Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20.1. Буря

Не было ни намёка на нежность, ни проблеска чего-то человеческого. Только ярость, копившаяся неделями, выплеснувшаяся в самом примитивном, животном акте. Это был не секс, а акт взаимного уничтожения, где телами бились не за жизнь, а за подтверждение собственного существования, за право чувствовать что-то, кроме всепоглощающего страха и ненависти. Адреналин, что часами гнал его по тоннелям, смешался с древним, первобытным гормоном агрессии и обладания. Все те дни, проведенные в «Гримуаре» – дни постоянной борьбы, предательства, необходимости быть сильным, когда внутри всё разрывалось на части – нашли свой выход в этом единственном, чудовищном порыве. Контроль, тот хлипкий мостик, что он так отчаянно пытался сохранить над своей жизнью и над своими демонами, рухнул окончательно, сметённый лавиной отчаяния и инстинкта.

Его руки не снимали одежду – они рвали её. Грубый тканый материал её штанов поддался с сухим треском, обнажив белую кожу бедра, которую тут же покрыли синяки от его пальцев. Его ладонь грубо впилась в её обнажённую грудь, сжимая плоть так, что она вскрикнула от боли, а её сосок затвердел не от желания, а от шока и резкого притока крови. Его зубы, как у волка, впивались в её плечо, шею, ключицу, оставляя кровавые, фиолетовые метки, будто помечая территорию, выжигая клеймо собственности.

Он говорил, его голос был хриплым, срывающимся шепотом прямо в ухо, и каждое слово было отравленной иглой, вонзаемой в самое нутро:

– Вот кто ты на самом деле... Холодная, неприступная королева? Врёшь. Нет... Дрожишь, как мышка. Сильная? Самостоятельная? А сама раскисла подо мной... Чувствуешь, как тебя наполняет самая настоящая, нефильтрованная грязь? Признайся. Признайся, что тебя всегда, с самого начала, тянуло к этой силе, которую ты не можешь контролировать. Ко мне. Ты думала, я не видел этих взглядов? Этих быстрых, украдкой взглядов, когда ты оценивала, боялась, хотела? Здесь, на дне, все маски горят. И твоя сгорела первой.

Его грубые пальцы рванули вниз, к самому интимному месту. Она сжалась, пытаясь закрыться, но он силой раздвинул её бёдра. Его прикосновение было не лаской, а вторжением – резким, исследующим и унизительным. Он вошёл в неё одним резким, разрывающим движением. Сухая, неподготовленная плоть сжалась в мучительном спазме, и её тело пронзила белая, обжигающая вспышка агонии, заставившая её выгнуться и издать короткий, подавленный стон. Она вскрикнула, не в силах сдержаться, её ногти впились в его спину, царапая плоть до крови, оставляя багровые полосы на его залитой потом коже, пытаясь найти точку опоры в этом стремительном падении в бездну.

Он двигался внутри неё с жестокой, неумолимой ритмичностью. Каждый толчок был ударом, отдававшимся глубоко в матке, болезненным и грубым. Воздух наполнился хриплым прерывистым дыханием, смешанным с её сдавленными всхлипами и его низким рычанием. Он не пытался доставить ей удовольствие – он утверждал свою власть, своё право на это тело, на эту боль, на это унижение. Это была месть за её превосходство, за её холодный ум, за каждый её насмешливый взгляд, который заставлял его чувствовать себя тем самым «никудышным» парнем из прошлого. Это была месть миру, который сделал его таким, и себе – за то, что он сломался и стал ему соответствовать.

Но потом, в самой гуще этой бури из насилия и отчаяния, когда казалось, что они вот-вот разорвут друг друга на части, что-то сломалось. Его ярость, достигнув пика, начала иссякать, выжигая саму себя, как пожар, оставляющий после себя пепелище. Его движения стали не менее интенсивными, но... иными. Медленнее. Глубже. Внутри неё что-то изменилось – тело, предав её, начало приспосабливаться, смазка, вызванная трением и болью, смешалась с каплями крови, и движения уже не рвали плоть, а скользили, порождая невыносимое, извращённое трение. В его толчках появилась не просто животная страсть, а нечто горькое, обречённое и невыразимо печальное. Это было не наказание, а молчаливое, отчаянное признание. Признание того, что они – два последних человека в аду, приговорённые друг к другу. Что за этими каменными стенами – лишь смерть, а здесь, в этой грязной, тёмной пещере, в этом акте взаимного уничтожения и слияния – единственное, уродливое подобие жизни.

