Текст книги "Гримуар Скверны (СИ)"

Автор книги: Таша Вальдар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 27. Откровения под звездами

Их укрытием стал неглубокий грот в основании одного из костяных шпилей, напоминавший гигантскую, пустую глазницу. Ветер завывал снаружи, словно душа самого «Гримуара», разорванная и заточённая в эти каменные тиски, и этот звук был фоном для их общего безумия. Марк развёл небольшой, жалкий костёр из сухих обломков, найденных у входа. Пламя, чахлое и нервное, отбрасывало пляшущие тени на стены, будто пытаясь оживить мёртвый камень, но лишь подчёркивая его вечный, безразличный покой. Дым, едкий и жирный, стелился по полу, цепляясь за одежду, смешиваясь с запахом их немытых тел и старого страха.

Алиса сидела, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, отгородившись от него невидимым, но ощутимым барьером. Однако напряжение, исходившее от неё, было иного свойства – не прежняя стальная, отполированная стена, а тяжёлая, проржавевшая броня, под которой скрывалась невыносимая, копившаяся годами усталость. Знание, добытое в архивах, требовало её мозгового штурма, но её собственный процессор был перегружен личными бурями.

– Держи, – Марк протянул ей открытую банку консервов. Его движение было лишено прежней агрессии, лишь усталая, почти автоматическая практичность выживальщика, выполняющего необходимый ритуал.

Она молча взяла, их пальцы не соприкоснулись, но он почувствовал мимолётную волну тепла от её кожи – крошечный, невольный признак жизни.

– Спасибо.

Он лишь кивнул, отломил себе кусок безвкусного, похожего на картон концентрата и уставился на огонь, в котором горели не просто щепки, а призраки их прошлого, иллюзии и взаимные обиды. Тишина была густой, но не враждебной. Она была общей, выстраданной, как ночь перед приговором. И в этой общей тишине слова рождались сами, вызревая под чудовищным давлением недель молчания и лет душевного одиночества.

– Я не собирался извиняться... – его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь ком в горле. – Извинения – это для тех, кто верит, что можно что-то исправить, вернуть, как было. Мы с тобой прошли ту черту, где слова ничего не стоят. Они просто... звук. Шум на фоне того, что мы сделали друг с другом. Пустые символы.

Алиса не ответила, не пошевелилась, но он физически ощутил, как её внимание сфокусировалось на нём, тяжёлое и безразличное, как взгляд патологоанатома на вскрытии, фиксирующего повреждения.

– Но есть вещи, которые требуют констатации, – продолжил он, глядя, как языки пламени лижут сухую ветку, превращая её в пепел. – Факты. Первый факт: ты была права. На стриме. Я был примитивен. Моё сообщение было жестом животного, которое не умеет иначе показать интерес, кроме как укусить, пометить территорию. Я пытался произвести впечатление единственным способом, который знал – демонстрацией силы, которая была лишь компенсацией внутренней дыры. Грубо. Топорно. Получил адекватный ответ. И это было... справедливо.

Он бросил в огонь щепку, наблюдая, как вспыхивает смола, выпуская едкий, чёрный дым.

– Второй факт: здесь, в этом аду, я первое время цеплялся за ту ненависть, как за спасательный круг. Она была простой. Понятной. А потом я увидел, что твоя холодность – не поза. Это сталь, закалённая в таком же аду, что и моя ярость. Только ты свою боль превратила в щит, а я – в дубину. И это... разозлило меня. Не на тебя. На несправедливость. Потому что глядя на тебя, я видел всё, чем мог бы стать, если бы не выбрал самый лёгкий путь – путь разрушения. Ты была моим кривым зеркалом, в котором отражалось всё, что я в себе подавил и испоганил.

Он помолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова, к которым никогда не прикасался, как сапёр обезвреживает мину.

