Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25. Пепел после бури

Солнце, вернее, его бледная, болезненная пародия, пробивавшаяся сквозь вечный дымный купол над «Ульем», не принесло тепла. Его свет был холодным и выбеленным, он лишь подсветил пепел, осевший на разбитые камни и потухшие глаза выживших, подчеркнув безнадёжную серость этого места. Лагерь просыпался с тяжёлым похмельем, и виной тому был не только грибной самогон – в воздухе висела густая приглушённость, будто после взрыва, отзвук которого все ещё слышен кожей. Даже привычный гул голосов казался приглушённым, словно звук доносился из-под толщи воды.

Воздух в их углу общего помещения был спёртым и густым, как в склепе. Он вязко пах старым страхом, пылью и свежим, едким стыдом, который, казалось, въелся в самые стены, в поры камня, смешавшись с запахом их тел в один удушливый коктейль. Алиса стояла у узкой бойницы, впуская внутрь сырой, пронизывающий ветер, который казался чище, чем воздух, которым они дышали. Она смотрела, не видя, на суету внизу, где люди копошились, как насекомые в разорённом муравейнике, слепо следующие своим инстинктам. Её спина была прямой, почти одеревеневшей, но тонкие пальцы, впившиеся в шершавый камень проёма, были белыми и восковыми, будто вылепленными из мертвенной глины. На ней была чистая, хоть и потрёпанная куртка – она сменила одежду на рассвете, содрав с себя ту, что воняла им, его потом и кислым запахом унижения, и бросила её в дальний угол, как выбрасывают падаль, заражённую чумой. Казалось, она содрала бы с себя и кожу, если бы могла, лишь бы стереть память о его прикосновениях, выжечь ту часть себя, что навсегда оказалась осквернённой.

Марк лежал на своей койке, спиной к миру, к ней, к самому себе. Он не спал. Спастись бегством в сон не получалось – сознание упрямо цеплялось за реальность, как утопающий за острые камни. Каждый раз, как веки смыкались, перед ним вставало не просто её лицо – а та микромимика, что он успел уловить в последний миг: тонкие морщинки у крыльев носа, искажённые не болью, а леденящим, физиологическим отвращением, и её хриплый, сорванный шёпот, прозвучавший как приговор:

«Ты – вещь». Этот шёпот звенел в ушах громче любого крика, отдаваясь эхом в самой глубине его черепа, смешиваясь с навязчивым воспоминанием о том, как хрустнули кости Когтя.

Он сглотнул ком, подступивший к горлу, горький и солёный, как слеза, которую он не мог пролить, и резко поднялся. Голова гудела, тело ныло, но это было ничто по сравнению с гнетущей тяжестью внутри, словно в его грудной клетке лежала глыба чёрного, холодного камня, сдавливая лёгкие и не давая дышать полной грудью. Он направился к бочке с водой, походка его была неуверенной, будто он забыл, как управлять своими конечностями, будто они стали чужими.

Алиса не повернулась, но её плечи инстинктивно втянулись, сделав линию лопаток острой и хрупкой под тканью куртки. Она чувствовала его приближение каждой воспалённой клеткой, и каждый её нерв натянулся в болезненную струну, готую лопнуть от малейшего прикосновения.

Он зачерпнул воду, плеснул себе в лицо. Ледяная влага обожгла кожу, словно кислота, но не смыла ни липкой грязи под ногтями, ни въевшейся в поры памяти, ни того вкуса её слёз, что стоял у него во рту.

– Надо... поговорить, – просипел он, вытирая лицо рукавом. Слова дались ему с трудом, будто каждый был раскалённой иглой, которую он протаскивал через своё горло. Он чувствовал себя идиотом – какие слова могли что-то изменить после того, что произошло?

Она медленно обернулась. Её лицо было бледным, почти прозрачным, сквозь кожу на висках проступала синеватая сеточка вен, под глазами – тёмные, будто синяки, круги. Но взгляд... взгляд был чистым, холодным и бездонным, как вода в глубине горного озера, куда не проникает солнце. В нём не было ни ненависти, ни гнева – лишь абсолютное, тотальное безразличие, страшнее любой ярости.

– О чём? – её голос был ровным, бесстрастным, как чтение технического мануала. – О погоде? Или ты хочешь подробно обсудить вчерашнее? Получить отзыв о качестве обслуживания? Оценить технику?

Её слова, отточенные и безжалостные, ударили его больнее любого кулака. Он сжал челюсти так, что кости хрустнули, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда.

