Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
И уже на входе меня ждали.
– Дионисий-ага, – поклонился мне шахрай лет ещё не преклонных, но несколько выше средних. Почти седая борода была необычно длинна для шахрая, а что-то сулейманское в чертах лица делала его похожим на типичного восточного мудреца с типичной восточной гравюры. – Мы Вас ждали. Его величество сказал нам, что Вы можете почтить нас своим визитом в один из этих дней.
– А Вы?.. – признаюсь, я был настолько удивлён подобным приёмом, что даже не смог закончить вопрос.
– А я – заведующий этим скромным книгохранилищем, – шахрай обвёл открывшийся передо мной холл жестом, донельзя похожим на жест Дастар-хана, так что какую-то секунду я ожидал увидеть между библиотечными колоннами серебряную статую, изображающую какого-нибудь местного летописца или поэта.
Статуи не было, но и без неё зал был роскошен. Многогранник, украшенный по углам колоннами, завершался сводчатым потолком, а мрамор на полу был выложен в геометрический узор. Несколько дверей позволяли пройти из холла в любом необходимом направлении. В одном из этих направлений – а именно вперёд и направо – мы и последовали.
– Библиотека полностью в Вашем распоряжении, Дионисий-ага, – приговаривал мой проводник. – В этом зале у нас собраны самые популярные книги. Но главное, здесь же находится картотека. Так что не торопитесь, присаживайтесь и распоряжайтесь всем, что вам необходимо.
Присесть стоило хотя бы для того, чтобы не упасть: открывшийся передо мной зал превосходил размерами всю царскую библиотеку Лукоморья. Мягкий, не прямой солнечный свет падал из хитро расположенных под потолком окошек. В одном из самых освещенных мест огромной залы находился обширный стол и несколько стульев – всё как раз под рост библиотечного! Там-то, по приглашению любезного хозяина, я и расположился, пытаясь унять охватившее меня перед обилием книг волнение и начать знакомство с библиотекой.
– Ваш чай, Дионисий-ага, – учтиво поклонился мне заведующий, ставя на столик подле меня изящной работы медный сосуд, пиалу и трехъярусную вазу с местными сладостями.
– Спасибо большое... эээ... – признаться, если этот любезный шахрай и представился мне, то я совершенно забыл его имя.
– Скромня-ага, – снова поклонился тот.
– Да, благодарю Вас, Скромня-ага, но, право, мне совестно занимать Ваше время! Хотя мне о многом хотелось бы расспросить Вас, дабы получше узнать о таком замечательном книгохранилище, которое, как мне кажется, сделало бы честь любому королевскому дворцу...
– Я всегда к Вашим услугам, Дионисий-ага! Рядом с Вашей пиалой находится колокольчик: позвоните, и я постараюсь прийти к вам так скоро, как только смогу... Уверяю, для меня это совсем не обременительно, так что пользуйтесь, не стесняйтесь! А когда я буду... занят... то на все Ваши вопросы ответят мои помощники, Умня-ага и Трудя-ага. И все мы будем безмерно благодарны, если Вы согласитесь высказать свои соображения и указания по поводу исправления недостатков шахрайского книгохранения. А сейчас – приятного чаепития!
Шахрай, улыбнувшись традиционно-любезной местной улыбкой и степенно поклонившись, покинул зал, мягко закрыв за собой дверь.
Принесенный им чай оказался поистине великолепен! Он прогонял усталость и тревоги, придавал сил и прояснял разум, так что после каждого глотка по всему телу моему словно бы разливалась новая энергия, предназначенная для изучения тысяч чудесных фолиантов на полках, которые улицами волшебного города расходились в строгом порядке от площади, в центре которой восседал я.
Однако масштабы столичного книгохранилища я осознал только тогда, когда зашел в ближайший ко мне книжный переулок, отделанный с особой роскошью. Несколько огромных книжных шкафов целиком были заняты картотекой! Надо сказать, что содержалась она в отменном порядке, хотя принцип организации и требовал некоторого совершенствования, дабы нужную книжку было искать ещё удобнее... Я прикоснулся к ближайшему картотечному шкафу двумя руками, дабы проникнуть в его книжное сердце силою своих скромных магических способностей – и душа моя пришла в трепет!
