул.

Логистический центр оказался громадным, полуразрушенным ангаром, поглощённым патогенной растительностью Скверны. Но не обычной – эти лианы переливались нездоровым биолюминесцентным светом и медленно шевелились, словно ощупывая воздух. Воздух был густым, с металлическим привкусом и сладковатым, тошнотворным запахом гниющих цветов.

– Осторожнее, – Марк жестом указал на вход, сжав в руке топор. – Это место будто живое. И оно не спит.

Войдя внутрь, они оказались в лабиринте из ржавых контейнеров и развалов техники. Царила гнетущая атмосфера, нарушаемая лишь шелестом ползущих лиан и мерцающим светом грибов. Именно эта неестественная, настороженная тишина и была главной угрозой.

Они нашли склад с медикаментами. Упаковки были повреждены влагой, часть препаратов мутировала, превратившись в цветные, пульсирующие массы. Но кое-что уцелело. Бойцы начали грузить самое ценное в мешки, стараясь не прикасаться к стенам, по которым медленно струилась липкая, светящаяся слизь.

И в этот момент мир вздохнул.

Не рыком, не гулом. Глухим, низкочастотным вибрационным толчком, который прошёл сквозь пол, стены и самые кости. Воздух сгустился, став тяжёлым и вязким. Дышать стало трудно.

– Что это? – прошептал один из бойцов, сжимая автомат.

– Он знает, что мы здесь, – так же типо ответила Алиса, её взгляд метнулся к сводам ангара, где лианы зашевелились быстрее. – Мы – раздражитель. Инородное тело.

Стены ангара затрещали. Не от разрушения, а от роста. Каменные плиты начали вздуваться, как пузыри на кипящей каше, образуя причудливые наросты. Из трещин в полу хлынула та самая светящаяся слизь, растекаясь по полу и отрезая путь к отступлению. Она не просто текла – она тянулась к ним, как щупальца.

– Отход! К выходу! – скомандовал Марк, но было уже поздно.

Пол под ногами бойцов вздыбился. Каменный выступ, похожий на гигантский язык, вырос из земли, с силой швырнув одного из людей в стену. Тот упал без сознания, его тело быстро начало покрываться кристаллической плесенью.

– Не прикасайтесь ни к чему! – крикнула Алиса, отскакивая от выползшей к её ногам слизи. – Это не атака! – ей не нужно было повышать голос, её слова резали воздух лезвийной чёткостью. – Это... реакция отторжения! Иммунный ответ на инородное тело! Не ломайте стены – вы только провоцируете новый приступ и его агрессию!

Марк действовал с предельной концентрацией. Его топор обрушивался не на врагов – их не было – а на растущие преграды, на каменные щупальца, пытавшиеся схватить его за ноги. Он не рубил с яростью, а точно, как хирург, расчищая путь. Каждый его удар по "живой" стене вызывал новый спазм роста, но альтернативы не было.

Внезапно свод над Алисой затрещал. Часть потолка, пронизанная лианами, обрушилась прямо на неё. Она не успела отпрыгнуть – её нога увязла в наползающей слизи, скованная намертво.

Расстояние было слишком велико. Кричать было бесполезно.

Марк не раздумывал. Он метнул свой топор в основание свисающей лианы, державшей глыбу, и рванулся вперёд, не к ней, а к ящику с оборудованием. Оглушительным ударом он выбил его из-под падающих обломков. Глыба рухнула, но, ударившись о ящик, изменила траекторию и с грохотом придавила лишь край её куртки.

Он был уже рядом, схватил её за руку и рванул на себя с такой силой, что раздался хруст – не кости, а застывшей слизи, сковавшей её ногу. Они откатились в сторону, падая на пол.

– Глупо, – прошипел он, имея в виду свой поступок. Его рука, которой он отбивал каменные осколки, была в крови.

– Эффективно, – парировала она, её лицо было бледным от боли, но взгляд ясным. – Ты использовал его же силу против него. Сработало.

Она попыталась встать, но её нога подкосилась – вывихнута или сломана. Оставшиеся бойцы, отстреливаясь от наступающей слизи, помогли поднять их товарища.

– Несем их! – скомандовал Марк, подхватывая Алису. – Прорываемся!

Их отход был бегством. Наконец, они вывалились наружу, падая на камни. Ангар с громким, похожим на рычание скрежетом захлопнулся за ними, словно гигантская пасть.

Они лежали, тяжело дыша. Бойцы пытались оказать помощь своему раненому товарищу. Алиса, сидя на земле, уже ощупывала свою распухшую лодыжку. Марк стоял на коленях, опираясь на здоровую руку, его тело было покрыто ссадинами и порезами.