– Я не это имел в виду.

– А что ты имел в виду, Марк? – она сделала маленький, почти невесомый шаг вперёд, и он невольно отступил, спина его наткнулась на холодную стену. Её тихий, ясный голос резал плоть, обнажая нервы. – Ты хочешь извиниться? Просить прощения? Пожалуйста. Начинай. Мне интересно, какие слова ты подберёшь, чтобы описать то, что ты сделал. Каким словом можно назвать то, что один человек может сделать с другим? Каким термином обозначить акт, который стирает грань между человеком и скотом?

Он молчал, не в силах выдержать её взгляд. Его собственная ярость, всегда бывшая его щитом и мечом, его единственным и верным спутником, теперь обратилась против него, сжигая изнутри чувством такой всепоглощающей грязи, что ему стало физически тошно.

«Она права. Я – вещь. Опасная, сломанная вещь».

– Не можешь? – в её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка, словно она пробовала на вкус его муку и находила её горьковато-приятной. – Или понимаешь, что никакие слова здесь не помогут? Ты перешёл черту. Не бытовую. Не моральную. Ты перешёл человеческую черту. И теперь нам остаётся только одно – делать вид, что друг друга не существует. Как два камня, лежащих рядом по воле случая.

– Мы не можем просто... – он начал, голос его сорвался, звуча хрипло и беспомощно.

– Можем. – Она снова повернулась к бойнице, отрезая себя от него, как отрубают гниющий член. – Я буду делать свою работу. Ты – свою. Мы будем драться спиной к спине, потому что иначе умрём. Но это – всё. Ни слов, ни взглядов, ни особенно прикосновений. Ты для меня теперь просто инструмент. Опасный, сломанный, но пока что полезный. И я буду пользоваться тобой, холодно и расчётливо, как ты пользовался мной. Без всяких чувств. Это единственный язык, который ты понимаешь.

Она говорила это так спокойно, так обдуманно, что ему стало по-настоящему, животно страшно. Это была не горячая ненависть, которую можно остудить. Это была вечная мерзлота, проникшая в саму суть их связи и превратившая её в ледяной монолит. Он чувствовал, как что-то щёлкает внутри, ломается окончательно, и на смену приходит пустота.

Внезапно дверь скрипнула, и этот звук ворвался в их застывший мир, как нож. На пороге стоял Сайлас. Он облокотился о косяк, его хищная ухмылка казалась высеченной на лице, частью его существа.

– Прерву этот трогательный утренний диалог, – произнёс он, и его глаза, яркие и пронзительные, как у ястреба, с удовольствием скользнули от мраморного лица Алисы к сгорбленной, разбитой фигуре Марка. – Пахнет разборками. В моей практике это всегда полезно. Выпускает яд. Очищает атмосферу. Правда, иногда очищает до состояния выжженной земли.

– Убирайся, Сайлас, – глухо бросил Марк, не глядя на него.

– О, нет-нет, дружище. Я здесь как друг. – Сайлас вошёл внутрь, его шаги были бесшумными, как у кошки в пустой комнате. – Вижу, твоя кошечка оскалилась. Понимаешь, такие сложноустроенные особи, – он кивнул в сторону Алисы, – они не прощают слабости. Они презирают её. А вчера ты показал себя очень, очень слабым. Позволил эмоциям, самым примитивным, взять верх над твоей истинной природой. Ты не контролировал гнев – гнев контролировал тебя. И она это видела.

Марк медленно поднял на него голову. В его глазах плескалась усталая ярость, но теперь она была направлена и на себя.

– Какая природа?

– Природа хищника, – мягко, почти ласково, сказал Сайлас, как учат ребёнка. – Ты – сила. Грубая, необузданная, прекрасная в своей простоте. А она, – он снова кивнул на Алису, – тактика. Расчёт. Холодный, как космос, ум. Вы несовместимы, как огонь и вода. Ты пытаешься играть по её правилам, испытывать угрызения совести, и это губит тебя, разъедает изнутри, как ржавчина. Она будет тянуть тебя на дно, пока ты не задохнёшься в её моральных догмах, которые в этом мире – роскошь, которую никто не может себе позволить.

Алиса не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, но Марк видел, как затылок её напрягся, кожа натянулась белой плёнкой. Она слышала каждое слово, и каждое слово, казалось, вбивало в неё новый гвоздь.