Ах, как жаль, что я не был хозяином этого книгохранилища! Я не мог ступить на мириады Путей Книги, которые прекраснейшим узором расходились от библиотеки во все стороны на многие сотни миль вокруг. Но я чувствовал их, я чувствовал, как они соединили моё скромное пристанище, вмиг оказавшееся роскошным дворцом, со всеми библиотеками шахрайских городов, с десятками училищ и сотнями школ, а также с многочисленными учреждениями шахрайской власти и гильдейского самоуправления. Но этого мало! Эти нити, которые я ощущал почти физически, шли дальше, в десятки тысяч шахрайских домов, среди которых были и жилища рядовых обывателей, и особняки купцов, и дворцы аристократии. Минуя границы, пути книг разбегались к столицам ближних и дальних государств ('книжные шкафы шахрайских посольств' – догадался я), тянулись в Сулейманию, в Вондерланд, в Узамбар и в половину столиц бхайпурских княжеств...
Но как такое было возможно? Неужели...
– Неужели все шахрайские книгохранилища – это одна библиотека? – я так разволновался, что не заметил, как стал думать вслух.
– Вы совершенно правы, Дионисий-ага, – поклонился помощник главного библиотекаря (к своему стыду, я не мог вспомнить ни того, как он оказался рядом со мной, ни то, как его звали). – Недаром говорят, что если бы в стеллийском пантеоне было место для божества библиотек, то оно должно было бы принадлежать Вам... Вы, едва переступив порог книгохранилища, уловили самую суть его устройства в нашей стране. Ещё в древности, когда книг было мало, Государственная библиотека была утроена на принципах централизации. С тех пор, сколько бы библиотек не открывалось в Шахристане, все они считаются филиалом Государственной библиотеки.
– Так значит, все книги... – я не мог перевести дух от той ошеломляющей новости, которую я узнал.
– Да, Дионисий-ага, – мягко закончил за меня мой помощник. – Все шахрайские книги – кроме тех, что находятся в частной собственности граждан – это книги нашей библиотеки, и они несут на себе её печать.
Не знаю, умышленно ли или интуитивно древние библиотекари организовали так шахрайское книгохранение, но едва ли даже они сами способны были осознать все грандиозные последствия сего решения! Дворцовая библиотека Лукоморска, как бы обширна она ни была, теперь казалась мне всего лишь уютным островом по сравнению с тем почти идеально обустроенным материком, который – давешние намёки шаха теперь зазвучали совсем, совсем по-новому – мог оказаться в моём распоряжении. Ещё немного, совсем немного, и я сделаю из него идеальное книгохранилище, истинное чудо света, слава которого затмит все стеллийские легенды!
Сперва нужно усовершенствовать структуру каталога... Дополнить фонды отдельных разделов недостающими томами... Расширить секцию художественной литературы... Продублировать ветхие фолианты новыми экземплярами... Но это всё сущие пустяки! Всего пять-шесть лет неторопливого, но упорного труда – и эта библиотека станет символом совершенства! Нет, она сама станет осязаемым воплощением совершенства, полнейшим собранием мудрости всех времен и народов!
Я ходил по прекрасным книжным проспектам и бульварам манускриптов, я осязал их руками и магией, я отдавал распоряжения почтительно следовавшим за мной ассистентам (кстати, откуда они взялись?... идут, записывают в блокнотики всё, что я говорю... хотя смышлены и расторопны, всё схватывают налету и исполняют верно, так что пусть ходят!), я уже почти выстроил в голове поэтапный план работы на ближайший год, когда за очередными дверями передо мной открылся зал, достойный быть дворцом моей будущей державы книжного совершенства!
'Отдел отечественной истории' – прочитал я над входом.
Отослав своих помощников, я решил хотя бы полчаса посвятить этим уходящим в бесконечность по всем трем измерениями полкам, ибо я не сомневался, что они содержат ценнейшие сведения...
От изучения очередного фолианта меня оторвал голос, показавшийся мне смутно знакомым:
– Дионисий! Дионисий! Невысокая бездна премудрости! Неужели тебя и здесь нет?
– Я здесь, Ваше сиятельство! – я помахал графу таблицей асхатских династий, ибо сам не видел его за пятнадцатитомной 'Краткой историей Великого исхода'. Через минуту граф Рассобачинский оказался рядом со мной.