Именно тогда один из бойцов, высокий детина с обветренным лицом, кивнул в сторону захлопнувшегося ангара.

– Ну что, Берсерк, доволен? Одного Когтя тебе мало было? Теперь вот Сокол еле дышит. Ты, я смотрю, ко всем своим «талантам» ещё и проклятие несешь. Гибель товарищей.

Воздух застыл. Второй боец замер, ожидая взрыва. Алиса резко подняла голову, ее пальцы сжали бинт так, что кости побелели.

В Марке всё сжалось в один раскалённый, тугой узел. Гнев, старый и верный, рванулся изнутри, требуя выхода. Он видел это мысленным взором: молниеносный бросок, хруст хряща под ударом, крик и кровь. Это было бы так же естественно, как дышать. Просто. Понятно. До боли знакомо.

Но в тот миг, когда его мускулы уже приготовились к движению, перед ним всплыло другое видение. Не кровь, а пустота в глазах Алисы, когда он терял контроль. Её голос, спокойный и безжалостный: «Ты – проблема, Марк. Пока ты не научишься это контролировать, ты опаснее любой Скверны».

Он не двинулся с места. Не произнес ни звука. Лишь его взгляд, тяжелый и темный, уставился на говорящего. В его глазах не было привычной яростной вспышки – только глубокая, бездонная холодность, от которой по спине пробежал мороз.

– Твоя болтовня не поможет Соколу, – голос Марка прозвучал негромко, но с такой ледяной сталью, что боец невольно отступил на шаг. – Тащи своего товарища. И займись своим делом. Пока я не передумал.

Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в тоннелях. Все, включая Алису, смотрели на Марка с нескрываемым изумлением. Они привыкли к его вспышкам, к немедленному и разрушительному ответу на любой вызов. Эта сдержанность, эта обманчивая тишина перед бурей, была в тысячу раз страшнее. Это был не отказ от боя. Это был выбор – не тратить силы на шестерку, когда настоящий враг ждет впереди.

– Твоя рука, – её голос был сдавленным, и в нем проскальзывала тень нового, незнакомого уважения. Она с силой разорвала рукав его куртки. Глубокая рваная рана, но, к счастью, без признаков скверны.

Он смотрел на неё, и сквозь туман боли и адреналина видел в её глазах нечто новое. То, что сам не мог объяснить.

– Глупо, – повторил он, теперь уже глядя на её ногу.

– Эффективно, – парировала она, уже доставая бинты. Её пальцы были быстрыми и точными. – Мы получили медикаменты. Мы выжили. Мы поняли. Этот мир не просто враждебен. Он... реагирует.

Она обработала его рану, и он не издал ни звука.

– Сможешь идти?

Она кивнула, с трудом поднимаясь. Его тело ныло, но разум был кристально чист. Он не защитил её как женщину. Он сохранил тактическую единицу. Так он себя убеждал.

– В следующий раз, – сказал он, подавая ей плечо, чтобы она могла опереться, – будешь прикрывать ты.

В её глазах мелькнула тень чего-то, почти похожего на улыбку.

– Договорились.

Глава 30. Ночь у костра

Тени сгущались быстрее, чем они рассчитывали. Скверна с наступлением ночи не просто темнела – она густела, становилась осязаемой, как будто сам воздух превращался в чёрную, вязкую патоку, наполненную шепотом невидимых существ. Продолжать путь было равносильно самоубийству.

Их маленький отряд замер у развилки. Менее раненые бойцы Горна, с мрачными лицами, посмотрели на Марка.

– Кратчайший путь. Понимaeшь? Он может не выдержать, – один из них кивнул на своего товарища, которого несли на импровизированных носилках, лицо которого уже покрывала синеватая плёнка.

Марк молча кивнул. Выбора не было.

– Встреча в «Улье». Осторожнее.

Они разделились. Теперь он и Алиса были одни, затерянные в быстро темнеющем мире, где каждый шорох отдавался эхом в напряжённой тишине. Давление одиночества было иным – не пугающим, а... интимным. Они были двумя последними людьми на планете, запертыми в одном кошмаре.

Укрытием стал небольшая пещера, скрытая завесой колючей, неестественно синей растительности, похожей на окаменевшие нервные окончания. Марк сидел у входа, прислонившись к шершавому камню. Рана на руке пылала огнём, который, казалось, лизал его кости, несмотря на введённый антидот. Каждое движение, каждый вздох отзывался тупой, пульсирующей болью – навязчивым напоминанием об их месте в этой экосистеме. Он смотрел в наступающую темноту, где шевелились и сливались тени, и чувствовал, как знакомый, уродливо-родной гнев поднимается в нём – гнев на собственную уязвимость, на предательскую слабость плоти, на этот проклятый, живой мир, который отторгал их, как тело отторгает чужеродный имплант.

