Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
– Но вообще мы не приветствуем големовые бои, – словно извиняясь, поспешил добавить он. – Это низменные зрелища и бессмысленная порча големов.
– А какое использование големов не является низменным, по-вашему? – поинтересовался Рассобачинский.
– На тяжелых работах, конечно! Например, цепь виденных вами на Рахате паромов приводится в движение именно големами... Рабов в Шахристане со времен Шахрезада IV не держат, а големы справляются с некоторыми задачами даже ловчее слонов. Да к тому же нам претит использовать благородных животных, служащих символом нашей государственности, на некоторых малопочетных работах...
– Так вашего геральдического зверя вживую-то в Шахристане, небось, и не встретишь... – разочарованно протянул Никодим.
– Почему? Во-первых, несколько ударных слоновьих подразделений расквартировано по границам, и в них вы можете увидеть не один десяток крупнейших особей. Во-вторых, никто не закрывал нашего элефантария.
Элефантарий, сиречь слоновник, был учрежден в Ширин-Алтыне ещё Шахрезадом Возобновителем как придворный зверинец. Со временем он отошёл казне, а затем и вовсе был передан в собственность города, однако до сего дня содержится в превосходном состоянии. Сегодняшний ширин-алтынский элефантарий представляет собой обширный парк с возвышающимися над ним огороженными дорожками, с которых каждый может полюбоваться вальяжно бродящими меж дерев национальными символами[29].
От задних ворот элефантария начинается Слоновья улица – единственная из виденных мной в Шахристане улица без мостовой, покрытая лишь тщательно вытоптанной травкой. Как поведал Нибельмес-ага, на заре шахрайской государственности в определенные дни на эту улицу выпускали слонов, а горячие головы из числа обывателей от слонов упоённо убегали. Однако в первый же забег многие из шахраев получили физические и душевные травмы, потому что не поверили погонщикам, в один голос уверявшим, что на коротких дистанциях толстый и неповоротливый гигант джунглей способен развивать немалую скорость.
После этого шахи запретили своим подданным бегать наперегонки со слонами и, что не менее важно, тщательно распустили слух о том, что свободному человеку участвовать в таких бегах постыдно. Однако обыватели требовали зрелища, и после битвы в Домашней Степи решено было привлечь к забегам караканских рабов в надежде на то, что их звериная сноровка поможет им счастливо уклониться от близкой встречи с бегущим слоном. 'От слона и зверь бежит!' – радостно приветствовали шахраи новое зрелище.
Однако даже караканцам не удалось перегнать слона. Один из тогдашних эмиров, не желая так просто отказываться от заманчивой перспективы развлечения, предложил посадить рабов на коней. Успех эксперимента превзошел все ожидания: ни одного из трех десятков новоявленных всадников в Шахристане больше никто не видел. Эмиру-рационализатору пришлось заплатить в казну стоимость тридцати лошадей, угнанных подопытными караканцами за границу, а оставшиеся рабы были возращены на рудники. Решено было, что слоны ни за кем гоняться не будут, а будут бегать сами по себе.
Сами по себе, однако, слоны бегать не желали, а лишь неспешно ходили по названной в их честь улице и взирали свысока на шахрайцев. Шахрайцы же, не терпя этого, сами стали взирать на слонов свысока из окон второго и третьего, построенного против шахрайского обыкновения, этажа домов Слоновьей улицы. В наши дни прогулки слонов устраивают еженедельно, а счастливые владельцы недвижимости на этой улице оборудовали с комфортом третьи этажи и выгодно сдают их на время зрелища всем желающим.