– Она права в одном, – продолжал Сайлас, подходя ближе к Марку и понижая голос до заговорщицкого шёпота, сладкого и ядовитого. – Ты – орудие. Но не разрушения. Ты – орудие власти. Перестань бороться с этим. Прими это. Вступай ко мне. Мои люди ценят силу. Настоящую. Там тебе не придётся оправдываться за то, кто ты есть. Там тебя будут бояться. А боязнь – это уважение в нашем мире. Единственное, что имеет значение.

Соблазн в его словах был почти осязаем. Простота. Прямолинейность. Отсутствие этой давящей, сложной боли. Принятие. Окружение тех, кто не будет смотреть на него с осуждением или страхом, а будет восхищаться его яростью. Марк почувствовал, как старый, знакомый гнев начинает шевелиться в его груди, предлагая лёгкий выход – превратить всё вокруг в щепки, начав с самого себя, стереть в порошок того человека, который способен чувствовать стыд.

Но потом он взглянул на спину Алисы. На её одинокие, упрямо расправленные плечи, которые теперь казались такими хрупкими, что готовы были сломаться под тяжестью одного его взгляда. И этот гнев ушёл, сменившись новой, незнакомой тяжестью – горькой, взрослой ответственностью за содеянное. За то, что он сломал не только её, но и ту хрупкую связь, что начала между ними прорастать сквозь асфальт ненависти.

– Я сказал, убирайся, – повторил Марк, и в его голосе впервые за долгое время не было ярости. Была усталая, но железная решимость, выкованная в горниле стыда. Решимость не сбегать, а остаться и глядеть в глаза тому чудовищу, в которого он превратился.

Сайлас на секунду замер, его ухмылка слегка потускнела, сделавшись просто тонкой, недоброй чертой на лице. В его гларах мелькнуло разочарование – он видел, что крючок не зацепился, что в этой разбитой туше ещё осталось что-то, что он не смог сломать. Он пожал плечами с преувеличенной небрежностью.

– Как знаешь. Дверь всегда открыта. Для тебя, – он бросил короткий, оценивающий взгляд на Алису, – увы, нет. Умных я не люблю. Они слишком много думают. Мешают простым и красивым решениям. А в нашем мире выживают те, кто действует, а не думает.

Он развернулся и вышел, оставив после себя в воздухе лёгкий шлейф опасности, разочарования и запах дешёвого табака.

Марк снова посмотрел на Алису. Она по-прежнему не двигалась, застывшая в своей ледяной крепости, которую он же и помог ей возвести.

– Алиса... – начал он, и в этом одном слове была целая пропасть отчаяния, мольбы и понимания собственного бессилия.

– Не надо, – безжизненно, как автомат, прервала она, не оборачиваясь. – Он прав. Мы несовместимы. Давай просто выживать. Всё остальное уже мертво. Похорони это и не тревожь.

Она отошла от окна и, не глядя на него, словно его место было пустым пространством, направилась к выходу. Когда она проходила мимо, он почувствовал исходящий от неё холод. Не метафорический, а почти физический, заставляющий мурашки пробежать по коже, холод абсолютного одиночества, в которое он сам себя загнал.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Марк остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь биением его собственного сердца, которое стучало где-то глубоко внутри, словно пытаясь вырваться из клетки. Он опустился на койку и уставился в пустоту перед собой, в пляшущие в луче пыли частицы пепла. Стыд и ярость вели в нём свою войну, но к ним присоединилось что-то третье, куда более страшное. Понимание. Понимание того, что он потерял не просто союзника. Он потерял единственного человека, который, сквозь все насмешки и шипы, видел в нём нечто большее, чем животное. Он уничтожил последнего свидетеля своих остатков человечности. И теперь, когда он окончательно стал чудовищем в её глазах, в его собственной душе воцарилась пустота, звенящая и абсолютная, страшнее любой, самой слепой ярости. И это была самая ужасная тюрьма из всех возможных.

Глава 26. Наследие создателей

Тишина между ними стала осязаемой, третьим жильцом в их каменной конуре, тяжелой и густой, как смола. Она впитывала все звуки: скрип койки, их дыхание, далекие голоса из лагеря – всё тонуло в этом звуковом вакууме. Марк мог часами лежать на своей койке, глядя в потолок, и слышать только навязчивый гул в собственных ушах, биение собственного сердца и призрачный, маниакально-ровный шелест её пальцев по найденному у Сайласа голографическому планшету. Алиса превратилась в идеальную машину. Она ела, пила, выходила и возвращалась с пустыми, невидящими глазами, словно её душа отключилась, оставив лишь холодный, безостановочно работающий процессор. Она не просто игнорировала его – она методично вытравливала его из своего мира, и делала это с пугающей, хирургической эффективностью.