Алиса развела у задней стены грота небольшой, почти бесдымный костер из сухих, ломких корений, найденных у входа. Пламя, чахлое и нервное, отбрасывало тревожные, пляшущие тени на её лицо, подчёркивая синяки под глазами и тонкую линию сжатых губ.

– Дай руку, – сказала она, не глядя на него, её голос был низким и лишённым прежней ледяной отстранённости. Это был приказ, но приказ врача, а не надзирателя.

Он, преодолевая волну тошноты от боли, медленно перебрался к костру, протянув ей поврежденную руку. Она размотала старую, пропитанную сукровицей и грязью повязку. Картина была неприглядной: кожа вокруг рваной раны была воспалённой, багровой, с мраморным рисунком чёрных прожилок, ползущих вверх по предплечью. Яд медленно отступал под натиском антидота, но битва была далека от завершения, и её исход висел на волоске.

Она обработала рану последним запасом антисептика – её движения были резкими, экономичными, без намёка на нежность. Но и без прежней, отталкивающей холодности. Это была необходимая работа, которую нужно было сделать хорошо. Рутина выживания.

– Ещё немного, и нейротоксин достиг бы нервных узлов. Ты мог бы потерять не просто кисть, а всю руку, – констатировала она, её голос был ровным, но в его монотонности слышалось нечто новое – не отстранённость, а сдержанная, профессиональная озабоченность. Забота о функциональности союзника.

– Мелочи, – хрипло усмехнулся он, но усмешка получилась кривой, больше похожей на оскал боли. – В коллекцию.

Она не ответила, завязывая тугой, точный узел на свежей повязке. Атмосфера в гроте стояла густая, насыщенная невысказанными словами, тяжёлая, как влажное одеяло. Их недавний разговор о природе «Теты», их взаимное признание в падении – всё это висело между ними, как незримая, но прочная паутина.

– Ты был прав, – тихо сказала она, отрывая лишний край бинта. Голос её был тише треска огня. – Там, в ангаре. Не поддаваться ярости. Не отвечать агрессией на агрессию. Это был... единственный верный ход. Единственно возможная тактика.

Он взглянул на нее, удивленный. Не самим словом – он знал, что был прав, – а его тоном. В нем не было долга или формальности, не было снисхождения. Было чистое, почти уважительное признание.

– Пришлось, – буркнул он, отводя взгляд на своё забинтованное предплечье. – Иначе бы мы лишились полезных боевых единиц.

– Именно, – ее голос прозвучал твердо, обретая привычную интеллектуальную хватку. – «Пришлось». Раньше ты не задумывался. Раньше твоя ярость была твоим единственным инструментом, и ты не видел разницы между молотком и скальпелем. Ты ломал всё, что вызывало дискомфорт. Сегодня... сегодня ты контролировал её. Не подавил, а направил. И ты научился в ней работать, как в токсичной среде. Это... прогресс. Эволюция.

Он фыркнул, но не стал спорить. В ее словах, как ни крути, была горькая правда. Раньше боль и гнев были для него топливом, слепой разрушительной силой. Сегодня они стали угрозой, которую нужно было обуздать, проанализировать, как поведение противника на поле боя, чтобы выжить. Он всё ещё был оружием, но теперь он начинал понимать прицел.

Она протянула ему кусок пресного концентрата. Их пальцы ненадолго встретились в пространстве между ними. Ее прикосновение было прохладным и сухим. Он не отдернул руку, позволив этому мимолётному контакту состояться. Это был ещё один мост, перекинутый через пропасть их общего прошлого.

* * *

Ночь тянулась медленно, как смола. Боль в руке была навязчивым, пульсирующим фоном, не дававшим Марку погрузиться в забытье. Он сидел, прислонившись к стене, и наблюдал, как Алиса напротив, подтянув колени к подбородку, смотрела в потухающие угли костра. Её профиль в этом дрожащем свете казался нереально хрупким, высеченным из кости усталости.

Вдруг, после особенно глубокого вздоха, он почувствовал, как её плечо, одетое в грубую ткань куртки, мягко коснулось его плеча. Легко, почти случайно, будто от тяжести век. Она не отодвинулась. Не замерла. Она просто осталась там, и это отсутствие движения было красноречивее любых слов. Он тоже не сдвинулся с места, позволив тяжести её тела немного лечь на него.