Впрочем, не всегда шахрайскому обывателю для зрелища нужны слоны – порой им хватает и исторического повода. Не считая военных и гильдейских парадов в дни летнего и зимнего солнцестояния, в День Возобновления, в День Домашней Степи и в День Рождения шаха, каждая гильдия устраивает шествие в день своего основания. Любят шахраи и массовые реконструкции на тему славных страниц своей истории, будь то сражения или стройки, а также забавные сценки, намекающие на казусы из истории иных народов. Так, довелось мне видеть в Ширин-Алтыне празднование Дня рудокопа: в этот день рудокопы шествуют по улицам города, а затем садятся на одной из площадей и дружно выстукивают касками по мостовой знаменитый марш рудокопов. Заканчивается это торжественное действо тем, что их поливают водой из шлангов, после чего, умытые и очистившиеся, довольные рудокопы веселой толпой расходятся по домам. По непонятной мне причине День рудокопа совпадает в Шахристане с Днём водовоза, ибо и водовозы в этот день расходятся домой довольные и весёлые. При этом сказывают, что происхождение Дня рудокопа восходит к асхатской истории, причём у асхатов рудокопов разгоняли не только обильной в тех краях водой, но могли также, по излюбленному выражению асхатских тиранов, и 'дубинкой по башке отоварить'.
К излюбленным шахрайским зрелищам я бы отнёс и творчество свободных представителей искусств, которых иногда можно встретить на улицах шахрайских городов. Я уже упоминал про виденных нами шахрабадских музыкантов и художника из Ширин-Алтына. В главнейшем шахрайском городе мы видели мельком и поэта, декламировавшего для внимавших ему обывателей какую-то занимательную историю в стихах, из которой я услышал лишь следующий пассаж:
К союзу ямба и хорея
Из детства хладен, наш осёл
В объятьях снежного борея
Психоделически процвёл!
Невозможно, впрочем, было понять, имел ли автор в виду себя или кого-то из своих недоброжелателей.
В том же Ширин-Алтыне, возвращаясь в памятный день неофициальной аудиенции у шаха, в паре кварталов от Изюминки мы увидели причудливый белый дом. Был он угловат, совершенно лишен декоративных элементов экстерьера и в плане более всего напоминал букву 'Н', которая стала поперек себя шире. Над самой протяженной – поперечной – линией этой буквы возвышалась надстройка, наводящая на мысль о деформированном цилиндре, переднюю и заднюю стенку которого попытались свести вместе, ибо в плане она более всего должна была напоминать приплюснутый эллипс.
Потешной форме, как выяснилось, полностью соответствовало потешное содержание, ибо здание, по словам Нибельмеса, предназначалось для шутовских представлений.
– Вообще чрезмерное увлечение такими представлениями для шахрая считается неприличным, а профессия шута – и вовсе недопустимой! Ведь в такой профессии сложно бывает не вжиться в образ... Но из других стран почему-то приезжает немало желающих подвизаться на этом поприще. Мы даже стали делить шутов на категории: шут первой категории, шут второй категории и так далее. За каждое удачное выступление шута награждают бубенцом, который служит ему вместо знака отличия. Чем больше бубенцов, тем выше категория. Поскольку все шуты иностранцы, то они не имеют права создавать гильдии – но должен сказать, что взаимоотношения шутов внутри высших категорий чем-то напоминает зачатки гильдейской организации.
– А может зайдём, посмотрим? – по-детски загорелись глаза у графа Петра.
– Не советую.
– Потому что неприлично? – надулся Пётр Семёнович.
– Да нет, просто, судя по афише, сейчас будут выступать 'ведмедики'. О, нет, не подумайте, мы не используем для потехи благородных зверей, служащих национальным символом славного Лукоморья! Это асхатские шуты низших категорий пытаются своими манерами подражать грозному хозяину северных лесов... Но если уж вам интересно, то я бы советовал дождаться выступления Вондерландского карлика – хотя он и раньше появлялся в белом доме лишь по четвергам, а сейчас устраивает концерты и того реже. Но он здесь самый главный. Да и кто, если не он! Чего стоит одна его неподражаемая манера пороть любую чушь с самым серьёзным выражением лица, чем достигается особенно комичный эффект. Ради этого эффекта он, говорят, никогда не улыбается на публике, а лишь гримасничает, слегка растягивая губы. А смеётся Вондерландский карлик только противным крысиным смешком и только тогда, когда рассказывает о трагических событиях древней истории своего народа. Для шахрая, разумеется, такая низменная манера была бы совершенно недопустимой, но зато, глядя на этого шута, наша молодёжь привыкает относиться к чужедальним народам с должным... кхм... э-э-э... снисхождением, вот! Словом, не стоит это зрелище внимания, – стушевался шахрай. – Шахраи шутовскими представлениями не особенно увлекаются.
