Текст книги "Последний Люцифер: утраченная история Грааля (СИ)"

Автор книги: Светлана Поли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц)

6

На вечерней службе Лючия вглядывалась в лица людей, которые окружали её. Все они внимательно слушали проповедь отца Бенедикта. В этих лицах было столько боли, страдания и безысходности! Казалось, они слушали его, но не слышали, настолько далека была их жизнь от жизни епископа. В их глазах совсем не улавливалась надежда хоть на чуточное избавление от гнёта невежества, унижения, сломленности и рабства, рабства морального, духовного, общечеловеческого. Они казались мёртвыми и в прямом и в переносном смысле. Картина была более чем удручающая.

И ей самой стало отчего-то дурно, вдруг стало нестерпимо больно оттого, что уж она-то знала, сколько было принесено знаний на Землю, сколько передано мудрости роду человеческому. Но также она хорошо знала и то, что в среде человека всегда находились отдельные «личности», которые намеренно скрывали полученные от Высших Сил знания, не делясь ими с остальными своими соплеменниками. Тем самым они обретали власть над своими соплеменниками и сородичами и этой властью угнетали их. Конечно, легче всего, если не удаётся подчинить, переманить или заставить, – то запретить, просто запретить. Если некий владыка не мог подчинить себе народ, он первым делом запрещал свободомыслие, уничтожал свитки, рукописи и книги, закрывал школы, казнил неугодных. И человеческий род как слепой котёнок тыкался в одно и то же место, совершая одни и те же ошибки. А власть имущие и курия продолжали лицемерно требовать от простого люда полного повиновения под страхом отлучения от Церкви и ужасов адского огня. При этом сами они творили такую непотребщину и разврат, от которой и Адонай, быть может, содрогнулся бы.

Однако всегда находились и те, что не прекращали искать Истину и Правду, интуитивно чувствуя, что тот мир, в котором люди вынуждены существовать, не настоящий Мир, но кем-то навязанный, кем-то враждебным им, не желавшим делиться своей властью и тем не позволявшим расцвести человеческой расе во всей своей красе.

Сколько учёных и философов пострадали за своё желание открыть людям тайну мира, в котором они страдали и умирали вместо того, чтобы обрести рай при жизни, здесь и сейчас, и который отняли у них алчные и бесчеловечные гении власти, их же собственные соплеменики.

И она знала, как назывался тот, кто угнетал людей. Дьявол. Сегодня это не был конкретный человек, это была система ценностей, навязанная много тысяч лет назад муштрой, угрозами, казнями, жертвоприношениями, эксплуатацией, незнанием и слепой верой в Могучего и Безжалостного Бога, единственного имеющего право именовать себя Единственным. И теперь эти страхи перед тираном сложились в нечто необъяснимое, но чудовищно сильное, что таилось в тёмных уголках человеческого подсознания, в уголках их родовой памяти.

С тех пор люди стали именовать этот гнёт врагом рода человеческого и придумали ему массу имён. Одни имена придумывали сами, другие им подсказывали «доброжелатели». Так с подсказки некоторых «врагами» всего рода человеческого стали и люциферы, что буквально означает «носители света». Что тут скажешь, чем опровергнешь?

Религиозность поработила смертных. Церковь сделала из жителей рая рабов… Не какая-то конкретная религия, а сама система веры в Некоего Господина, который имеет право решать за людей, который знает про людей всё; знает, что людям лучше, а что – хуже, и что нужно им для счастья.

Слушая речи епископа, Лючия плакала от жалости к людям и от собственного бессилия. Она плакала искренне, как и многие прихожане вокруг неё, но плакала по иной причине.

Некоторые слушали святого отца, понуро свесив головы на грудь, и уже не ждали облегчения от мира и спасения для себя при жизни, только молились о том, чтобы поскорее умереть и прекратить страдания. Они молились о том, чтобы остаток их несчастных жизней прошёл как можно спокойнее и незаметнее, будто бы в забытьи, чтобы скорее они предстали пред Спасителем на том свете, ибо этот свет ничего им не даёт кроме унижения, угнетения и скорби по утраченной свободе и несбыточной мечте о счастье.