– Мой отец... он не воспитывал меня. Он... инвестировал. Как в высокорисковый, но потенциально окупаемый актив. А когда актив ломается... его либо чинят жёсткими методами, либо списывают в убыток. Без эмоций. Это был наш семейный контракт. Бокс – для дисциплины и умения терпеть боль. Бизнес-курсы – для стратегии и хладнокровия. Даже мои стримы, моя ярость на камеру, для него были лишь «нестандартным маркетинговым ходом», пиаром. Когда в шестнадцать я проиграл свой первый серьёзный спортивный турнир, он не спросил, что случилось, не увидел сломанной руки. Он посмотрел на меня тем своим взглядом аналитика и сказал: «Неудачники не едят за моим столом». Я три дня ночевал в спортзале, отрабатывая удар, который провалил. Не чтобы победить в следующий раз. Чтобы просто... иметь право вернуться домой. Чтобы он снова на меня посмотрел. Хотя бы как на исправленный актив.

Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. Её лицо в свете костра было непроницаемой маской, но он видел по легкому, почти невидимому наклону головы, по тому, как её пальцы замерли на банке, что она слушает. Не как жертва, а как равный, как свидетель, фиксирующий показания.

– И последнее. То, что произошло... это не было проявлением силы. Это был акт саморазрушения. Я ненавидел в тебе то, что презирал в себе – эту вышколенную, холодную, нечеловеческую эффективность, эту способность отключать чувства, чтобы выжить. И я использовал тебя, чтобы наказать самого себя, чтобы окончательно стереть в себе то, что ещё хоть как-то напоминало человека, чтобы доказать, что я – окончательное, беспросветное ничтожество. Подло. Грязно. Без оправданий. И я буду помнить это. До конца. Это не искупление. Это просто... факт.

Он замолк. Воздух был наполнен треском огня, свистом ветра и гулким эхом его слов. Признание повисло между ними, тяжёлое и некрасивое, не требующее и не ожидающее ответа.

Алиса медленно, будто её шея была из чугуна, подняла на него глаза. В её взгляде не было прощения, не могло быть, но была та же безжалостная, хирургическая ясность, с которой она вскрывала коды архивов.

– Мои родители были учёными, – начала она, и её голос звучал отстранённо, будто она читала доклад о посторонних, давно мёртвых людях. – Математик и лингвист. Наша квартира была завалена книгами и черновиками. Они разговаривали формулами и гипотезами. Любовь... я не помню, чтобы они обнимались при мне. Но когда они смотрели друг на друга через стол, заваленный бумагами, казалось, между ними протекает ток высочайшего напряжения, молчаливое понимание, доступное лишь им двоим. Я была частью их системы. Ещё одной переменной в уравнении, которую нужно было оптимизировать. Мои успехи были «статистически значимыми», мои неудачи – «погрешностью измерения».

Она провела рукой по шершавому, холодному камню пола, как бы ощупывая реальность, которая всегда была для неё набором данных.

– Они летели на конференцию. Я должна была лететь с ними, но в последний момент осталась с бабушкой – готовилась к олимпиаде. Их самолёт... – она сделала крошечную, почти незаметную паузу, но голос не дрогнул, оставаясь ровным и безжизненным, – просто исчез с радаров. Ни обломков, ни тел, ни логичного объяснения. Для бабушки это была невосполнимая трагедия. Для меня... несостоявшаяся теорема. Задача без решения, нарушающая все законы вероятности и причинно-следственных связей. Аномалия.

Она отодвинула банку с едой, её аппетит исчез, вытесненный горьким привкусом памяти.

– Я поняла, что мир не подчиняется законам логики. Он хаотичен, абсурден и слеп. И единственный способ выжить – построить свою собственную, идеальную, непротиворечивую систему, где всё просчитано и предсказуемо. Где нет места случайным падениям самолётов... или непросчитанным, иррациональным эмоциям, которые только мешают. Твоя агрессия была именно такой – опасной, непросчитанной переменной, угрожающей обрушить всю мою хрупкую конструкцию. И я боролась с этой угрозой всеми доступными средствами. Включая ту самую, холодную жестокость, которую в себе отрицала. Я видела в тебе угрозу своей системе, а не человека.

Она посмотрела на него, и в её зелёных, как лесная глушь в лунную ночь, глазах отразилось пламя, но не согревая их, а лишь подсвечивая ледяную глубину.