Впрочем, обилие иноземных шутов и превосходная осведомленность самого Нибельмеса об их репертуаре заставляла сомневаться в его словах.
Однако не только шуты приезжают в Шахристан из-за границы. Видели мы в Ширин-Алтыне и множество песенников, акробатов и скоморошников (которых шахраи отнюдь не смешивают с шутами, выделяя их в более высокую категорию престидижитаторов за утонченные шутки и хореографию). Один песенно-скомороший дом находился буквально в паре шагов от нашей гостиницы и представлял собой просторную сцену, возвышающуюся над трапезным залом; на стенах по всему периметру обширного зала были укреплены балконы, на которых в специальных креслах могли разместиться те, кто хотел только слушать, а не кушать; в самом зале вокруг сцены были установлены столики для тех, кто желал совместить зрелище с трапезой.
Надо сказать, что песенно-скоморошные дома Шахристана становятся местом славы для многих иностранных талантов. Так, именно здесь добился подлинного признания и вправду талантливый скоморошник Данилка Сердюк, который до того долго время пользовался некоторым успехом у той части лукоморской публики, которая обладает посредственным вкусом. На вершине своей лукоморской карьеры он преисполнился гордости в ущерб здравому смыслу и сложил потешные куплеты про боярина Никодима, которые до сих пор распевают простолюдины на улицах нашей столицы:
Боярин Никодим – дик и нелюдим!
Боярин Никодим – откат необходим!
Боярина ожидаемо обидела эта песенка, особенно же слова 'великолукоморский колобок' и несколько двусмысленная похвала: 'Боярин завывает как сирена, ведь корни в сотни раз длиннее хрена'. Впрочем, сей прославленный корнеплод имеет действительно развитую корневую систему, а потому подобное сравнение я бы счел скорее признанием за родом Труворовичей чести считаться одной из древнейших фамилий на Белом Свете... Как бы то ни было, стараниями боярина Никодима въезд в Лукоморье для Сердюка был заказан, после чего скоморошник вынужден был прибиться к каравану и даже, как сказывают, потешал погонщиков разными низкопробными пантомимами. Говорят, именно тогда он стал подкладывать под одежду тыквы и создал образ, которым прославился позже в Шахристане. С караваном Данилка прибыл в Сарынь-на-Кичке, и этот город стал отправной точкой его новой славы.
По настоянию графа Петра, мы наняли просторный экипаж и отправились в Восточный песенный зал, расположенный в восточной части Ширин-Алтына. Был он много просторнее и респектабельнее того, что находился подле нашей гостиницы. Сцена его была достаточно просторна для большого оркестра, а балконы для зрителей располагались в несколько ярусов.
Ни оформление зала, ни собравшаяся в нём публика, ни игра музыкантов не вызывали у меня ни малейшего нарекания. Лишь одна особенность не давала мне покоя: на каждом столе и в каждой из расположенных на балконах лож находилось по кальяну, и всеми этими кальянами пришедшие активнейшим образом пользовались. Я не в силах отыскать в своём скромном, лишённом экспрессивных выражений лексиконе слов достаточных, чтобы описать висевший над залом дым и моё возмущение по этому поводу! Не раз приходилось мне слышать замечания о том, что библиотечная пыль якобы мешает дыханию – но, уверяю, даже самое пропылённое книгохранилище источает прекраснейший аромат по сравнению со смрадной атмосферой кальянной, которую не способны скрасить никакие фруктовые добавки к курительным смесям.