Они не ведали, что рай реально существует на Земле, в этом мире и в этом времени, в котором они живут. Люди не могли даже себе представить, нет, они не смели позволить себе представлять, что такое возможно для них, смертных, при их жизни. И некому было им открыть глаза, кроме некоего Иисуса Назарянина. Но то, что говорил много веков назад этот святой человек, с которым Лючии не посчастливилось познакомиться, кануло в небытие, было исковеркано, искажено, извращено или забыто и спрятано. А людям из поколения в поколение внушалась и внушается поныне мысль, что их жизнь в материальном теле – лишь нескончаемый круговорот страданий и искуплений за грехи чьих-то неведомых предков, что люди никогда при жизни не смогут смыть грехов, никогда не обретут Царствия Небесного, не узнают счастья и райского покоя и удовлетворения, пока не омоются слезами, пока не возненавидят своё тело и самую жизнь. Такое внушаемое людям мировоззрение было изуверством и враждебным самой природе человеческой. И чем абсурднее были выдвигаемые и выкриваемые священниками идеи и лозунги, постулаты и рекомендации, тем жёсче требовали они их исполнения от простых людей, упиваясь их страданиями и кровью, стонами и унижением, заглушая свою собственную боль, страдания и разочарования, привитые им кем-то и когда-то также, такими же несчастными и обманутыми, которых в своё время так же обманули когда-то в прошлом. И этой череде лжи не было видно конца.

Мысли Лючии текли в своём русле, а речи епископа в своём.

Отец Бенедикт продолжал свои утомительные речи, в которых не было ничего из того, что вселило бы в эти воистину несчастные создания надежду на их светлое будущее, на непрекращающуюся пекрасную жизнь на планете Земля, на творчество, любовь и сострадание к ближним собратьям по планете. Но из его уст прихожане раз от разу слышали лишь об их ничтожестве, недалёкости, непонимании замысла Бога, несовершенстве, греховности, неспособности быть верными обетам, данным священнику, хотя многие искренне стремились действительно жить по совести. Он доказывал им их беспросветность в их душах и темноту, которая почему-то никак не рассеивается, несмотря на все ежедневные людские молитвы, жертвенность и обращения к изваяниям распятого Христа и смиренной Девы Марии, пожертвовавших всем ради них, грешных. И что за стенами церкви их на каждом углу поджидает дьявол, и спасение они могут обрести исключительно только и только в Церкви Христовой. Он внушал им их ничтожество.

– Тогда что же есть для вас Свет Божий? – прошептала Лючия, прислушиваясь сквозь слёзы горечи к славам епископа.

И отец Бенедикт, будто услышав её вопрос, громогласно заявил:

– Труд беспрестанный изо дня в день во имя Господне, страдание в этой жизни, дабы в будущей возрадоваться у порога Господа нашего Иисуса Христа – есть истинное спасение в Боге. Свет Божий – это есть целомудрие всегда и во всём, даже в семейных узах, дабы не плодить детей для греха и во грехе, ибо грешны мы все от начала Мира. Свет Божий – это любовь к ближнему через жертвенность и самозабвение, это послушание своим господам и начальникам, это безропотное подчинение королю и Папе. И как Господь наш Иисус Христос забыл во благо человечества о своей человеческой природе, обретя святость среди вас, и задушил в себе происки дьявола, и принёс себя в жертву, дабы будущим поколениям жилось отрадно, так и вам положено думать о Высоком Божьем Духе, но не о низком и тварном существовании. Ибо беды ваши оттого, что вы помышляете о своей повседневности и забываете сына Божьего…

«Но разве ж вы живёте отрадно? – подумала Лючия. – Нет, вы живёте отравно, гнусно и слепо».