– Не ошибся, значит! А я и то думаю: где нашему Дионисию быть, как не в отделе истории! А эти хитро...мудрые, которые под дверью твоей дежурят, ещё пускать меня не хотели. 'В отделе забугорской художественной литературы', говорят. А я и думаю: что Дионисию среди романчиков делать, он их и сам сколько угодно напишет! Хотя, делом, я сперва и подумал, что ты тут роман писать засел...
– Ну что Вы, граф, – улыбнулся я. – Работа над текстом романа требует многих дней, это только ремесленники от литературы смогут книжицу за вечер настрочить. Я же не только написать, я и прочитать толком мало что успел, ведь я только недавно переступил порог этого чудесного книгохранилища...
– Кхм... Вообще-то восьмой день уже пошёл. Я пару раз заходил, но вижу, что ты работаешь, и не стал беспокоить. А сегодня эти... книговоды местные... мне тебя показывать не стали – ну вот я и забеспокоился!
– Восьмой день?!?!?! – при этих словах таблица с именами древних монархов выпала из моих ослабевших рук на атлас истории Шахристана. – Но как же...? Но я ведь....
– Дионисий, – граф Рассобачинский посмотрел на меня с каким-то подозрением. – А тебя кальяном не угощали? Чаем? Сладостями?
– Чаем, – кивнул я. – И сладостями. А кальян... не помню...
– И не удивительно, – загробным голосом вымолвил граф. – А какой сегодня день недели вспомнишь?
К ужасу своему, я не смог произвести подсчет дней недели даже с поправкой на сообщенные графом сведения о моём семидневном пребывании в библиотеке! Графа, впрочем, такой результат не удивил:
– Дионисий... Ага... – Пётр Семёнович заглянул в почти опустошённый полуведерный чайник на моём столе (кстати, как здесь оказался чайник?!) и принюхался к содержимому. – Ну кто же пьёт и ест неизвестные угощения на востоке! Тем более у шахраев!
О, постыдное легкомыслие! Невнимание к напиткам ещё было бы простительно графу – но не мне. Разумеется, в книгах я разбираюсь куда лучше, чем в чае, но ведь и напитки я, в отличие от большинства людей, способен различать даже без дегустации! И не только различать... Нет, конечно, я бы не сумел превратить плохой чай в хороший или брагу в отменное вино. Но вот сделать воду из чая или из этой шахрайской настойки – на такое моих скромных врождённых волшебных умений вполне хватило бы.
– Но... ведь... вкусно же... – попытался оправдаться я перед укоризненно взирающим на меня графом. – Да и поработать здесь и вправду было над чем... Вот я и увлёкся... Немножко...
Пётр Семёнович посмотрел на меня очень внимательно, а потом негромко спросил:
– Ты остаёшься здесь?
Выбор, о котором я старался не думать все эти часы (а как оказалось – дни), нужно было сделать сейчас.
С одной стороны – обладание величайшей из библиотек, виденных, думаю, не только мной, но и любым из смертных. Если это нельзя было назвать исполнением всех моих желаний, то я вообще не знаю, что можно было бы назвать таковым! Всё то, о чём я мечтал с самого детства, было здесь. Это книжное собрание сторицею искупало те невзгоды, что мне выпало претерпеть на пути к жизни библиотечного. И что мне теперь глупые насмешки моей оставшейся за тысячи верст родни, если в этом дворце книг я, в чём я уже теперь не сомневался, и только я буду хозяином и владыкой! Не нужно больше прятаться ни от глупых домовых, ни от невнимательных людей. И никто – никто! – больше не посмеет возвращать мне книги позже положенного срока...
'А так ли это плохо?' – деликатно спросил внутри меня кто-то, в ком я распознал собственный внутренний голос. А ведь и вправду, так ли уж страшно то, что книги возвращают позже положенного срока? Шахраи вернут книжку в срок. Местные библиотекари проворно и вдумчиво выполнят любое моё распоряжение. Но разве с ними я пережил вражескую осаду? Разве кого-то из них я приютил в тот день в стенах своего скромного жилища? Даже книжки свои я пишу не для них... Тем более сейчас, когда лично знаком с теми, кто их читает... Они все там, в Лукоморье.
Вот только в Лукоморье я сам – всего лишь смешной человечек из комнаты со стеллажами, маленький автор с женским псевдонимом. А здесь, правду сказал шахраец, я стану центром, направляющей силой, божеством библиотечного дела.