Признаюсь, я плохо помню начало выступления, и уже в первом перерыве был вынужден просить моих высокородных спутников дозволить мне вернуться в посольство. Несмотря на мои протесты, и граф Пётр, и боярин Никодим вызвались сопроводить меня – хотя первый с видимым разочарованием, а второй со столь же очевидным облегчением – но сошлись на том, что в посольство я отправлюсь под присмотром уважаемого Нибельмеса, а оба лукоморца останутся наслаждаться музыкой.
Хотя на свежем воздухе мне стало несколько легче, но как только носильщики доставили нас на лукоморскую территорию посольского квартала, я ощутил новый приступ дурноты. Не могу сказать, сколько времени отняла у меня слабость и как долго я лежал в полубессознательном состоянии на мягкой постели, сами перины которой казались мне жаркими и удушающими. Помню лишь, что какие-то люди посещали мою комнату и о чём-то озабоченно совещались, но смысл их слов ускользал от меня...
Очнулся я уже затемно и внезапно: кто-то поднёс к моим губам и заставил выпить склянку чего-то чрезвычайно тонизирующего. Впечатление от снадобья в первый момент было такое, словно бы кто-то с факелом в руках полз по моему пищеводу. Но вскоре всё встало на свои места, сознание моё прояснилось, и я с неописуемым удивлением обнаружил, что приведшим меня в чувство человеком была шантоньская певица, с которой мы встречались по приезду в Ширин-Алтын! Граф Рассобачинский, видя, что я одновременно пришёл в себя и в изумление, принялся что-то объяснять, однако чрезвычайно путанно и смущённо, так что из всех слов его я смог уразуметь лишь то, что дитя Шантони отныне входит в состав нашего посольства, от чего удивление моё лишь усилилось. Боярин Никодим, в скором времени заглянувший в комнату, ограничился лишь тем, что удостоверился в моём здравии, фыркнул 'Экая графская причуда!' по адресу Ля Ляфы и удалился в собственную опочивальню. Нибельмеса в здании нашего посольства не оказалось, а потому обратиться за дельными разъяснениями мне было не к кому.
Оставалось только спать.
Ч а с т ь 14 Нежданные ссоры
Надо сказать, Нибельмес-ага на следующий день отнёсся совершенно равнодушно к неожиданному пополнению в нашем маленьком отряде, не выказав, в отличие от боярина Никодима, ни удивления, ни иронии. Я затруднялся сказать, послужило ли тому причиной отменное воспитание шахрая, нешахрайское происхожение Ля Ляфы, делавшее её в глазах Нибельмеса недостойной особого внимания, или какое иное обстоятельство. Как бы то ни было, после дня сборов мы отправились в путь впятером.
– По какой дороге поедем? – спросил перед отправлением граф.
– Кратчайший путь в столицу каганата лежит через эту степь, – склонился над картой Нибельмес и указал на какое-то место сразу за шахрайской границей. – Но с некоторых пор там, говорят, появился снежный барс, говорящий человеческим голосом, а с ним две гориллы навроде телохранителей. Наши купцы теперь ту дорогу не любят. Так что лучше отправиться из вот этой порубежной крепости – кстати, как видите, в линии укреплений, выстроенной по берегу Рахата, она соседствует с известной вам Сарынью.
– Так получится дольше.
– Дольше, но быстрее, – возразил Нибельмес-ага. – Меньше шансов на неприятности в пути по улюмским землям.
Итак, из Ширин-Алтына мы выехали почти строго на север, дабы после пересечения границы свернуть на северо-восток, на дорогу к столице Улюмского каганата, который и должен был стать финальным пунктом нашей столь счастливо складывающейся миссии. Не знаю, как мои путники, а я лично уже тогда мечтал о скорейшем возвращении домой и с нетерпением ждал того часа, когда мы отправимся, наконец, на запад.