Алиса перестала бороться. Её тело, зажатое в тисках страха и гнева, внезапно обмякло, сдалось на милость победителя, который и сам был побеждён обстоятельствами. Она позволила ему. А потом – её тело, предательски и неумолимо, начало отвечать. Её бёдра двинулись навстречу его толчкам, не в сопротивлении, а в странном, согласованном извращённом танце. Глубоко внутри, сквозь боль, начало разгораться что-то тёмное и горячее, низкое, животное чувство, заставлявшее её бедра непроизвольно двигаться, ища ту самую точку, где боль смыкалась с пронзительным, запретным наслаждением. Её руки обвили его шею не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, впустить боль и ярость ещё глубже, сделать их своими, сродниться с ними.

Он почувствовал это изменение и замер на мгновение, оторвавшись, чтобы взглянуть ей в лицо. В её глазах, полных непролитых слёз, не было прощения. Не было любви. Но исчез и страх, испарился, как дым. Была та же дикая, бездонная ярость, что и у него. Та же выжженная боль. То же самое дно. И молчаливое, устрашающее понимание. Понимание того, что другого пути для них нет. Что это – единственный способ ощутить хоть что-то, кроме холода надвигающейся смерти.

Он снова поцеловал её. И на этот раз в его поцелуе было меньше горечи и больше голода. Отчаянного, всепоглощающего голода по близости, по теплу другого тела, по подтверждению того, что они ещё живы, что их сердца ещё бьются, пусть и в унисон отчаянию, даже если это стук двух заклёванных птиц в груди. Его язык грубо вторгся в её рот, а её тело в ответ сжалось вокруг него изнутри, выжимая из него низкий, хриплый стон.

Когда судороги экстаза, больше похожего на агонию, отступили, они лежали на холодном, жёстком камне, их тела – одно сплошное, липкое целое из пота, крови, его семени и слёз. Тишину нарушало лишь тяжёлое, выравнивающееся дыхание, далекое эхо только что отгремевшей бури. Воздух был густ и тяжел, пахнул сексом, медью крови и пылью, смешавшись в один удушливый аромат греха и выживания.

Марк поднялся на локоть. Его тёмные, почти чёрные глаза были пусты, как выжженная земля, в них не было ни триумфа, ни удовлетворения – лишь глубокая, всепоглощающая усталость и осадок от собственного падения, которое он больше не мог оправдать даже адреналином.

– Ну вот, – прохрипел он, его голос был грубым от напряжения. – Довольна? Добилась своего? Ты теперь моя. Вся. До последней трещинки. В каждой твоей клетке теперь есть частичка моего безумия.

Алиса смотрела в потолок пещеры, уставленный сталактитами, как бледными, костяными пальцами, тянущимися к ним из тьмы. По её щеке скатилась единственная, обжигающая слеза, проложив чистую дорожку через засохшую грязь и кровь на её лице.

– Нет, – выдохнула она, и её голос был тихим, разбитым и безразличным. – Но это... было неизбежно. Мы только что достигли дна.

Он снова повалился рядом, отвернувшись, его спина, покрытая царапинами, была безмолвным упрёком. Между ними лежала пропасть, но теперь они оба обожглись о её дно, ощутили его холод и твёрдость на собственной шкуре. И не было в этом ни катарсиса, ни очищения – лишь тяжёлое, неоспоримое знание. Знание того, что обратного пути нет.

Глава 21. Утро в чужой шкуре

Они не спали. Не могли. Они лежали спиной к спине на холодном, шершавом камне, разделённые сантиметрами, которые ощущались как непреодолимая пропасть. Каждый вдох был напоминанием – в спёртом, тяжёлом воздухе витал призрак их греха: кислый пот, привкус секса, металлический душек крови и страх, висевший осязаемой субстанцией, густой, как бульон из скверны.