Я смогу поднять книгохранение на такую высоту, что библиотека станет центром культурной жизни народа. Со временем благодарные читатели будут устраивать дионисийские празднества[22]. Празднества будут сопровождаться свободным обменом книгами и упоённым обсуждениям прочитанного. Одного дня для такого явно будет мало. Нужно будет выделять на дионисии (разумеется, празднества будут наименованы в мою честь) хотя бы недельку, а открывать их непременно надлежит в книжном святилище!
Я представил святилище имени своего имени. Исполинские колонны, стилизованные под книжные шкафы, причём главнейшие из них изображают собрания поэзии, художественной прозы, знаний о точных, естественных и гуманитарных науках, трактаты по философии и магии. Поддерживающие нужную влажность и температуру фонтаны и жаровни, стилизованные под чернильницы-непроливайки. В нишах вдоль стен – бюсты знаменитейших авторов. По правую руку от меня, на почётном месте, величайшие поэты современности: Демофон Стеллийский, Кириан Златоуст, Хокупи Шиногами, Друстан Гвентянин, Селим Стражник... По левую, на стороне сердца, прозаики, и среди них на столпе из чистого хрусталя хрустальный же бюст Лючинды Каремелли – знающие поймут прозрачный намёк!
А в центре... да, в центре на мраморном пьедестале возвышается скульптура, изображающая божество книг. Меня. В одной руке у меня манускрипт – символ библиотечного дела[23]. Другой рукой я словно указую любознательным читателям на нужную полку. Статуя выполнена из чистого золота, в полный рост и с соблюдением мельчайших подробностей[24]... Хм.
– Пойдёмте, граф, – рассмеялся я. – Пусть статуи с других коротышек лепят. И, кстати, чтобы не беспокоить наших неотвязно гостеприимных хозяев, мы покинем это здание через потайной ход, о котором не догадываются даже они...
Схолия седьмая. О шахрайской истории
Пребывание в шахрабадской библиотеке подарило мне бесценную возможность подробнее изучить шахрайскую историю и почерпнуть новые сведения о ней, чем я и хочу поделиться, повествуя обо всём так коротко, как это только возможно без нарушения связности повествования.
В древности общие предки шахрайцев, сабрумаев и асхатов, как о том повествуют шахрайские летописи, обитали несколько южнее нынешней территории сабрумайских княжеств. Их самоназвание – 'симпапушные усипусики' – мало что скажет историку, а в летописях соседних народов их имени не сохранилось. Однако обычаи, образ жизни и занятия сего народа показались мне весьма схожими с теми, которые были свойственны в древности общим предкам лукоморцев, лесогорцев и хорохорцев, обитавшим по соседству. Древнейшая летописная эпоха, именуемая шахраями эпохой Единого народа, продолжалась более двух веков и была трагически прервана нашествием степняков, в чертах которых угадываются предшественники или даже предки нынешних караканцев.
Нашествие, в основном, затронуло южные территории молодого государства. Жители областей, менее пострадавших от кочевников, переселились несколько на север, так что северные окраины разоренной страны сделались ядром их нового государства. Этот народ, именовавший себя 'сюсипусичными мусипусиками', стал предком нации, ныне известной как сабрумаи. Жители же совершенно разоренных степняками южных провинций сочли за лучшее отправиться на северо-восток в поисках безопасного места для строительства новых городов. Они называли себя 'мусипусичные сюсипусики' им суждено было войти в историю под именем асхатов. Так началась эпоха Разделенного народа.
В эту эпоху асхаты отнюдь не являли собой жалкое зрелище угнетенной звероподобной толпы. Можно с уверенностью говорить, что они были народом строителей и первопроходцев, которые исследовали отдаленные и до того практически не обитаемые уголки Белого Света, выбирая из них для своей жизни лучшие и с усердием обосновывая в оных новые города свои. Более трех веков понадобилось асхатам для обустройства на избранных ими землях, однако по истечении оных Асхатское царство являло собой обширную и обустроенную державу на севере Белого Света, асхаты же славились своим несгибаемым упорством, выносливостью и трудолюбием, более же всего – смекалкой и взаимовыручкой. Все сии национальные свойства позволяли им добиваться даже в стесненных условиях результатов превосходнейших.