Шахрайские города, которые мы проезжали по пути из Ширин Алтына, были по-своему примечательны, но совершенно не оставляли следа ни в моей памяти, ни в той книжице, в которой я отмечал перепитии нашего путешествия. Признаюсь, в те дни меня более заботили перепитии судеб героев нового романа Лючинды Карамелли... Однажды, впрочем, я обратил внимание на то, что среди встречающихся нам обывателей всё чаще попадаются улюмцы – и впервые я заметил, до чего же они не похожи на шахраев не только внешностью, но и манерами своими!
– Страхолюдных же вы себе союзников нашли, – промолвил и граф Рассобачинский, который, видимо, уже давно наблюдал за улюмцами. – Не в обиду, конечно, тебе будь сказано, Нибельмес-ага...
– А я не обижаюсь, – весело отозвался Нибельмес. – Мы же на этих степняков совсем не похожи.
– Не похожи. Но Песчаный блок свой вы устроили именно с ними!
– С ними, – задумался Нибельмес-ага и как-то посерьёзнел. – А вы знаете, как Шахристан вступил в Песчаный блок? Караканцы долго уговаривали наших шахов, но они всё отнекивались под разными благовидными предлогами. Даже когда Уч-Арамский калиф решился на ставшую роковой для него военную авантюру, шахрайцы самостоятельно отбивались от его войск и без посторонней помощи перешли в триумфальное контрнаступление, завершившееся покорением Уч-Арама...
Шахрай торжественно промолчал, очевидно вспоминая школьный курс истории, а потом, невесело усмехнувшись, продолжил:
– В те времена наши предки пытались дружить с асхатами. Говорят, как-то раз асхатам шах даже подарил слона. Асхаты потом очень благодарили и просили прислать еще одного, так как предыдущего они уже съели... Асхатская держава манила нас воспоминаниями о далёких предках, казалась загадочно-наивной, удалённой от степных треволнений и интриг. Но страна, безразличная к собственному народу, не может долго оставаться в безопасности: однажды улюмцы собрали огромную армию и пошли набегом на остатки Асхатского государства. Тогда в Шахристане разгорались горячие споры: 'асхатисты' требовали остановить улюмскую агрессию против братьев-асхатов пусть даже ценой объявления войны Улюму, а 'степнякисты', которые были в меньшинстве, предлагали, напротив, поддержать Улюм и разделить с ним победу.
– И чьё мнение возобладало? – против воли, я был заинтригован рассказом Нибельмеса.
– Сперва стороны сошлись на причудливом компромиссе – в улюмскую армию в качестве союзников были направлены военные специалисты шахраев. Наши офицеры-консультанты ценятся соседями со времен приснопамятного узамбарского нашествия на Сулейманию, случившегося лет за двадцать с чем-то до описываемых событий: тогда шахраи помогли организовать сопротивление и сохранить сулейманскую государственность. Разумеется, обладая такой эффектной рекомендацией, наши офицеры были с радостью приняты местными командирами и очень скоро прибрали к рукам управление в покорённых асхатских городах и сёлах. Шахраи где лестью, а где угрозами выторговывали у улюмцев жизнь каждого пленного асхата, не давали им умереть с голоду, лечили раненых – а асхаты за это называли наших предков предателями! Для асхатов герой тот, кто сидит в неприступной крепости и с самой высокой башни покрикивает на солдат: 'Вперёд! В атаку! Ни шагу назад! А я здесь посижу, посмотрю как вы умираете...'. А тот, кто спасает их никчёмные жизни – предатель! Но наши офицеры продолжали свою работу. До тех пор, пока асхаты не решились на ночной рейд в каком-то городке, название которого давно забыто.
– Ночные вылазки в лагерь противника – обычное дело на войне.