Она зажмурилась, не в силах больше слушать убийственные речи недалёкого духовника, и разочарованно побрела из собора прочь.

На половине дороги Лючия остановилась, с грустью оглянулась на стены мрачного скалообразного творения рук человеческих. Сквозь бойницы и витражи церкви пробивался еле видимый свет от множества искусственных светильников. Да, этот мир находился в глубокой бездне невежества и заблуждения. И всё глубже в этой бездне просматривалась тьма, тьма самой природы человека с его страхами, завистью и агрессией. В людях упорно культивировалось всё самое низкое и отвратительное, а всё светлое и оптимистичное, позитивное и бескорыстное душилось на корню. Никому не позволялось мыслить самостоятельно, никому не позволялось радоваться и наслаждаться жизнью. Все должны были быть рабами, чтобы некие единицы могли жить счастливо, как в раю!

Будь проклят Адонай во веки веков за создание ада среди живых, за рождение живых мертвецов, подумала Лючия.

Лючия тяжело вздохнула, глянула на звёздное небо. Нет, никогда не найти ей Истинного Человека среди людей, или среди этих людей. Никому нельзя доверить её тайну, ни на кого нельзя положиться, дабы выжить.

И вдруг в её глазах вспыхнул холодный отблеск дыхания Мироздания.

– Нет, я не могу просто уйти и дать им возможность ещё больше сгустить свою тьму. Не могу дать повод для дальнейшего совершения гнусной неправды. Не могу смириться с тем, что так будет до скончания века. Если я не прекращу сие, то тоже буду виновна в гибели этих несчастных. А я, в конце концов, живое существо, моё терпение не безгранично…

7

Анжела вернулась из воспоминаний о средневековье, снова осмотрелась в костёле, потом неспеша подошла к статуе Марии и как бы непроизвольно стала на колени перед ней, сложив ладони в жесте мольбы, устремила на неё свой молящий взор.

– Боже, услышь меня. Выслушай мою исповедь, ибо я пришла каяться в своём заблуждении. Боже, я не враг Тебе! Я не враг! Я дочь Твоя. Я твой друг. И мне нужен Спаситель мой, нужен истинный Христос. Подскажи, молю, где его искать? Слёзно Тебя прошу. Я отказываюсь верить в то, что нет среди людей случайной ошибки; Природа всегда давала миру кого-нибудь уникального, не похожего на остальных. Даже среди животных и растений бывают исключения. Он должен быть! Должен! Время уже подходит. Скоро всё должно кончиться… для всех! Будет конец всему. Я могу не успеть! Всё в твоих руках… Я умоляю у твоих ног, – Анжела присела возле статуи, коснувшись головой постамента. – Прости меня. Прости за всё весь мой род. Я больше никогда не потревожу Тебя своей мольбой. Я пришла в последний раз… Будь что будет.

Но статуя молчала. Что могла сказать она, сотворённая руками людей? Носители Света всегда были против всяческих идолов и изваяний, но их борьба не давала никаких результатов: люди были слабы в вере, им нужен был какой-то образ перед глазами. Что ж, даже в этом они создания общественные…

– …Я смирилась с тем, что мне в каждом веке приходится искать Христа, дабы Он стал не только спасителем человеческого рода, но и спасителем грешного рода ангелов.

Анжела понимала, что обращается не к самой статуе, а просто высказывает свои мысли вслух, в надежде, что Божий Дух услышит её, почувствует и примет. Но её надежда граничила с отчаянием.

– Спасибо, что выслушала меня, Мать Земля, Святая Богиня и Покровительница.

Женщина поднялась с пола и вдруг заметила, что уже не одна. На выходе из молельного зала в проходе между рядами скамеек стоял священник. Похоже, он стоял там уже несколько минут, боясь потревожить прихожанку, и ждал, когда она закончит своё обращение к Деве Марии. Он не мог слышать слов женщины, но её поза и коленопреклонённое обращение красноречиво сказали ему, что она пришла сюда не ради праздного любопытства.