Марк чувствовал каждую царапину на своей спине. Каждую – будто раскалённой иглой, вжигаемой в плоть в такт бешено колотившемуся сердцу. Её ногти. Её сопротивление, которое сначала было стальным, а потом превратилось в... во что? Не в ответную страсть. В отчаяние. В горькое, окончательное признание поражения. И в этом было что-то отвратительно сладкое, опьяняющее и тошнотворное одновременно. Он добился своего. Сорвал с неё все покровы, унизил, подчинил, вломился в самую её суть. Но триумф был похож на пепел на языке – горький и бесплодный. Он лежал и видел её – не ту холодную, язвительную стерву с экрана, а ту, что смотрела на него в финале – с пустыми, бездонными глазами, в которых плавали невысохшие слёзы. И его тошнило от самого себя. Не от ярости. От стыда, густого и липкого, как смола. Он стал тем, кем всегда боялся стать – тем самым животным, которым она его называла. Но хуже всего было то, что даже сейчас, сквозь тошноту и стыд, в глубине его чрева тлел уголёк того же животного, неукротимого желания. Память о том, как её тело вначале сопротивлялось, а потом обмякло и сдалось, вызывала не отвращение, а тёмное, гнетущее чувство обладания.

«Она моя. И она это знает. До самых глубин. И я... я её. Навеки прикован к этому позору.»

Это знание было ядом и нектаром одновременно, отравляющим и дарующим странную, извращённую силу.

Алиса лежала неподвижно, вжимаясь в камень, стараясь дышать так тихо, будто её нет, стараясь стать невидимкой в этом каменном мешке. Каждый мускул в её теле ныл от боли – и от грубых следов его рук на её бёдрах и груди, и от холодного, безжалостного камня под спиной, и от внутреннего, душевного надрыва, который был больнее любого физического увечья. Она чувствовала липкую, застывающую влажность между бёдер и хотело выть от отвращения к себе, к нему, ко всему миру. Она позволила. Нет, хуже – её тело, предательское и неподконтрольное, ответило. В самый пик этого насильственного акта, сквозь боль и унижение, в ней проснулось и вырвалось наружу что-то древнее, тёмное, дремавшее в самых потаённых уголках, что откликнулось на его ярость своей собственной, отчаянной яростью. И это пугало её больше, чем сама боль, больше, чем перспектива смерти. Она всегда считала себя умом, волей, контролем. Своим главным оружием. А оказалась – просто телом, куском плоти, которое откликается на грубую силу, на примитивный инстинкт. Её защита, её холодность – всё это оказалось хрустальным замком, который он разнёс одним ударом. И теперь она лежала в руинах, голая и осквернённая, и эти руины были внутри неё. Но самое чудовищное – в этих руинах, среди обломков её гордости, она чувствовала не только отчаяние. Было жуткое, извращённое облегчение, как у тяжелобольного после вскрытия гнойника. Маска снята. Больше не нужно притворяться сильной, неуязвимой, бесчувственной. Он увидел её самой уязвимой, самой униженной – и она выжила. Она пережила это падение и не разбилась насмерть. Больше нечего бояться. Дно достигнуто. Это знание было горьким, унизительным и странно, жутко освобождающим.

Он пошевелился первым. Резко, как будто отбрасывая невидимые оковы, разрывая последние нити, связывавшие их в этом позоре. Подошел к лужице и с силой, с ожесточением, словно хотел содрать кожу, умылся. Холодная вода обожгла его, но не смыла ощущения её кожи под пальцами, её сдавленного стона. Во рту стоял вкус меди – то ли от её крови, то ли от его собственного стыда. Он не смотрел на неё, не мог, чувствуя на себе тяжесть её молчаливого присутствия, как раскалённое клеймо.

– Надо искать выход, – его голос был хриплым, простуженным и чужим, голосом незнакомца, пробивающимся сквозь вату тишины. – Пока не кончился воздух. Или силы.