– Там был лагерь пленных. Хотя, наверное, асхаты считали это подвигом: перебить немногочисленную улюмскую стражу и заодно половину своих же пленнённых соотечественников. Шахраев же, помогавших пленным выжить, пред казнью ещё и пытали – не буду вам рассказывать подробности этих жутких издевательств, хотя я на всю жизнь запомнил каждое слово из рассказов отца. Он прибыл туда совсем молодым офицером в составе нашей разведки, сразу же после асхатского рейда – а к концу дня стал наполовину седым от увиденного в шахрайском корпусе...
Шахрай снова замолчал, потом поморщился от воспоминаний и, наконец, продолжил:
– Вот тогда в атаку пошла наша тяжелая кавалерия и атанаты. В том краю шахраи уничтожили самую память об асхатах, истребляя всех до единого. Их не спасли даже неприступные крепости – наши... кхм... специалисты способны рано или поздно отворить ворота любых крепостей. Надо сказать, что после того карательного похода для подобных операций шахраи предпочитают использовать наёмников.
– Чтобы впредь самим не рисковать?
– Нет, чтобы впредь самим не становиться мясниками. Как бы то ни было, война, и без того неудачная для Асхатского государства, была завершена за несколько месяцев полным разгромом наших врагов. Улюмцы получили огромную дань, а мы не потребовали от асхатов ничего, кроме виры родственникам погибших офицеров – впрочем, тоже немалой – и голов асхатских генералов. Асхатский правитель, надо сказать, согласился на второе условие куда легче, чем на первое. Но шахраи, дабы не осквернять священную землю Родины этим ужасным трофеем, выбросили их на засеянном солью пепелище, оставленном на месте той злосчастной деревни, в которой располагался лагерь асхатских пленных... Ну а после наши эмиры дозволили вступить в Песчаный блок Уч-Араму, понаблюдали за тем, насколько обременительно это участие, тщательно изучили и обсудили возможности управления этим степным союзом и, наконец, приняли очередное предложение степняков. Караканский хан, говорят, был так рад, что устроил по этому поводу двухнедельный запой – кстати, к концу второй недели его и зарезал первый советник, но это уже совсем другая история...
Не знаю, произвела ли эта история впечатление на моих спутников, но в моей памяти она оставила тягостный след. В следующие дни я предпочитал не вступать в разговоры с шахраем и вообще всецело окунуться в мир литературного творчества. Не могу точно сказать, сколько дней провёл я за этим занятием, уютно устроившись в углу никодимовой повозки – на идеальных шахрайских дорогах, где автору не досаждает ни тряска, ни пыль, время летит незаметно – но, наконец, мы прибыли в порубежный город с каким-то незапоминающимся названием, построенный на месте впадения речки Шушеры в великий Рахат. То ли Втустеп... то ли Невтустеп... Не буду врать. Через пару дней, отведённых на отдых, нам предстояло покинуть земли Шахристана и, совершив не обещающую быть обременительной поездку по Улюму, отправиться домой.
Под своды аскетичной, но от того не менее чистой, просторной и уютной гостиницы мы вступили уже за полночь, а потому первая половина следующего дня была отдана сну, во вторую же, когда зной сменился чем-то похожим на прохладу, мы по общему согласию вышли на осмотр порубежного городка. Среди прочих зданий, виденных нами во всех архитектурных исполнениях и в других шахрайских городах, нас более всего привлёк небольшой, но от того не менее неприступный замок, построенный на одной из улиц неподалёку от городских стен. Был он мрачен и грозен, а наполненный водой ров его отражал серые стены, по самым вершинам которых прохаживались едва заметные с земли часовые. Что-то весьма недружелюбное, может быть даже прямо ненавистное человеческой природе было в его облике.
– Это – городская тюрьма? – догадался Никодим. – Только почему такая маленькая?
– Тюрем у шахраев нет. Почти, – покачал головой шахрай.