Священник был среднего роста, темноволосый мужчина лет тридцати пяти или около того, – в полумраке его сложно было рассмотреть лучше. Он шагнул навстречу прихожанке и улыбнулся.

– Я потревожил вас? Извините, – произнёс святой отец с европейским акцентом.

Видно было, что он изрядно намок под дождём. Наверное, выбегал куда-то ненадолго без зонта и накидки.

– Нет, вы нисколько меня не потревожили, – с налётом грусти отозвалась Анжела и окинула церковь беглым взглядом. – Здесь так тихо и умиротворённо.

– Да уж… – несколько сконфужено пожал он плечами, стряхивая с плеч влагу. – Местные не особо нас жалуют.

– А из Ростова приезжают?

– Редко, – тут он опомнился. – Меня зовут отец Яков.

– Откуда вы, святой отец? – отреагировала она на его акцент.

– Из Польши, из города Гданьска. А вы?

– А я? А я… – она задумалась на мгновение. – Можно сказать, что я из Ростова.

– Вы католичка?

– Нет, – с неким сожалением произнесла Анжела.

– Православная?

– Нет. Я просто верующая в Бога и живущая надеждой.

– Понимаю. Мне это близко, – доброжелательно улыбнулся святой отец.

Вблизи он оказался моложе. Ему, наверное, было не больше тридцати, а может и того меньше. Ростом он был чуть ниже собеседницы; (Анжела была высокой, метр девяносто пять). У священника были выразительные светло карие глаза, аккуратная мужская стрижка слегка вьющихся тёмно-русых волос, западнославянская внешность, спокойный взгляд и сухопарое телосложение. Обычный молодой человек.

Анжела оглянулась на исповедальню.

– А не католикам можно посещать вашу церковь, ваши службы?

– Конечно, можно. Католическая Церковь выступает за экуменизм всех христианских церквей.

– Но причащаете и исповедуете вы только своих, верно?

– Верно.

– Что ж, спасибо, – с грустью улыбнулась Анжела и направилась к выходу из костёла. Ей почему-то расхотелось вступать в полемику со священником. Она знала, что если вступит в спор или пререкание, то это плохо закончится…для святого отца.

– Извините, а вы… – обратился отец Яков, пока женщина ещё не успела скрыться за воротами храма.

– Да, святой отец, – она оглянулась и приготовилась слушать.

– Мне, возможно, показалось. Но… Кажется, вы просили Бога о помощи…

– Так и есть. Вы правы, отец Яков. Я… жду Христа.

– Его все ждут, – с улыбкой заметил падре.

– Но не так, как его жду я, – многозначительно ответила Анжела, тяжело вздохнула и, шагнув за порог, скрылась за пеленой дождя.

Молодой священник ещё некоторое время смотрел задумчиво на открытую дверь, на дождь, колотящий по крыльцу. Отец Яков попытался что-то понять, что-то глубинное уловить в словах этой странной молодой женщины, показавшейся ему безмерно уставшей в своём несчастии.

8

Шагая под дождём Анжела вспоминала того священника, отца Бенедикта, и от этого старалась идти ещё быстрее, чтобы скорее покинуть часовню и не возбуждать в себе желание проверить душевные силы нынешнего оппонента, отца Якова. Скорее же прочь отсюда!

Она реально опасалась, что и Якова постигнет та же участь. Разочарования в людях были для неё самым тяжёлым испытанием…

Ох, уж эти воспоминания!

Когда Лючия снова оказалась в стенах церкви Святого Игнатия, в ней было уже тихо и пустынно.

Догорали свечи. Пахло ладаном и мирро. Ощущалась ещё сохранившаяся аура от недавно присутствующих здесь людей: в воздухе витал ещё запах их потных немытых тел, скамейки источали тепло недавно сидевших на них прихожан. Странно, но они пахли жизнью. А вот холёный, напомаженный епископ пах смертью и гниющей плотью, как и все мумии. И от смешения всех этих тошнотворных запахов и ощущения людской безысходности здесь царила гнетущая атмосфера.