Алиса не ответила. Она медленно, с трудом, как глубокий старик, поднялась. Резкая, саднящая боль между бёдер заставила её сжаться и на мгновение перехватить дыхание. Каждое движение отзывалось эхом той ночи – не только в памяти, но и в мышцах, в растянутых связках, в содранной коже. Она собрала остатки своей одежды, порванной и запачканной его семенем и её кровью, и молча, механически надела их, ощущая, как грубая ткань врезается в свежие ссадины. Каждый кусок ткани, прилипший к ране, был напоминанием.

Они начали молча ощупывать стены, ища слабое место, щель, любую надежду. Избегали взглядов. Любое случайное прикосновение, малейшее соприкосновение рук, заставляло их вздрагивать, как от удара током, отскакивать друг от друга, словно от раскалённого железа. Напряжение между ними было густым, как кровь, и таким же липким. Камень под ногами казался ледяным, а воздух, который они делили, – обжигающим.

– Здесь, – наконец, сказал он тихо, без эмоций, его пальцы замерли на шершавой поверхности. – Щель. Завалена камнями, но... есть тяга. Чувствуешь? Дыхание.

Она подошла, стараясь не дышать ему в спину, удерживая дистанцию в пару шагов, словно он был источником радиации. Да, слабый, но ощутимый поток прохладного воздуха шёл из-за груды булыжников. Слабый, но это была надежда, первая за всё это время. В этом дуновении был запах свободы и горькое напоминание о том, что им придется выйти отсюда вместе и нести этот груз с собой.

– Отойди, – приказал он, и в его голосе снова появилась знакомая повелительная нотка, но теперь она была пустой, лишённой прежнего огня, словно выжженная пустыня.

Она молча отступила, прислонившись спиной к холодной стене, чувствуя, как камень впитывает остатки тепла её тела. Он упёрся здоровым плечом в массивный камень и с низким, сдавленным рыком начал давить. Мышцы на его спине и плечах напряглись, играя под кожей, старые шрамы и свежие, данные ею царапины налились кровью. Камень с глухим, скрежещущим звуком поддался, открыв узкий, тёмный лаз, пахнущий сыростью и неизвестностью.

Он обернулся к ней. Его лицо было непроницаемой, каменной маской, но в глазах, казалось, плавали тени той самой тьмы, что их поглотила.

– Полезай.

В его тоне не было ни заботы, ни прежней, пылающей ярости. Была пустота, звенящая и леденящая. И в этой пустоте было страшнее всего. Страшнее, чем в его гневе. Потому что это значило, что назад дороги нет. Ни для кого из них.

Она, не глядя на него, проползла в тёмную, пахнущую сыростью и свободой щель, чувствуя, как острые края камня цепляются за её одежду, словно не желая отпускать. Он последовал за ней, его крупное тело с трудом протиснулось в узкое отверстие, на миг загородив свет и погрузив её в абсолютную тьму. Они пробирались по узкому, сырому тоннелю, и каждый их шаг, каждый приглушённый вздох отзывался в них эхом недавнего кошмара. Они были связаны теперь не только ненавистью и необходимостью выживания. Их связала намертво эта ночь. Эта боль. Это взаимное падение на самое дно. И оба, не сговариваясь, понимали – обратного пути нет. Они обожглись о дно пропасти и теперь были обречены тащить его с собой, как каинову печать, выжженную на самых глубинах души.

Глава 22. Скверная гавань

Тоннель выплюнул их на поверхность, словно инородное тело. Вместо ожидаемой унылой пустоши перед ними зияла гигантская, пульсирующая как живая рана расщелина – Долина Костяных Шпилей. Острые, бледные и мертвенные, как обглоданные рёбра доисторического чудовища, скалы вздымались к багровому, тяжёлому небу, где клубились облака, похожие на запёкшуюся кровь. Стены каньона были оплетены лианами, с которых сочилась маслянистая, пахнущая гнилыми фруктами слизь, а в глубине доносился мерный, похожий на бой огромного сердца гул. Воздух свистел, завывая между каменными иглами, и этот звук был не просто ветром – это был шепот, настойчивый и безумный, словно сама долина пыталась что-то сказать, вложить в их сознание обрывки проклятых мыслей.