С начала эпохи Разделенного народа асхаты, как повествуют шахрайские летописи, деятельно участвовали в управлении государством и принуждали своих князей утолять нужды подданных. От того бывали по временам в Астатском государстве волнения, а в среде асхатской аристократии – распри и междоусобия, из которых победителем, как водится, вышел хитрейший и беспринципнейший князь по имени Супостат Великий, приведший всех прочих к покорности и открывший тем самым в шахрайской истории эпоху Империи.
Назвавшись царями и сделав столицей свой город – великий в те годы Узур-Патор – правители этой династии жестко пресекли своеволие аристократов и обывателей, так что даже символами власти своей вместо скипетра и державы сделали железный кнут и пряник. Впрочем, даже самовластные асхатские цари опасались явно перечить подданным и открыто посягать на их интересы. Подданные, хотя по временам и устраивали восстания в ответ на непопулярные решения правительства, но отчасти же и мирились с самовластием царей, поскольку в эти самые годы Асхатское царство стало крупнейшей державой Белого Света, во что ныне невозможно поверить, ибо позже эта самая обширность стала причиной падения асхатского народа. Но в эпоху Империи слава асхатов, как повествуют ныне лишь шахрайские хроники, гремела от Забугорья до разделенной междоусобием Вамаяси. Степняки и прочие дикие народы платили асхатам дань и признавали их верховную власть, даже и некоторые из провинций, исстари принадлежавших вамаясьцам, в те годы отошли к Асхатскому царству, так что новая граница между асхатами и вамаясьцами теперь пролегала по острову Дружбы, за который соседи по временам вели кровопролитные бои. Идя встречь солнцу, асхаты заселили полуостров Чахотки и даже дошли до берега Моржовой Кости, которую и добывали в изобилии.
От династии Супостатов царская власть перешла к династии Прохиндеев. Упоённый обширностью и незыблемостью своей державы, Прохиндей IX Строитель, заложив позорную традицию последующих вождей асхатских, покрыл страну своими дворцами, загородными резиденциями и иными совершенно излишними сооружениями, тем совершенно опустошив казну государства. Для поправки пошатнувшейся системы государственных финансов его сын, Прохиндей Х Бессребренник, провёл денежную реформу, в результате которой во всей стране серебряные деньги заменили на медные. Эти медные, впрочем, обесценивались с такой скоростью, что асхаты по своему почину ввели в обиход доныне бытующие у них товарно-денежные единицы: шкалик, чекушку и стопку. Тогда-то, говорят, и стал у асхатов знаком совершения сделки магарыч, сделавшийся позже притчей у всех народов, и без него ни одна сделка не считалась действительной.
В эту ли эпоху или в позднейшую, но стали приходить в упадок асхатские законы, основой которых становился принцип 'основное право гуся – право быть поданным на стол'. Трудовой кодекс асхатов Кабала сделался известным всему Белому Свету, причём отнюдь не за совершенство своих норм. Впрочем, даже эти противные справедливости установления мало кто соблюдал, ибо чем дальше, тем более сами асхатские властители выказывали небрежение к закону.
От того не удивительно, что, не терпя безалаберности Прохиндеев, асхаты восстали против их власти, явив тем самым последний пример асхатского свободолюбия, ибо под властью последующих правителей народ сей окончательно утратил представление о свободе, а потом и о человеческом достоинстве. Так завершилась эпоха Империи и была открыта эпоха Великого исхода.
Великим исходом это время названо потому, что в течение более чем столетия асхатские семьи группами и по отдельности покидали гибнущее Асхатское государство. Некоторые асхаты стали уезжать ещё раньше, при последних Прохиндеях, но именно в годы Великого исхода бегство стало столь массовым, что ни одному из асхатских правителей не удалось остановить его, хотя иные и принимались за это со тщанием и жестокостью. В то время даже позаимствованный у варваров обряд похищения невесты женихи нередко использовали как предлог для бегства со всей семьей и близкими друзьями за границу.
Вообще эта эпоха асхатской истории отличалась редкостной жестокостью, неслыханной даже для отнюдь не мирных предшествующих лет. Открылась она двадцатилетним междоусобием, в ходе которого войска Прохиндея X и его сына Прохиндея XI, последнего государя асхатского, сражались с восставшим народом. Своим вождём восставшие избрали богатыря Бабая, который хотя и не умел писать, но показал себя отважным воином и достойным отцом многочисленного семейства. Под его-то началом повстанцы выиграли Бабаево побоище, ознаменовавшее их победу в междоусобной войне. И хотя победу эту асхаты до сих пор празднуют как главное торжество своей страны, но павших в Бабаевом побоище было столько, что в окрестных народах им до сих пор пугают детей.