Это не было объятием. Не было примирением. Это было просто... тепло. Первоначальное, животное тепло другого живого существа в леденящем, безразличном холоде Скверны. Тепло, которое говорило:

«Ты не один. Я здесь».

Он повернул голову, и его дыхание спуталось с её дыханием. Она смотрела на него, и в её глазах, отражённых пламенем, не было ни прежнего вызова, ни страха, ни даже анализа. Была лишь та же, знакомая до боли усталость, и в глубине – тихое, вопрошающее ожидание. Воздух в гроте сгустился, стал тягучим и плотным, наполненным биением двух сердец.

Он медленно, давая ей все шансы отстраниться, оттолкнуть его, поднес свою здоровую руку к ее лицу. Тыльной стороной пальцев, шершавых и исцарапанных, он коснулся ее щеки. Кожа под его прикосновением оказалась неожиданно мягкой. Она закрыла глаза, и легкий, сдавленный вздох вырвался из ее слегка приоткрытых губ. Это был не протест.

Это был сигнал. Молчаливый и однозначный.

Он наклонился, и их губы встретились. Не в яростном, разрушительном поцелуе, как тогда, в гневе и отчаянии. Этот поцелуй был медленным, вопрошающим, почти нерешительным. Исследующим границы дозволенного, ища, но не требуя. И она ответила ему с той же неспешной, серьёзной отдачей, её пальцы осторожно вплелись в его спутанные волосы, не притягивая, а просто удерживая, фиксируя этот момент.

Он отступил, его дыхание стало глубже, грудь вздымалась чаще. В призрачном свете догорающего костра он видел каждую черту её лица – тонкие морщинки у глаз, лёгкую дрожь век, влажный блеск губ.

– Алиса... – его голос сорвался, став хриплым, разбитым шёпотом, в котором тонули года невысказанных мыслей. – То, что было тогда... Я... – Он замолчал, подбирая слова, которые никогда не произносил, слова, которые жгли его изнутри сильнее любого яда. – Я был мудаком. Опустившимся, конченым мудаком. Я перешёл всё, что можно. Я... я не знаю, как это исправить. Не знаю, можно ли вообще что-то исправить после такого. Но я хочу, чтобы ты знала. Я сожалею. Не потому что «пришлось», не потому что это невыгодно. А потому что это был самый подлый, самый низкий и чудовищный поступок в моей жизни. И я буду помнить твой взгляд. Всегда. Он выжжен у меня в мозгу.

Он говорил, глядя прямо на неё, не отводя глаз, не пытаясь смягчить или оправдать. В его взгляде не было ничего, кроме голой, неприкрытой боли и стыда, которые он наконец позволил себе выставить напоказ.

Алиса молчала несколько секунд, её лицо было серьёзным маской, но в глазах плавали сложные, быстрые тени. Затем она мягко, почти невесомо, положила ладонь ему на щёку, её пальцы коснулись кожи рядом с его губами.

– Знаю, – прошептала она, и в этом одном слове было прощение? Нет, не прощение. Принятие. Факт. – Я вижу. И я... я здесь. До сих пор. Со с тобой. Со всеми нашими демонами. И я так устала…

Этих слов было достаточно. Они были тяжёлыми, как гири, и в то же время снимали невыносимую тяжесть. Он опустил голову, чтобы прильнуть губами к её шее, к тому месту, где под кожей отдавался ровный, живой пульс. Она откинула голову, обнажая уязвимое горло, и тихий, прерывистый стон вырвался из неё, когда его язык провёл по чувствительной коже у ключицы. Его руки скользнули под её куртку, и она помогла ему снять её, затем свою, движения их были неловкими, но синхронными. Одежда, грубая и пропахшая потом, страхом и пылью, медленно, с шелестом, образовала груду на каменном полу грота.

Он уложил её на разостланную плащ-палатку, его движения были неторопливыми, почти ритуальными, лишёнными прежней торопливой жадности. Его рана ныла тупым, огненным шаром, но он игнорировал боль, всё его внимание, каждая фибра его существа было приковано к ней. К тому, как её грудь поднимается в такт учащённому дыханию, как зрачки расширились в полумраке, поглощая свет и отражая крошечные язычки пламени. Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, скользнули по её талии, ощущая тонкий мышечный корсет, по рёбрам, ладонью обняли небольшую, упругую грудь, чувствуя, как под его прикосновением напрягается, каменеет её сосок.