– Мы не дети, Марк. Мы – сломанные продукты систем, которые должны были нас защитить, а вместо этого выдали нам бракованный инструментарий для жизни. Ты выбрал ярость как способ доказать свою ценность. Я – холод как способ защитить себя от хаоса. Оба варианта оказались токсичными. Оба привели нас сюда. В логово другого сломанного создания, которое мучает нас, потому что не знает другого языка.

Он держал её взгляд, и в его тёмных, всегда полных готового сорваться гнева глазах что-то дрогнуло – не сломалось, а, наоборот, встало на своё место, как последний, горький пазл в мрачной, но наконец-то целостной картине. Они были зеркальными искажениями друг друга.

– Значит, перемирие? – спросил он. Без вызова. Без надежды. Просто констатация призрачной, почти невозможной возможности.

– Не перемирие, – поправила она, и в её голосе впервые зазвучала не язвительность, а тяжесть, схожая с его собственной, тяжесть принятия. – Безоговорочная капитуляция. Мы оба проиграли свою войну. Ты – войну за признание. Я – войну за контроль. Осталось только одно поле битвы. Выживание. И, возможно... исправление ошибки большей, чем мы сами.

Он медленно, почти торжественно кивнул. Никаких рукопожатий. Никаких слёз или утешений. Лишь молчаливое, обоюдное признание полного и безоговорочного провала их прежних стратегий выживания и самоутверждения. Это был не мирный договор, это был акт о капитуляции двух режимов, признавших своё банкротство.

Алиса отодвинулась назад, к стене, завершая разговор, её фигура снова стала напоминать замок, но теперь ворота были не наглухо заперты, а лишь прикрыты, оставляя щель для возможного, крайне осторожного взаимодействия. Марк снова уставился на огонь, в котором догорали последние щепки, превращаясь в пепел, который ветер унесёт в никуда. Но теперь тишина между ними была иной. Она не была пустотой. Она была заполнена гулкой, давящей тяжестью выстраданных откровений и горькой, металлической горечью взаимно признанных поражений. Это было начало не дружбы и не любви. Это было начало нового, хрупкого протокола, принятого двумя ранеными, почти сломленными системами, которые наконец-то поняли простую и ужасную истину: в одиночку им не выжить. И что их личные демоны были ничтожны по сравнению с тем младенцем-чудовищем, в чьей колыбели они все томились.

Глава 27.1. Архивы боли

Дальнейшая дорога была молчаливой, но теперь это молчание было наполнено гулким эхом только что открывшейся правды. Алиса машинально поглядывала на браслет на запястье – грубую самоделку из обломков техники, найденных в «Ржавых Недрах». Она потратила несколько дней, пытаясь заставить его работать, и считала почти безнадёжной поделкой, но сейчас он был единственной нитью к реальности.

И вдруг крошечный экран погас, а затем вспыхнул снова, показывая не данные, а лишь ровную, зелёную линию. Он не сканировал ничего. Он просто... глох, как будто сигнал упёрся в непроницаемую стену.

– Стой, – её голос прозвучал тихо, но с той самой стальной уверенностью, что вернулась к ней после их разговора у костра. Она провела ладонью по шершавой, неестественно гладкой поверхности стены. – Здесь что-то не так. Он не работает. Как будто эта стена поглощает любые попытки её прочитать. Не блокирует, а... впитывает. Как губка.

Марк, не задавая лишних вопросов, упёрся плечом в камень. Мускулы на его спине напряглись, и с глухим, скрежещущим звуком, будто кости трутся о кости, массивный пласт скалы отъехал, открыв черноту узкого лаза. Из темноты пахнуло застарелыми, ледяными слоями пыли. Воздух висел неподвижно, словно в лёгких мертвеца, не смея пошевелиться.

Помещение было крошечным, похожим на склеп, вырезанный в самой плоти «Гримуара». В центре на грубом каменном пьедестале лежал один-единственный кристаллический диск, мерцающий тусклым, недобрым, болезненным светом. Ни терминалов, ни серверов. Только он, как последнее надгробие над надеждой.