Нужно ли говорить, что после двух таковых десятилетий страна была совершенно разорена. На чайных так часто вывешивали табличку 'чая нет', что со временем у асахтов их стали называть 'чайхана', а главным украшением асхатского стола стала еда. Многие области отделились от асхатов, другие же, совершенно обезлюдевшие за годы боёв, стали заселяться варварами, которые на словах всё ещё подчинялись асхатам, но на деле вели себя с ними скорее как победители с подвластными. Итак, дикари стали жить в Асхатском государстве на правах граждан, а граждане охотно смешивались с дикарями и не менее охотно перенимали худшие из дикарских обычаев.
Бабай не сумел сделать хоть что-то для восстановления страны, хотя и клялся в том страшною клятвою с присовокуплением древней асхатской магии. Однако он умер вскоре после вступления в права верховного правителя асхатов, и власть принял сын его Бабайка, который поклялся той же клятвою и, ни в мале не исполнив её, был превращен возмездием оной магии в кровожадного монстра. То же случалось и со всеми последующими асхатскими правителями, ни один из которых не преуспел в обустройстве своей распадающейся державы. Асхатам казалось, что новый вождь, правящий железной рукой, будет лучше предыдущего, а потому раз за разом они возводили на престол натуру всё более тираническую, которая под действием магии неисполненной клятвы неизменно превращалась в совершеннейшее чудовище.
От деспотического ли правления, от скудности ли быта или по какой-то другой причине, но в эти годы в асхатах низменные наклонности стали мало-помалу брать верх над благородными чертами. Ложь возобладала над прославленной асхатской верностью слову, на место трудолюбия пришла халтура ради быстрых денег, а асхатская семья, которая ранее порой служила примером, стала позорной притчей среди окрестных народов.
В эти-то годы предки шахраев стали во множестве переселяться в те провинции Вамаяси, которые некогда отошли к асхатам, но после вернулись к исконным своим владельцам. В течение более чем столетия они перемещались на территорию Вамаяси в качестве своего рода федератов, селясь вместе на пустынных землях и помогая друг другу обустраивая отдаленные от центра вамаяськие города и селения. При том будущие шахраи делали это не только в духе похвальной взаимопомощи и находчивости, но и со всяческим тщанием, не считая приютившие их вамаяськие провинции совершенно чуждой землей. Усердием в честных трудах на благо Вамаяси переселенцы заслужили сперва доверие, а затем и благоволение вамаясьских монархов, так что последние до сих пор считают шахраев дружественным народом.
Итак, часть переселенцев сохранила свою самобытность, культуру, память о великих предках и о роковой ошибке оных, часть же совершенно растворился в вамаяських племенах. Ведь кроме предков шахраев, переселявшихся в Вамаяси семьями и целыми кланами, из асхатских земель бежали и иные переселенцы. В отличие от будущих шахраев, они предпочитали селиться поодиночке, не общаться с бывшими соплеменниками и тем более не связывать себя с ними узами взаимопомощи, не учить детей обычаям предков и их истории. За несколько поколений эти переселенцы совершенно смешались с вамаясьцами и даже имени их не сохранилось.
Эпоха Возобновления была открыта для шахраев более двух столетий назад тем, что очередная затяжная война караканцев с улюмцами привела к совершенному запустению междуречья Рахата и Лукума, так что ни один из степных народов более не обитал в тех краях, и даже никакой власти над выжженными безлюдными селениями не было. Сие ужасное обстоятельство предки шахраев сочли благоприятным знаком и даром для своего народа, которому была преподнесена уникальная возможность обустроить собственное государство. Злоязыкие соседи поныне связывают место возникновения государства шахраев с возникновением на оном некогда легендарного Рынка – своеобразной буферной или нейтральной зоны, где кочевые народы сбывали и обменивали награбленное в походах добро. Будто бы кровопролитная борьба за место на оном Рынке между различными племенами степняков, не способными отличить своё награбленное от чужого, и привела к полному опустошению междуречья Рахата и Лукума. Однако суеверные шахраи и эти слухи объявили благоприятным для себя предзнаменованием, свидетельствующим о том, что шахрайская земля, которую её жители искренне считают центром Белого Света, издревле была предназначена для торговли и прибылей.