Марк, щурясь от тусклого, ядовитого света, с силой, с ожесточением отряхнул с куртки пыль пещеры, будто стряхивая память о ней, о той липкой тишине, что осталась за спиной. Каждое движение отзывалось болью в растянутых мышцах, а в ушах до сих пор стоял звук её сдавленного дыхания.

– Красиво, – прохрипел он, и его голос был грубым от напряжения и невысказанных слов. – Прямо как в твоих розовых снах, принцесса. Только с поправкой на ад. И без возможности проснуться. Идеальное место для медового месяца.

Алиса, не глядя на него, ощущая его взгляд на себе, будто физическое прикосновение, поправила разорванный рукав, стараясь прикрыть синяк на запястье – ещё один немой свидетель их падения. Её тело ныло, напоминая о каждом моменте того кошмара, а внутри стоял комок стыда и ярости.

– Ещё не вечер. Уверена, твои поклонники из плоти и слизи уже готовят торжественный приём. С распростёртыми объятиями. И клыками. Думаю, они оценят твои дипломатические способности.

Он оскалился, указывая вдаль, где у подножия шпилей виднелось подобие грубых укреплений, казавшихся игрушечными на фоне гигантского масштаба долины.

– Вон наш «пятизвёздочный» курорт. Надеюсь, Горн не разобрал нашу постель, пока нас не было. А то придётся делить новую. Опять.

– Не волнуйся. После того, как ты с ней в последний раз «поиграл», – она кивнула на его окровавленные, содранные костяшки, – её впору выбрасывать на свалку. Вместе с твоим представлением о романтике. Если, конечно, клочок залитой кровью ткани можно назвать постелью.

Они начали спуск, перебрасываясь колкостями. Каждое слово было попыткой отгородиться, возвести стену, вернуться к старой, простой и понятной ненависти, к тому времени, когда они были просто врагами, а не сообщниками в грехе. Но теперь в их перепалках звенела фальшь. Фразы звучали заученно, как плохо отрепетированные роли, как будто они оба читали по одному и тому же кривому сценарию, где каждая реплика должна была ранить, но попадала в пустоту, отскакивая от невидимой стены, выросшей между ними.

Их путь преградил зияющий, глубокий разлом, из глубины которого поднимался фиолетовый туман, чем-то горьким, почти как полынь. Перепрыгнуть было нельзя, дно терялось в колышущейся дымке.

– Придётся спускаться, – бросил Марк, с ненавистью глядя в пропасть, как будто она была виновата во всех его бедах. Вся его поза выражала отвращение к необходимости снова опускаться в глубины, в тесноту, которая теперь ассоциировалась у него с чем-то гораздо более страшным, чем просто опасность.

– Блестящая идея. А потом искать выход из очередной ловушки? Или устроим ещё один «привальчик»? – язвительно, с дрожью в голосе, парировала Алиса, не в силах удержаться от этого удара, от этой попытки ранить его, как он ранил её. Её пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.

Он резко обернулся к ней, его глаза сверкнули знакомым огнем, но теперь в нём была не только злость, но и что-то усталое, почти отчаянное.

– Надоело? Можешь остаться. Будешь любоваться пейзажем. Одна. Со своими мыслями. Надеюсь, они тебя сожрут. Разорвут на кусочки твой гениальный мозг.

– Мечта. Тишина и покой. Без твоего вонючего дыхания и примитивных шуточек. Без твоих рук на мне. Без этого... – она не договорила, сжав губы.

Внезапно со скалы над ними сорвалось нечто кожистое, многоногое и невыразимо отталкивающее, с крыльями, похожими на вывернутые наизнанку зонты, и множеством слепых глаз-бусинок. Оно пикировало прямо на Алису, его цель была очевидна и смертельна. Марк, не раздумывая, инстинктивно, рванул её за шиворот, отшвырнув в сторону с такой силой, что она едва устояла на ногах. Существо врезалось в землю там, где она стояла секунду назад, и тут же развернулось, шипя, издавая булькающие звуки, и из его пасти брызнула струя едкой жидкости.

Марк, не дав ему опомниться, всадил свой топор в хитиновый панцирь с глухим, удовлетворяющим хрустом. Тварь взвыла, и этот звук был похож на скрип ржавых ворот.