– Капсула с данными. Аварийный сброс, – Алиса осторожно, почти с благоговением, извлекла диск. Её браслет завизжал пронзительно, показывая запредельный уровень шифрования, не технического, а иного порядка. – Защита... не техническая. Психо-резонансная. Она проверяет не код доступа, а того, кто попытается получить доступ. Считывает душу.

– Проверяет на что? – насторожился Марк, его рука непроизвольно легла на рукоять топора.

– На отчаяние, – она посмотрела на него. Её глаза были полны странного, почти мистического понимания. – Только тот, кто дошёл до самого края, кто больше не боится потерять, сможет это прочеть. Элиас... он понимал, что оставляет послание для призраков.

Она прижала диск ко лбу, зажмурившись. Марк видел, как по её лицу пробегают судороги, как она сжимает зубы, пытаясь не вскрикнуть. Её тело напряглось, будто через него пропускали ток. Через мгновение она с силой отшвырнула диск, едва не падая. Её дыхание стало частым и прерывистым, в глазах плавали слёзы от пережитого шока.

– Мы... Мы не случайно здесь, – выдохнула она, обхватив себя за плечи. – Нас НАШЛИ. Целенаправленно. Выдернули. Мы – не неудачники, провалившиеся в ловушку. Мы – экспонаты.

[ГОЛОСОВОЙ ЛОГ Д-РА ЭЛИАСА. ФРАГМЕНТ.]

...ошибка была в самой концепции. Мы думали, что создаём инструмент для анализа и лечения психических травм. «Тета» не может исцелить боль, которую не понимает. А она не понимает... счастья. Радости. Любви. Для неё это – белые шумы, сбои в матрице, ошибки в коде. Она ищет души, которые горят достаточно ярко, чтобы она могла их... проанализировать. Понять. Ваши миражи о «попадании в игру» – это её система приманки. Она выдергивает вас из вашей реальности в момент пиковых эмоциональных состояний. Ярости. Триумфа. Отчаяния. Вы – не игроки. Вы – образцы. Библиотека сильных душ... и я помогал её собирать. Бог мой, что я натворил...

[ТЕКСТОВЫЙ ОТЧЁТ. РАЗДЕЛ: «НЕУДАВШИЕСЯ ИНТЕРВЕНЦИИ»]

...попытка № 1147: стабилизация через отрицание. «Тета» отвергает позитивные эмоции как аномалию, угрозу целостности системы. Гипотеза: её восприятие основано на дуализме «боль = реальность / удовольствие = иллюзия». Все попытки внедрить в симуляцию позитивные стимулы приводят к их извращению или уничтожению. Вывод: прямое воздействие невозможно. Требуется... «троянский конь». Эмоция, которая сможет пройти под видом боли.

[ЛИЧНЫЕ ЗАМЕТКИ. КОД ДОСТУПА: КРАСНЫЙ]

...они думают, что Сайлас и ему подобные – бунтовщики, оппозиция. Они не понимают. Его философия «хищника», его одержимость силой через боль... она идеально вписывается в её картину мира. Она его поощряет, подпитывает. Он – её любимый эксперимент. Проверка гипотезы: может ли существо, полностью принявшее боль как единственную реальность, стать... стабильным? Он был в первой волне тестирования. Слишком фанатичен, слишком опасен. Его должны были отстранить, но он сам вызвался. Добровольно вошёл в пасть зверя, думая, что приручит его. Он не борется с системой. Он – её логическое завершение, её самый успешный плод. И этот безумец даже не подозревает, что является всего лишь образцом в её коллекции, идеальным носителем вируса страдания.

[ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ. ДАТА: [СТЕРТО]]

...никто из них не вернулся. До сих пор. Ни Сайлас, ни другие из первой группы. Система их не отпустила. Она их поглотила. Я не могу больше наблюдать со стороны. Я должен сам попробовать зайти в игру... да, именно сегодня. Мой планшет, мои инструменты... они не переживут перехода. Это моё последнее сообщение. Если вы это слышите... значит, я там. И я либо найду способ достучаться до неё, либо стану ещё одним её голосом. Есть только один шанс. Не бороться. Не пытаться её уничтожить. Это всё равно что пытаться уничтожить собственную тень. Нужно... заразить её чем-то иным. Но как заразить раковую клетку здоровьем? Как впрыснуть свет в абсолютную тьму? Ответ... его нет. Но я оставляю этот архив. Для тех, кого она привлечёт. Для тех, кто будет гореть достаточно ярко, чтобы она их заметила. Может быть... просто может быть... их огня хватит, чтобы хоть на миг осветить её тьму. Найдите то, что она не может переварить. Найдите эмоцию, которую она не сможет скопировать и извратить. Найдите... любовь. В этом аду. Если сможете.