Кроме того, в географии междуречья они видели исполнение древнего асхатского пророчества о том, что лучшим из асхатов предстоит 'трудами и справедливостью обрести своё счастье в землях, напоенных сладостью'. Для исполнения этого-то пророчества шахраи стали переселяться в междуречье, дабы устроить в нём ирригацию и напоить свои пашни водами Рахата и Лукума. Большая часть шахраев переселилась в междуречье, меньшая же осталась в Вамаяси, помогая своим обустраивавшимся на новом соплеменникам всем необходимым и представляя их интересы перед лицом вамаясьского властителя лучше всякого посольства. Так и возникло Шахрайское государство, монарх которого позже получил от Сулейманского калифа титул эмира – то ли в знак признания суверенной шахрайской государственности, то ли в знак установления протектората над оной.
Шахраи быстро заселили всё междуречье, но нельзя сказать, что степняки спокойно отнеслись к возникновению новой державы на их южных границах. На десятом году шахрайской независимости караканцы форсировали Рахат и устремились вглубь шахрайских земель в надежде на скорую и лёгкую добычу. Однако набег был остановлен в кровопролитной битве в Домашней Степи, которую шахрайцы вспоминают со слезами, а степняки – с ужасом. Множество шахрайских воинов пало в тот день, но из караканцев домой не вернулся ни один, ибо остатки их войска были пленены шахраями и обращены в рабство. Множество караканских рабов до конца своих дней трудилось на пашнях и стройках молодого государства, ибо рабство в Шахристане было упразднено лишь много позже указом Шахрезада IV.
Этими несчастными были построены стены первых крепостей, линию которых шахраи организовали вдоль всей протяженности своих границ: об эти-то крепости, к слову сказать, и разбивались все последующие степные вторжения. Взятыми в плены степняками были прорыты и первые шахрайские каналы, позже густой сетью покрывшие Шахристан и сделавшие бывшие неудобья плодороднейшими землями. По мере умножения шахрайского народа строились всё новые укреплённые города, причём уже не только по границам, но и во внутренних землях Шахристана. Однако, постоянно опасаясь вторжений, шахраи каждый город свой окружали стенами и старались селиться под их защитой. Таким образом, каждый из городов становился особой общностью, объединенной идеей общей обороны и взаимопомощи; с течением же мирных лет в каждом из городов основой для объединения становилось то или иное ремесло, в котором горожане из поколения в поколенье старались добиться совершенства. Для всего Шахрайского государства таким ремеслом стала торговля, ибо местные купцы сочли расположение своего государства между прочими народами благоприятным. Для торговли было выгодно, чтобы Шахристан стал перекрестком дорог, соединяющих север с югом, а запад с востоком, которые дороги и стали строиться в изобилии на деньги местного купечества. Вообще шахраи, даже не будучи знакомы с творчеством прославленного афоризмами молчальника Забугорья, обнаружили в себе истинное чутьё к тому, что на самом деле выгодно, а что – не выгодно.
Учитывая всё это, неудивительно, что вскоре после смерти основателя шахрайской государственности Шахрезада Возобновителя его подданные стали тяготиться неограниченной шахской властью, ибо чем более шахраи богатели, тем более радели об ограждении богатства своего от чужих посягательств, даже если это посягательства со стороны собственных шахов. А потому уже Шахрезад II должен был дозволить гильдейское самоуправление и созвать Совет Мудрых. Его внук Шахрезад IV под нажимом купечества ввел независимое и гласное судопроизводство, а после уговоров аристократии учредил Совет Сильных. Наконец, после смерти властного Шахрезада VI Я Так Сказал горожане в день присяги стали требовать от нового шаха учреждения народного представительства и выборного правителя. Когда, подстрекаемые купечеством, к требованиям присоединились крестьяне и армия, Шахрезаду VII Преобразователю пришлось принять их требования и объявить об упразднении политической цензуры, о даровании городам самоуправления, о созыве первого Совета Простолюдинов и об учреждении должности эмира, для чего он уступил собственный титул выборным от народа. После этого присяга не только счастливо состоялась, но и стала торжественнейшей за всю историю Шахристана.