– Видишь? – бросил он через плечо, с силой вырывая топор, брызги вязкой желтой жидкости попали ему на лицо. – Даже местная фауна от тебя в восторге. Не может удержаться. Ты для них как магнит.

– Она просто почуяла родственную душу! – крикнула она в ответ, поднимаясь и срывая с пояса клинок, её голос сорвался на высокой ноте, в нем прозвучала неподдельная истерика. – Такой же примитивный инстинкт! Та же жажда разрушения! Вы одного поля ягоды!

Они прикончили тварь вместе, действуя с той слаженностью, которую не могла разрушить даже их ядовитая перепалка. Их движения были зеркальны, будто они долгие годы тренировались вместе. Стоя над трупом, тяжело дыша, они переглянулись, и в этом взгляде на мгновение мелькнуло нечто общее – усталое понимание, что они – идеальные партнёры в этом танце смерти, как ни горько это признавать. Это понимание было страшнее любой твари.

– Спасибо, – процедила Алиса, вытирая клинок о штаны, не глядя на него, словно это слово обожгло ей язык.

– Не упоминай, – рыкнул Марк, отряхивая с топора вязкую слизь. – Просто не хочу тащить твой труп обратно. Испортит весь вид. И запах. Придется слушать твои посмертные нравоучения.

Наконец они добрались до ворот «Улья». Часовые, угрюмые и запылённые, молча пропустили их внутрь, их взгляды скользнули по ним без интереса – просто ещё два выживших, вернувшихся с задания. Но для Марка и Алисы этот возврат был похож на возвращение в тюрьму после короткой, но унизительной экзекуции. Лагерь жил своей жизнью – гул голосов, звон металла, запах невкусной еды, пота и немытых тел. Обыденный ад.

Первый, кто их встретил, был Сайлас. Он прислонился к стойке своего импровизированного бара, его хищная, масляная ухмылка стала ещё шире, смертоноснее. В его глазах плясали безумные огоньки, словно он был не обитателем лагеря, а зрителем в театре абсурда, и вот на сцену вышли главные актеры.

– Ну, здрасьте. Малыши вернулись. – Его голос был сладким, как сироп, и таким же липким. – Целыми? Ну, почти. – Его взгляд, быстрый и цепкий, как у змеи, скользнул по порванной одежде Алисы, по свежим царапинам на Марке, задерживаясь на синяке на её запястье. Он медленно облизал губы, словно пробуя на вкус их стыд и ярость. – Похоже, прогулка была... интенсивной. Насыщенной. Выглядите так, будто не просто с монстрами дрались. Будто побывали в самом сердце Скверны и принесли кусочек её обратно. На себе. Она ведь любит оставлять следы, правда? Не только на коже.

Марк шагнул вперёд, сразу, инстинктивно, закрывая собой Алису, его плечи напряглись, кулаки сжались. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки – не от страха, а от чистой, концентрированной ненависти.

– Пошёл к чёрту, Сайлас. Не лезь не в своё дело. И убери эту мерзкую ухмылку, а то я сотру её вместе с твоей рожей.

– О, горячо, – тот рассмеялся, и этот смех был похож на лязг костей по стеклу. Он сделал театральный жест рукой, будто защищаясь от невидимой атаки. – Не переживай, парень, я на твою пассию не позарюсь. Она явно уже занята. Разве что погляжу. Со стороны. Интересно же, как два таких... ярких персонажа будут гореть. Скверна обожает таких. Вы для неё как свежие дрова для костра. Горите ярко, детки, горите!

Алиса, бледная от ярости и подавленного стыда, прошла мимо них, не удостоив Сайласа взглядом, её спина была прямая, но каждый мускул был напряжён до предела, будто она несла на себе невидимый груз.

– Иди вытри слюни. Или свои бредни рассказывай.

Она пошла к их углу, чувствуя, как взгляд Сайласа жжёт ей спину, словно оставляет новые, невидимые синяки. Марк последовал за ней, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Они снова были в клетке. Но теперь стены этой клетки были не просто из камня и частокола. Они знали их тайну. И самое ужасное, что эта тайна была не только их позором, но и их новой, чудовищной связью, разорвать которую было страшнее, чем сохранить.