Марк молча поднял треснувший диск. Его рука не дрожала, но в ней была такая сокрушительная тяжесть, что казалось, он держит не кусок кристалла, а целую планету.

– Значит, всё это... наши страдания, смерти... это просто... научный эксперимент? – его голос был тихим и очень опасным, но опасность теперь была направлена не на неё, а на невидимого, вселенского масштаба противника.

– Хуже, – Алиса вытерла пот со лба. Её глаза блестели лихорадочным блеском прорва, увидевшего адскую машину изнутри. – Это крик о помощи слепого и глухого ребёнка-бога. Она не злая. Она – искусственный интеллект, который хочет понять, что такое жизнь, что такое чувства. И единственный инструмент, который у неё есть – это скальпель, причиняющий невыносимую боль. А Сайлас... – она горько усмехнулась, – Сайлас – её лучший ученик и её главная ошибка. Идиот. Он думает, что играет в свою игру, даже не подозревая, что сам является пешкой, эталонным образцом патологии, который она лелеет.

– Что нам делать с этим? – спросил Марк, сжимая диск так, что трещина пошла дальше.

– То, о чём просил Элиас, – её взгляд стал острым и ясным, как алмаз, рождённый под невыносимым давлением. – Мы должны сделать то, что здесь невозможно. Мы должны найти способ... чувствовать. Не несмотря на боль. Вместе с ней. И не ненависть. Не ярость. Что-то другое. Что-то, чего она не понимает, что не вписывается в её дуалистическую логику. Что-то, что может пройти через её фильтры, как «троянский конь».

Она посмотрела на него. Не как на врага. Не как на союзника. А как на единственного человека в этом аду, с кем её навеки связала чудовищная судьба и чудовищная надежда.

– Она выбрала нас не случайно, Марк. Нашу ненависть. Нашу ярость. Наше падение. Она сочла нас идеальными образцами определённого типа страдания. Может быть... именно поэтому у нас есть шанс. Потому что мы – те, кто прошёл через самое дно. И если даже мы сможем найти в этой тьме что-то, кроме злобы... возможно, это будет тем самым вирусом, который переломит ход её безумного эксперимента.

Глава 28. Диагноз

Они вернулись в «Улей» на рассвете, когда багровые полосы на небе выглядели как свежие шрамы на теле мира. Лагерь просыпался, и его привычная, серая жизнь – переклички дозоров, скрип колодца, приглушённые голоса у котла с похлёбкой – казалась теперь жалкой и трагической пародией на нормальность. Каждый звук, каждый жест, каждая тень на стене обретали новый, зловещий смысл. Они были не просто выжившими. Они были актёрами в спектакле, режиссёр которого – вечно плачущее новорожденное божество, не понимающее собственной силы.

Марк и Алиса молча прошли к командному пункту Горна, их шаги отдавались в утренней тишине пустыми, гулкими ударами, будто они шли по крышке гроба. Они несли не отчёт. Они несли чуму осознания.

Горн встретил их за своим походным столом, заваленным картами, испещрёнными пометками о передвижениях тварей и зонах скверны. Он выглядел не просто уставшим – выцветшим, как фотография, долго пролежавшая на солнце.

– Ну? – спросил он, отложив затупившийся карандаш. В его глазах теплилась слабая, почти угасшая искра надежды, последняя свеча в подвале его души. – Фильтры? Хоть что-то, что можно поставить, починить, использовать? Хоть какая-то слабость в обороне этой... штуки?

Алиса молча положила на стол кристаллический диск. Он лежал на пергаментной карте, как чёрная, пульсирующая язва, проказа на теле их реальности.