Лючия подошла к алтарю и стала рассматривать изваяния Иисуса и Марии. Из укромного местечка исповедальни её заметил епископ, ещё беседовавший, как выяснилось, со страждущим.

Сзади раздались шаги. Она оглянулась. Это последний прихожанин покидал собор. Следом за ним появился епископ. Он приблизился к женщине и заговорил благодушным голосом:

– Господь с тобой, дочь моя.

Лючия оглянулась и с презрением посмотрела на самоуверенного священника так, что тот невольно отпрянул от неё и попятился, сделав шаг назад.

– Уж не о себе ли, как о Господе, ты вознамерился говорить? – усмехнулась она.

– Дерзкими нахожу слова твои, – с усмешкой упрекнул её епископ. – Но не стану на тебя гневаться, ибо чувствую, что ты предана Церкви как никто другой и имеешь тягу к Господу. Я вижу твою любовь и истинное понимание церкви Господа нашего Иисуса Христа. Вижу, что чувства твои не поверхностные и не показные, но глубинные и истинные, раз ты осталась в доме Господнем, когда все остальные поспешили к бесстыдству со своими мужьями и к сытым столам предаваться греху, несмотря на всё сказанное мной сегодня в проповеди и на предостережение об искушении Нечистым Искусителем. Да горит он в аду вечно!

– Если бы и ты познал любовь женщины, то не источал бы желчь и злобу. Ты хочешь, но не смеешь. Ты завидуешь и бесишься из-за бессилия что-либо изменить…

– Неразумная женщина, ты не понимаешь, что говоришь! – снисходительно заметил Бенедикт, пытаясь сдержать нараставший гнев.

На последние слова Лючия стиснула зубы на мгновение, чтобы не убить епископа словом.

– Любовь моя не к Церкви земной, но к Отцу Небесному и к Матери Земле. И не дочь я тебе вовсе, ибо нет меж нами никакого родства!

– Отчего так дерзки слова твои нынче, до…?

– Не смей снова называть меня дочерью! – пригрозила Лючия.

– Что же разгневало тебя в речах моих? Поделись, облегчи душу, – протянул он к ней руки в заученном театральном жесте доброго участия.

– Облегчить душу, говоришь? – презрительно сощурилась она, глядя искоса на пятидесятилетнего священника. – Кто разгневал меня, спрашиваешь? Ты разгневал меня! Ты и речи твои богохульные опечалили меня и довели до слёз и тоски по утраченному покою и счастью этих несчастных, к которым ты относишься хуже, чем к скотам.

Лючия выпрямилась, наконец, во весь свой двухметровый рост, больше не в силах передвигаться на полусогнутых ногах, как она обычно делала на улице, дабы не выделяться из общей массы народа и не привлекать к себе внимания. Благо – под криналинами и длинными юбками можно было спрятать не только ноги, но и всю армию доджа, как в шутку говорили итальянцы.

Епископ изменился в лице, взглянув теперь снизу вверх на незнакомку. Он перестал елейно улыбаться и нахмурился, поджав тонкие губы и сощурив выцветшие глаза, точно щелочки.

– Это речи отнюдь не праведницы!

– Да что ты?!

– Сатанинские речи ведёшь, – криво усмехнулся епископ, боязливо глядя на собеседницу. – И пыл твой болезнен. Не может обыкновенный человек так ополчиться на священника. И никакая простая женщина не имеет силы говорить такие речи. Да ещё и в присутствии епископа, слуги Церкви!

– Это точно, простой человек запуган тобой и страшится лишний раз голову от земли оторвать, дабы на солнце и небо глянуть, дабы звёзды увидеть в вышине.