– И как же вы наказываете преступников, дабы они окончательно не распустились? – моментально позабыл о суровом замке Никодим. – Если у вас нет тюрем, если у вас никого не казнят, то чего же бояться злодею? Небось, у вас и про кнут не слыхивали?
– Кнут?! Вы ещё скажите 'дыба'... Разве можно подвергать телесным наказаниям свободного шахрая! Некоторые... народы... полагают, что только устрашающие наказания могут сдержать беззаконие, а потому сжигают и четвертуют своих преступников, а пытают даже тех, чья вина ещё не доказана.
– Не бывает абсолютно невиноватых людей, – убежденно изрек боярин Никодим. – Поэтому перед наказанием надо просто выяснить, в чем именно человек виноват. Ну а если не сознается, значит, вина его настолько велика и постыдна, что и вымолвить невозможно перед людьми, и тем более надо драть подлеца, как сидорову козу!
Лишившись дара речи от такой философии, наш проводник несколько секунд только разевал рот и качал головой.
– Но до этого вы, шахраи, еще не доросли, – снисходительно хмыкнул Труворович.
– И надеюсь, не дорастем никогда! – наконец, смог проговорить Нибельмес. – Ничего, кроме развращения нравов, это не даёт, потому что устрашающие наказания служат потехой жестокой толпе, но никого не устрашают! Ведь любой злодей, даже самый лютый, в душе надеется избежать кары! Если что и устрашает, так это неотвратимость наказания.
– Неотвратимость наказания действеннее его суровости! – догадался я.
– Именно, Дионисий-ага! И если каждый преступник знает, что избежать наказания практически невозможно, то он десять раз подумает перед каждым своим беззаконным поступком. Ведь цель наказания – не устрашение, а профилактика преступлений.
– Профилактика? – на лице боярина отразились мучительные мыслительные процессы. – Это... есть много фруктов... умываться холодной водой... и ложиться вовремя спать? Сразу, как поел? Чтобы потом, когда перед сном захочется есть, не наедаться на ночь? Думаешь, разбойники и воры от этого подобреют и пойдут работать?
– Профилактика, – улыбнулся шахрай, – это значит сделать так, чтобы от преступного намерения отказывались ещё прежде того, как успеют набедокурить. Ну а уж если набедокурили раз – то чтобы не творили этого впредь! И вот в этой задаче тюрьма не помощница, а помеха. В тюрьме преступник начинающий становится преступником закоренелым. Кроме того, такого преступника надо содержать на казенный счет, а потому тюрьма – это просто...
– ...Невыгодно, – привычно хмыкнул граф.
– И как же тогда наказывать злодеев, если не тюрьмой?! – не унимался боярин.
– Это зависит от личности самого преступника. Свободному шахраю для наказания как правило достаточно общественного порицания и штрафа. Для тяжелых случаев приходится применять общественные работы – труд дворника или садовника в наших городах никогда не лишний и ни для кого не бесчестящий. Но для гостей эмирата, приехавших из диких стран, такое наказание было бы просто смешным, ведь они привыкли судиться по своим жестоким законам, и только жестоких законов они боятся! Потому наши правоведы тщательно изучают варварское законодательство, дабы для преступников, не имеющих чести полноценного шахрайского гражданства, избирать наказание сообразно их отеческим обычаям. Таких, перед тем как оштрафовать и выслать навсегда за границу, зачастую действительно приходится подвергать телесным наказаниям, отправлять на тяжёлые работы, а порой и продавать в рабство либо отсылать в уч-арамские зинданы.
– Но штрафуете вы, я смотрю, всех? – заинтересовался граф Рассобачинкский. – Это – выгодно?
– А как же! Треть штрафа идёт в казну, а остальное – потерпевшему. Ведь кроме профилактики правонарушений целью наказания является компенсация пострадавшему причиненного ущерба. Чем хуже злодеяние – тем больше ущерб. Чем больше ущерб – тем больше штраф. Моральный ущерб, опять же...