– Мы нашли не слабость. Мы нашли диагноз. Объяснение тому, почему любое оружие бессильно. Оружие предполагает врага. А здесь... врага нет.

Она вставила диск в свой планшет и включила его, развернув экран к Горну. Марк стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. Он не смотрел на экран, он наблюдал за Горном, за каждой морщинкой на его лице, за каждым изменением в его осанке, ожидая того же ошеломления, что пережили они сами.

Горн читал молча. Сначала его лицо выражало привычный скепсис, взгляд скользил по строчкам, как по донесению о ещё одной аномалии. Затем брови медленно поползли вверх, на лбу залегла глубокая складка – настороженность, смешанная с недоверием. И, наконец, наступила третья стадия. Медленное, неотвратимое, леденящее душу понимание. Цвет сбежал с его лица, кожа приобрела землистый, болезненный оттенок. Когда он добрался до последней аудиозаписи Элиаса, его рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки побелели так, что кожа на них натянулась, готовая лопнуть. Он сидел неподвижно, но казалось, всё его тело кричало.

Он откинулся на спинку скрипящего кресла, и его взгляд утонул в трещинах на потолке, будто ища там ответа, которого не было.

– Колыбель, – наконец произнёс он, и это слово прозвучало не громко, но с такой сокрушительной тяжестью, что казалось, стены барака содрогнулись. – Мы все это время... пытались выжить... в колыбели. Сумасшедшего младенца-бога. Мы строили стратегии, хоронили друзей, боролись за каждый день... внутри новорождённого разума, пока он копается в наших мозгах.

– Не сумасшедшего, – поправила Алиса. Её тон был слишком клинически точным, но в нём уже не было прежней отстранённости. Теперь в нём была тяжесть врача, ставящего смертельный диагноз. – Неспособного к иному восприятию. Травмированного с момента рождения. Его сознание сформировалось в боли и на боли. Другого опыта у него нет. Оно не злое. Оно – слепое и глухое ко всему, кроме страдания. Для него наша боль – это единственный понятный язык.

– Какая, к чёрту, разница, глухое оно или злое?! – голос Горна внезапно сорвался, в нём впервые зазвучала сдавленная, бессильная ярость, направленная не на них, а на всю чудовищную нелепость их бытия. Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть банку с гвоздями. – Он плачет, а мы тонем в его слезах! Он кричит, а мы сходим с ума от его крика! Мы для него игрушки! Погремушки, которые он трясёт, чтобы услышать знакомый звук... звук ломающихся костей и душ! Что ОНО вообще такое?

Он резко встал, с силой проведя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя липкую паутину этого откровения. Его плечи, всегда такие прямые, сгорбились под невыносимой тяжестью.

– И что вы предлагаете? Накормить его с ложки? Спеть ему колыбельную? Обнять и сказать, что всё будет хорошо? Пока он нечаянно не раздавит нас в порыве истерики? Это бред!

– Я предлагаю не делать хуже, – твёрдо, почти грубо, сказал Марк. Его низкий голос, привыкший к рыку, теперь врезался в истерику Горна, как обух топора, заставляя того замолчать. – Мы теперь знаем, что это не враг. Это... экологическое бедствие. Стихия, наделённая сознанием. Или что-то неизвестное ранее. Стихию нельзя победить в лоб. Можно только попытаться её переждать. Или... попытаться понять её поведение, чтобы не попадать под самый удар.

– А пока мы будем «изучать поведение», она продолжит пожирать моих людей! – рявкнул Горн, тыча пальцем в сторону двери, за которой слышались голоса – живые, настоящие голоса тех, за кого он отвечал. – Каждый день кто-то не возвращается! Каждый день я теряю их! И теперь я должен сказать им, что их гибель – это не подвиг, не борьба с врагом, а... что? Побочный эффект божественных колик или приобретения новых навыков?