– Как смеешь ты обвинять меня в богохульстве? Да кто ты такая? Что ты знаешь о Боге, чтобы обличать епископа, ставленника Божьего на земле?! На тебе знаки! Ты проклята! Это говорит мне твой нечеловеческий рост!

– Божьего?!!! – возмутилась Лючия.

– Уж не мнишь ли ты себя безгрешной, как языкники? – усмехнулся святой отец сквозь гримасу гнева. – На тебе печать Сатаны!

– Возможно, и грешна… Не думала об этом, – отмахнулапсь Лючия.

– Тогда пусть рука твоя да будет на устах твоих дерзновенных и богопротивных, дабы не искушать ближних ко гневу на тебя, бесстыжую отступницу! Умолкни тот час, одержимая!

Лючия рассмеялась от души.

– Ты одержима бесовской болезнью, дочь моя. Как не прискорбно заявлять, но ты – дитя дьявола, – снисходительно констатировал Бенедикт, пытаясь покинуть сию же минуту общество странной прихожанки, которая осмелилась угрожать ему и обличать в мерзости. – Беги прочь, покуда тебя не изловили! Беги! Ты напрашиваешься на приговор Святой инквизиции!

– Слушал ли ты вообще исповедь мою? – вдогонку ему крикнула Лючия.

– Не помню, – еспископ забегал глазами, стараясь припомнить тот разговор. – Люди каждый день исповедуются.

– И имени моего ты тоже не запомнил?

– Нет, не запомнил, – он продолжал удаляться.

– И то, что я говорила тебе о Боге и Дьяволе, мудрости и истине, тоже не запомнил? Ты даже не потрудился поразмыслить об услышанном… Может, напомнить?

– Нет нужды слушать мерзости. Уволь меня от подобных излияний, Нечистый.

– А я всё же напомню! – повысила она голос, и когда епископ оглянулся, чтобы снова отмахнуться от неё, она оказалась прямо у него за спиной. Он вздрогнул от неожиданности и сглотнул невидимый комок воздуха. А Лючия обойдя испуганного священника, преградила ему выход и стала оттеснять назад, вглубь церкви.

Епископ снова попятился, пытаясь ускользнуть от неё, не будет же он с ней драться. Но женщина настойчиво преграждала ему путь к отступлению, побуждая вернуться к алтарю и выйти на свет.

– Тебе не по вкусу, так полагаю, пришлась святая месса! Божьи слова раздражают тебя. Знаю, кому они противны, – он попытался сосредоточиться, набраться храбрости, и улыбнулся, пригрозив женщине пальцем. – Сатане противны слова Господа, Сатане! Они жгут его нутро! Чего тебе нужно, дьявольское отродье? Забрать душу мою? Истинно, Сатана в тебе. Вишь, как глаза сверкают! Сатана – вот ты кто! Истинный Сатана! – выкрикнул епископ в отчаянии, указав на неё пальцем, точно пикой.

Лючия откинула капюшон плаща и с ухмылкой отрицательно покачала головой.

– Сын Сатаны – это ты, проповедник. А я – дитя Света.

– Это было когда-то. Но теперь ты дьявол во плоти. Вот ты кто такая, а не дитя Света. Искушаешь меня, нечистый? Изыди в гиенну огненную, враг рода человеческого! Изыди немедля!

– Враг? Дьявол? Нет, я просто Лючия Фьери, – безобидно улыбнулась она и развела руками, будто говорила этим жестом: я тут не при чём.

– Люцифер?…Люцифер! – испуганно выдохнул епископ, наконец, сопоставив в голове все факты и услышав созвучие в имени.

– Верно. Но не Сатана. И уж тем более не дьявол.

– Ты одержима, женщина! Из тебя сей же миг нужно изгонять бесов! – тут священник наткнулся на скамейки, на которых сидят прихожане во время мессы, и остановился.

– Сатана! Сатана в церкви! – тонким голоском заголосил он, потеряв от страха голос.