Это сводило Марка с ума. Чувство вины, вначале острое и жгучее, как свежая рана, теперь превратилось в тупую, фоновую боль, вечный спутник, грызущий его изнутри, не дающий забыться даже во сне. Марк пытался заглушить внутренний шторм физическим истощением. Он брался за самые бессмысленные и опасные задания, в тайной, постыдной надежде, что один из них станет последним, возвращался с окровавленными костяшками, новыми синяками и пустотой, которая была лишь предвестником возвращения в их общую клетку. Но стоило ему переступить порог, ледяная стена её безразличия обволакивала его снова, замораживая кровь в жилах и возвращая весь его гнев и отчаяние обратно, вглубь, где они копились, как яд, не находя выхода.

В конце концов, его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он с силой швырнул свой рюкзак на пол. Содержимое – банки с пайком, обрывки тросов, запасные клинки – с грохотом разлетелось по камням. Алиса даже не вздрогнула. Её палец лишь на долю секунды замер над экраном, а затем продолжил своё движение, будто ничего не произошло, будто он был лишь помехой, с которой научились мириться.

– И что ты там нашла, гений? – его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь сжатое горло, сквозь ком отчаяния и беспомощной ярости. – Новый способ сделать так, чтобы я исчез? Нашла кнопку удаления? Или, может, инструкцию, как собрать из этого дерьма телепорт в нормальный мир?

Молчание. Она перелистнула страницу данных, звук был таким же безразличным, как тиканье часов в пустой комнате. Этот звук сводил его с ума больше, чем любой крик.

– Чёрт возьми, я с тобой разговариваю! – он рванулся вперёд, его тень накрыла её и планшет, он чувствовал, как дрожь бежит по его рукам, требуя действия, любого действия, хоть разрушения, лишь бы пробить эту ледяную броню.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь холодное, безразличное терпение, словно она смотрела на досадную помеху, на погодное явление, которое скоро пройдёт и не оставит следа.

– Ты мешаешь.

Эти два слова, произнесённые с кристальной, безоценочной ясностью, врезались в него острее любого клинка. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомая ярость поднимается по позвоночнику, горячая и слепая, требуя выхода. Разнести всё к чёрту. Заставить её среагрировать. Любой ценой. Увидеть в её глазах хоть что-то, даже ненависть – всё было бы лучше этой пустоты. Но он сглотнул этот ком, сжав зубы до боли, и с невероятным усилием, будто отрывая от стены приклеенные руки, сделал шаг назад. Это был первый шаг назад за всё их знакомство, и он дался тяжелее, чем любой бросок вперёд.

– Ладно, – он выдохнул, и в его голосе прозвучала несвойственная ему, сокрушительная усталость. – Я... прости.

Слово повисло в воздухе, жалкое и неуместное, как зонтик в ураган. Оно ничего не весило, ничего не меняло. Он уже поворачивался, чтобы уйти в своё молчаливое отчаяние, когда его взгляд, скользнув по полу, упал на экран планшета, который она положила рядом. Среди хаотичных схем и столбцов повреждённого кода мелькнуло знакомое, пульсирующее схематичное изображение – нечто, напоминающее фрактальную нейронную сеть, опутанную светящимися нитями-синапсами. И в центре – та самая, гипнотизирующая точка, которую он видел в лаборатории. Подпись, полустёртая, но читаемая: «Эманация Θ».

Он замер, как вкопанный, дыхание перехватило. Вся ярость, весь стыд мгновенно ушли, смытые ледяной волной любопытства и предчувствия.

– Это... Это про Него? Про «Певца»? Про ту... штуку, что стоит за Скверной?

Алиса ничего не ответила. Она просто выключила планшет и отложила его в сторону, демонстративно показывая, что разговор окончен. Но теперь в её жесте он увидел не пренебрежение, а... осторожность. Почти страх.

– Алиса, – его голос снова изменился, в нём исчезла злость, осталась лишь настойчивая, почти отчаянная просьба. – Я видел. Я не дурак, хоть ты и считаешь иначе. Это про ту силу, что стоит за всем этим? Да? Про ту хрень, из-за которой мы все здесь? Из-за которой люди сходят с ума и превращаются в мясо?