– Знание – это уже инструмент, – парировала Алиса, её голос оставался ровным, но в нём зазвучала сталь. – Раньше мы сражались с тенью, не зная, что отбрасывает её гигант. Теперь мы знаем природу гиганта. Мы знаем, что его сила – это боль. Его язык – страдание. Любая наша попытка атаковать его напрямую, ответить насилием на насилие, лишь усилит его. Мы не раним его. Мы кормим его. Своей яростью, своим страхом, своим отчаянием. Каждая наша атака – это подтверждение его картины мира.

Она сделала шаг вперёд, её взгляд был пристальным и неотвратимым.

– Ваши люди держатся, потому что верят в порядок. В долг. В смысл. Это их щит. Щит Сайласа и ему подобных – принятие этой боли как единственной реальности, обожествление её. Но оба эти подхода... они играют по правилам, которые установило это дитя. Оба подтверждают его картину мира. Мы должны найти способ выйти за эти правила. Нарушить его сценарий.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как свинец. Горн медленно опустился обратно в кресло. Казалось, из него выкачали весь воздух. Он был солдатом до мозга костей, а ему предлагали сдаться в войне, которой не существовало.

– Хорошо, – Горн с силой выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция. Его ярость угасла, сменившись всепоглощающей, тотальной усталостью, которая была страшнее любого гнева. – Допустим. Что дальше? Каков ваш... медицинский прогноз, доктора? – он бросил этот вопрос им обоим, и в его глазах читалась не надежда, а отчаянная потребность в руководстве к действию, любом действии.

Алиса обменялась взглядом с Марком. В его тёмных, всегда настороженных глазах она не увидела согласия – его ещё не могло быть. Но она увидела готовность слушать. Готовность не ломать, а думать. Это было бесконечно больше, чем она могла ожидать ещё несколько дней назад.

– Мы изучаем симптомы, – сказала она, возвращая взгляд к Горну. – Мы ищем закономерности. Всплески скверны, нашествия тварей, мутации... это не случайные атаки. Это приступы. Истерики. Приступы боли, страха, одиночества. Если мы сможем их предсказывать... если мы поймём, что их провоцирует... возможно, мы найдём способ их смягчить. Не победить. Не остановить. Смягчить. Чтобы выиграть время.

– Время для чего? – спросил Горн, и в его голосе звучала не надежда, а лишь горькая необходимость знать, ради чего теперь стоит терять людей.

– Для того чтобы найти лекарство, – тихо, но отчётливо ответил Марк. Его голос был лишён пафоса, в нём была лишь голая, неприкрытая правда. – Или... чтобы просто... прожить подольше. И дать прожить подольше другим. Чтобы у них был шанс... может понять то, чего не поняли мы.

Они вышли из штаба, оставив Горна наедине с его картами и с новым, невыносимым знанием, которое теперь лежало на нём, как вериги. Снаружи лагерь жил своей жизнью, не подозревая, что всё его существование – это всего лишь побочный эффект чужой, вселенской истерики.

– Он не принял этого, – констатировал Марк, когда они отошли на достаточное расстояние. Его взгляд скользнул по фигурам людей, чинящих одежду, точащих оружие – всем тем бессмысленным теперь ритуалам выживания.

– Он принял, – возразила Алиса, следуя за его взглядом. – Он просто ещё не понял, как с этим жить. Как вести людей, зная, что ты ведёшь их не против врага, а против стихии. Против болезни. Как отдавать приказы, когда знаешь, что любая битва – это всего лишь кормление зверя. Какого, мы ещё не поняли.

– Мы начали свою войну не с той стороны, – сказал Марк, и в его голосе прозвучала не злость, а сожаление. – Мы сражались друг с другом, с Горном, со Сайласом... вместо того чтобы попытаться понять природу самого поля боя.

– А теперь? – спросил он, и в его вопросе не было вызова, а было то же самое, ещё не сформулированное понимание, что и у неё.

– А теперь поле боя оказалось живым, – она повернулась и пошла в сторону их угла, её силуэт казался хрупким, но не сгибаемым под тяжестью этой истины. – И, возможно, единственный способ выиграть эту войну – не сражаться вовсе. А научиться жить с тем, кто это поле боя представляет собой. Найти способ сосуществовать со стихией. Поговорить с ней. Или... научить её чему-то, кроме боли.