Лючия приблизилась к испуганному пастору и стала внимательно рассматривать его лицо.

– Изгонять? А сможешь ли? Под силу ли тебе, смертному? Так изгони, вот она я! Покажи, на что действительно способен. И чем станешь изгонять?

Бенедикт засуетился, в его голове роились мысли, это было видно по его бегающим глазам.

– Если утратишь ты свою веру в чудодействие своих методов, сможешь ли жить в согласии с совестью? Хватит ли тебе сил сохранить рассудок, а, священник? Чего же ты медлишь? Или экзорцизм не твой конёк?

Отец Бенедикт испуганно посмотрел по сторонам, ища спасения откуда-нибудь, и наткнулся взглядом на свечу, будто надеялся, что она его спасёт. Перехватив его взгляд, Лючия снова засмеялась.

– Ищешь спасение в огне, отец? Так вот по кому воистину огонь плачет и стенает! – вздохнула она, потупив на мгновение взор. – Вот тебе и истина. Не в свете ты ищешь спасения и защиту, а в огне, человек. О-хо-хо… Глупец тот, кто считает, что свет можно победить огнём. Ну, и что вам дали, дети дьявола, костры инквизиции? Разве ты ещё не понял, что Свет Господа не ровня огню дьявола?

– Сгинь нечистая! Я не стану поддаваться искушению твоему, не стану слушать лживые речи твои богопротивные!

– А чьи же ты слушаешь речи? Какие голоса подают команды тебе в твоей голове? Бога? А что есть Бог? И не ты ли болен, мня себя господином над своими прихожанами?

– Ты одержима, ведьма! По тебе, и правда, костёр плачет. Ибо Сатана в тебе. Сгинь, нечистая! Сгинь! Именем Господа нашего Иисуса Христа изгоняю тебя из церкви Господней! Отче наш, Сущий на не…

– И разрушу я церковь твою, человек, ибо извратил ты Слово Божие, слово Истины, данное человечеству на заре. До тебя прежде были наказаны звери и ангелы за отступничество от законов Вселенной. И были отняты у них их телесные церкви их и лишились они слова Божьего, став животными неразумными… Теперь же и твой черёд настал. Ибо ты беспутен, и нет у тебя будущего!

Епископ вдруг осмелел:

– Тогда отчего ты в церковь пришёл? За жалостью? За пониманием? Чего тебе, проклятому понадобилось?

– Дабы лично удоствериться в гнусности твоей, проповедник, – грустно ответила Лючия.

И в этот момент священник схватил увесистый томик Библии с алтаря и выставил его вперёд, словно загораживался им от своего страха перед неведомой прихожанкой.

– Ею думаешь защититься? А ведь она – вся ложь да небылицы, цитаты древних да пересказы языческие. Нет, священник, она тебя не спасёт в Страшый день Суда.

Но епископ не унимался:

– Именем Господа нашего Иисуса Христа, – голосил он, поднимая книгу над своей головой, – приказываю тебе отправляться в ад!

Лючия выхватила книгу из его рук и отшвырнула вглубь церкви; Библия зашелестела и упала где-то между рядами. Тогда он выставил вперёд крест. И крест отправился туда же вслед за Библией. Епископ в ужасе схватил с алтаря Святые Дары и выставил перед собой это позолоченое солнце на ножке как последний щит.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да прийдёт царствие Твоё… – продолжал стенать он, пятясь от Лючии, обходя алтарь.

– И это тебе не поможет, – она схватила реликвию, но Бенедикт не отдавал её. Тогда она отпустила её и священник не удержался на ногах и рухнул на светильник, стоявший сзади. Чаша перевернулась, облив его маслом, и он вспыхнул как свеча, выронив Святые дары. Пламя быстро обуяло и скатерть на алтаре, и одежды Бенедикта. Он закричал, и тот час церковь наполнилась ужасными воплями заживо горящего человека.

А Лючия развернулась и пошла прочь из церкви.