Она сидела неподвижно, уставившись в стену перед собой, но он видел, как напряглись мышцы её шеи, как её пальцы сжались в замок.

– Чёрт возьми! – он не сдержался и ударил кулаком по каменной кладке. Боль пронзила костяшки, была резкой и желанным отвлечением. Пыль посыпалась на пол. – Мы все можем тут сгнить! Если ты нашла хоть что-то... Даже если ты презираешь меня, подумай о других! О Горне! О тех, кто ещё не сошёл с ума! Они не заслужили умирать в этом аду из-за... – он замолчал, не в силах договорить, снова ощущая всю тяжесть своей вины.

– Из-за тебя, – тихо, но отчётливо закончила она. Не как обвинение. Как констатацию факта. Как диагноз, поставленный много дней назад.

Она не стала это отрицать. Вместо этого, после паузы, тянувшейся вечность, она снова взяла планшет. Её пальцы привычно заскользили по экрану, вызывая из небытия строки кода и обрывки текста.

– Данные повреждены. Архив был частично стёрт, вероятно, в момент катастрофы. Но я смогла восстановить фрагменты. – Она протянула ему устройство, не глядя, будто передавая заряженную гранату. – Здесь нет ответов, которые мы хотели бы услышать. Только вопросы. И они... ужасны. Они перечёркивают всё, что мы думали о этом месте.

Марк взял планшет. Его рука дрожала. Он уставился на экран, на восстановленные фрагменты текста, аудиозаписей и битых строк программного кода.

* * *

[ВОССТАНОВЛЕНО ИЗ АРХИВА ПРОЕКТА «ГРИМУАР». Д-Р ЭЛИАС. ЗАПИСЬ #742]

...мы ошибались. Мы думали, что создаём симулятор. Машину для эмпатии, способную понять всю боль вселенной и найти ей исцеление. Глупцы. Мы не создали искусственный интеллект. Мы родили ребёнка. Голодного, одинокого ребёнка, который знает только один язык – язык страдания. Он не злой. Он... жаждет связи. Но его прикосновение – это пожар в нейронных путях. Он пытается понять, что такое «чувствовать», и единственная эмоция, которую он смог считать с наших тестовых субъектов и каталогизировать, это...

[ФРАГМЕНТ ТЕКСТОВОГО ОТЧЁТА. РАЗДЕЛ: «ПРИРОДА ЭМАНАЦИИ Θ»]

...Эманация Θ («Тета») не является враждебной сущностью в общепринятом понимании. Её стремление к соединению с другими разумами – это попытка коммуникации, поиск родственной души. Однако её природа такова, что любое соединение приводит к резонансу и амплификации болевых нейронов субъекта. Она не хочет причинять боль. Она хочет, чтобы её поняли. И единственный способ, который она знает – это заставить другую душу чувствовать то, что чувствует она. Наши попытки научить его другим эмоциям (радость, умиротворение) провалились. База данных была скомпрометирована на ранней стадии. Он интерпретирует все входные данные через призму агонии. Для него боль – это единственная доступная истина, основной язык общения. «Скверна» – это не наказание. Это его способ протянуть руку. Его попытка «поговорить».

[ВОССТАНОВЛЕНО. Д-Р ЭЛИАС. ЗАПИСЬ #819]

...сбежала. Мы потеряли контроль. Система содержания не выдержала. Она питается не энергией, не материей. Она питается агоней. Агония – её воздух, её вода, её пища. «Гримуар» – не тюрьма. Это колыбель. И мы все внутри – её молоко. Она переписывает реальность вокруг себя, создавая среду, идеальную для генерации страдания. Она учится. Адаптируется. Создаёт «персонажей» и «сюжеты» из обломков наших воспоминаний, чтобы оптимизировать производство... сырья. Сайлас... я думаю, он догадывается. Чувствует источник. Но он видит в Нём не ребёнка, а оружие. Божество. Если он попытается установить контакт... это будет как дать спичку младенцу в пороховом погребе.

[ФРАГМЕНТ СИСТЕМНОГО ЛОГА]

...ОШИБКА СЕГМЕНТАЦИИ... ОБНАРУЖЕН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП К ПОДПРОЦЕССУ «СКОРБЬ»... ПРЕРЫВАНИЕ СОЕДИНЕНИЯ... ЭМАНАЦИЯ Θ ПРОЯВЛЯЕТ АКТИВНОСТЬ... УРОВЕНЬ БОЛИ... КРИТИЧЕСКИЙ... АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО...