– Честь шахрая дорого стоит, – вспомнил я.
– Честь шахрая дорого стоит, – подтвердил наш проводник. – А попытка причинить шахраю страдания стоит ещё дороже.
– Ну а если тать беден до такой степени, что не в состоянии заплатить положенный штраф? Или ты скажешь, у вас в Шахристане бедных уже нет?
– Есть, увы, – вздохнул шахрай искреннее, чем когда бы то ни было. – Если бедняк нарушил закон, то с него штраф взыскивается не сразу, а в рассрочку: он будет отдавать треть своего заработка пострадавшему, пока не уплатит всего. Некоторые годами отрабатывают свою провинность – и, поверьте мне, ни у них, ни у окружающих не возникает желания повторить что-то подобное... Кстати, а здание, которое вы приняли за тюрьму – это, скорее всего, городское казнохранилище! Обычно для них роют глубокие подземелья, но в этом городе почему-то решили выстроить замок...
– Для тюрьмы он слишком мал, а вот для казнохранилища – слишком велик! – покачал головой граф. – Откуда в этом городке столько денег?
– Шахраи достаточно богаты для того, чтобы собранных с нас податей хватало с избытком для любого казнохранилища. Тем более что большая часть собранных денег остаётся именно в городах и так или иначе идёт на городские нужды. От того, кстати, казнохранилища нам нужнее, чем тюрьмы, – многозначительно закончил Нибельмес-ага.
– Ты сказал, что тюрем нет почти, – испытующе уставился на шахрая Рассобачинский.
– Ну... действительно, в Шахристане пришлось сохранить одно такое заведение. Это пользующаяся дурной славой у нас тюрьма Амба – неприступный замок на острове посреди солёного озера. Она оставлена для тех исключительных случаев, когда совершается убийство или иное бесчеловечное преступление, а также для наказания закоренелых казнокрадов.
– Вы караете казнокрадов так же сурово, как и убийц? – ужаснулся граф.
– Закоренелых казнокрадов. Ведь если не чураться казнокрадства как мерзости и не бороться с ним как с тяжким преступлением, то скоро и убийства перестанут быть удивительными. Не могу понять, какая между ними связь, но как-то так всегда получается. Проверено. Кстати, а как с этим у вас в Лукоморье?
– Крадут, – просто ответил Никодим и густо покраснел.
– Крадут? – переспросил Нибельмес, задумчиво оглядывая нас. – Крадут – это полбеды. Беда – это если не красть не могут.
– В смысле?
– Просто есть государства, пораженные воровством. А есть государства, на воровстве основанные. Вот вторым точно каюк! – в несвойственной для себя манере подытожил шахрай, а я всю оставшуюся прогулку обдумывал его слова.
Во второй день нашего отдыха на границе Шахристана мы были лишены общества Нибельмеса, который отлучился куда-то по неотложным делам. Удивительно, но у сего деятельного шахрая дела поразительным для меня образом находились едва ли не в каждом городе! После обеда боярин Никодим по отеческой традиции решил на часок опочить.
Мы с графом сидели на мягком диване в небольшой гостиной, прилегавшей к нашим роскошным комнатам, перед растопленным не ради тепла, но ради уюта камином, и даже персонал сего почтенного заведения не беспокоил нас, когда неожиданно спустилась Ля Ляфа.
– Наконец-то рядом с вами нет ни посла, ни боярина! – без обиняков начала она, нервно шагнув к нам. В этот момент певица была решительна и прекрасна, именно такими представлял я стеллийских героинь романов Лючинды Кармелли, собирающихся нырнуть в морскую пучину жемчужины ради или любви. – Вы так великодушно разрешили мне поехать с вами, что я чувствую себя обязанной и не хотела бы более злоупотреблять вашей добротой. Короче говоря, Дионисий... ваша светлость... я хочу, чтобы стала известной вся правда. А потом уж решайте, останусь ли я с вами или мне придётся вернуться.