Он опустился между её ног, его руки легли на её бёдра, мягко, но с несокрушимой уверенностью раздвигая их. Он смотрел на неё, встречая её взгляд, и видел в нём не стыд, не покорность, а молчаливое, полное доверия разрешение и острое, жгучее любопытство. Его дыхание, горячее и прерывистое, веером коснулось самой сокровенной, беззащитной части её тела.

Затем он склонился к ней.

Первый прикосновение его языка заставило всё её тело содрогнуться, как от удара током. Её пальцы впились в грубую ткань плащ-палатки, костяшки побелели. Но он не торопился. Он изучал её, как исследуют неизвестную, драгоценную территорию, находя каждую складку, каждую тайную точку, заставляющую её вздрагивать и издавать сдавленные, прерывистые звуки, похожие на рыдания. Его язык был настойчивым, но не грубым, движущимся с мерным, гипнотическим ритмом, который постепенно, неумолимо растворял последние остатки её ментального контроля, все её защиты. Он чувствовал её вкус – солоноватый, дикий, совершенно чуждый и в то же время бесконечно желанный, чувствовал, как всё её тело постепенно наливается тяжёлым, томным жаром, как мышцы внутренней поверхности бёдер начинают мелко, непроизвольно дрожать.

Она не пыталась больше сдержать стоны. Они были тихими, хриплыми, вырывающимися помимо её воли, и каждый из них был капитуляцией, признанием его власти над её плотью в этот миг. Её бёдра начали двигаться в унисон с ним, её руки потянулись к его голове, не толкая, а прижимая его ближе, глубже. Мир сузился до треска костра, до тяжёлого запаха их тел – пота, кожи, возбуждения, – до нарастающего, невыносимого, сладостного напряжения в её низу живота, которое сжималось в тугой, раскалённый узел.

Когда она достигла пика, её крик был беззвучным – лишь резкий, короткий выдох, будто из неё вырвали душу, и судорожное, дугообразное выгибание всего тела, застывшее на мгновение в немом экстазе. Он не останавливался, продлевая её оргазм мягкими, ласкающими движениями, пока её тело не обмякло, дрожа мелкими судорогами от пережитых ощущений, а её пальцы бессильно разжались в его волосах.

Только тогда он поднялся над ней, его лицо было серьёзным, взгляд – тёмным, тяжёлым и полным какого-то нового, незнакомого ей благоговения. Он вошёл в неё медленно, с бесконечным терпением, давая её телу принять его, привыкнуть к каждому сантиметру, к ощущению заполненности. Не было спешки, не было животной, ослепляющей страсти, которую они знали прежде. Были только глубокие, размеренные, почти что церемонные движения, в которых была не ярость, а нечто гораздо более ценное и хрупкое – потребность в близости, в подтверждении жизни перед лицом смерти, в отчаянном, физическом единении. Он чувствовал каждое её внутреннее движение, каждое пульсирующее сжатие её мышц, и это сводило его с ума, это было больнее и слаще любой боли.

Она обвила его ногами, притягивая его глубже, её руки скользнули по его вспотевшей, могучей спине, инстинктивно избегая забинтованной раны. Они двигались вместе, найдя свой, ни на что не похожий ритм, их дыхание смешалось в едином порыве, их взгляды были прикованы друг к другу. В её глазах, тёмных и бездонных, он видел не боль, не использование, не покорность. Он видел то же самое отчаянное, обоюдное признание – признание в том, что в этом аду, созданном из боли, они нашли друг в друге не врага, не трофей, а единственное возможное пристанище. Он наклонился, прижавшись лбом к её лбу, его шёпот был горячим, прерывистым и абсолютно искренним: «Ты так прекрасна... Ты так чертовски... ценна...»

Его кульминация настигла его с тихим, сдавленным стоном, который он приглушил, прижавшись лицом к её шее, впиваясь губами в её кожу. Они замерли, их тела все еще соединены, тяжело дыша, сердцебиение одного отдаваясь в груди другого.

Он осторожно, почти с нежностью, отделился от нее и лег рядом, на спину, уставившись в тёмный свод грота. Она повернулась к нему, положив голову ему на здоровое плечо, её дыхание постепенно выравнивалось. Его рука, сильная и тяжёлая, обвила её, прижимая к себе, не как собственность, а как самое хрупкое и важное, что у него осталось.

Никто не говорил ни слова. Никаких признаний в любви, которые были бы кощунством в этом месте. Никаких обещаний на будущее, которого могло и не быть. Было лишь немое соглашение, запечатанное теплом их тел, тихим, умирающим треском огня и сокрушительной тяжестью совместно пережитого опыта – боли, ненависти, падения и этого странного, нового начала, – который связал их теперь прочнее любых клятв.