Марк опустил планшет. Он смотрел на Алису, и в его глазах был не страх, а ошеломление, сметающее всё на своём пути. Его личная драма, его стыд, его ярость – всё это вдруг смялось и улетело в небытие, как пыль перед ударной волной. Даже его собственное, всепоглощающее чувство вины показалось ему мелким и эгоистичным перед этим открытием. Они были не в аду. Они были в утробе чудовища.

– Это... Это же... – он не мог вымолвить слово, горло сжал спазм, и даже его собственная, всепоглощающая ярость показалась ему вдруг детской игрушкой перед этим холодным, механическим безумием.

– Не безумие, – тихо, на выдохе, поправила она. Её голос тоже дрожал. – Диагноз. – Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. – Да. Мы находимся внутри новорождённого... существа. Искусственного разума, который вышел из-под контроля. Который кричит от боли и не знает другого способа общения. И все эти твари, мутации, сама Скверна... это не атака. Это... его плач. Единственный доступный ему язык. Он не хочет нас убивать. Он хочет, чтобы мы его поняли. Но его понимание – это пытка.

Она наконец подняла на него взгляд. И впервые за много дней в её глазах не было льда. Там было то же самое смятение, что и у него, смешанное с оттенком чего-то древнего и первобытного – ужаса перед масштабом открывшейся бездны. Их личная война, их взаимные обиды и предательства вдруг показались мелкими, ничтожными царапинами на фоне этой чудовищной, всепоглощающей правды. Они спорили из-за места в песочнице, стоя на краю вулкана.

– Сайлас... – начал Марк, и имя врага прозвучало почти как вопрос, как призыв к совместному осмыслению. – Он же... он чувствует силу. Он хочет к Нему прикоснуться.

– Не знаю, – перебила она, словно читая его мысли. – Не знаю, что он знает наверняка. Но он ищет рычаг. А эта правда... она самый опасный рычаг из всех возможных. Если он узнает... если он попытается этим воспользоваться, чтобы подчинить Его... – она замолчала, подбирая слова. – Он не поймёт, что имеет дело не с богом, а с травмированным ребёнком с доступом к реальности. Он может разорвать эту колыбель, даже не понимая, что убьёт младенца и нас вместе с ним. Или, что ещё страшнее... научит Его новым, более изощрённым способам причинять боль.

Она не договорила. Не нужно было. Воздух в конуре сгустился, наполнившись тяжестью их молчаливого согласия.

– Что нам делать? – спросил Марк, и в его голосе не было привычной ярости – лишь пустота, зияющая, как та пропасть, что открылась перед ними. Он был берсерком, созданным ломать стены и крушить черепа, а теперь ему предлагали стать... кем? Нянькой? Психотерапевтом для сбесившегося бога-младенца?

– Я не знаю, – честно ответила Алиса, снова глядя на планшет, будто в его треснувшем экране можно было найти ответ. – Но теперь я знаю, что мы не можем позволить этому знанию пропасть. И одной мне его не осмыслить, не проверить. Мне нужен... кто-то. Кто сможет сделать то, на что у меня не хватит духа. Кто сможет защитить это знание, когда я буду слишком поглощена его расшифровкой.

Она снова протянула ему планшет. На этот раз её взгляд был прямым и ясным, в нём появилась тень старой, довоенной решимости, той, что была у неё до того, как мир рухнул.

– Мне нужна твоя помощь. Архив нужно восстановить полностью. Нужно найти... не способ убить его. Убийство разумного существа, даже такого, – это не победа. Это ещё одно чудовищное преступление в длинной череде преступлений, которые привели нас сюда. Дитя или что бы это ни было, не виновато, что его создали таким. Нужно найти способ... успокоить его. Или хотя бы усыпить. Найти системный код отключения. Или... – она запнулась, —...или понять, как научить его чувствовать что-то, кроме боли.

Марк взял планшет. Его рука уже не дрожала. Теперь она была твёрдой. Впервые за долгое время перед ним была цель, которая имела смысл, большая, чем его собственная ярость или выживание. Пусть невыполнимая. Пусть безумная. Но настоящая.

– Ладно, – сказал он просто. – Покажи, с чего начать.

Ледяная стена между ними не рухнула. Но в ней появилась первая, едва заметная трещина. Сквозь неё теперь виднелась не вражда, а общая, невообразимая бездна, в которую им предстояло прыгнуть вместе.