Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
В годы, которые стали для шахраев эпохой Возобновления, асхаты, почти совершенно растратив наследие предков и даже забыв их имена, стали убеждать весь Белый Свет в существовании особой, только асхатам доступной духовности. Залогом и сущностью оной асхаты полагали рабское поклонение любой власти, даже самой отвратительной. При этом чем больше они говорили об этой мнимой 'духовности', тем более поражали они соседние народы своей вполне реальной жестокостью – причём жестокость свою они проявляли не по отношению к другим народам, что для Белого Света не редкость, а по отношению друг ко другу, усердствуя в том, чтобы обмануть соотечественника и поживиться его имуществом, не гнушаясь для этого никаким насилием. Говорят, что даже недоброй памяти царь Костей, не найдя сперва среди своих подданных подобных мерзавцев, некоторое время именно асхатских наёмников назначал командирами ужасной гвардии своей. От асхатов-то якобы и пошёл укоренившейся в этой гвардии обычай именовать командиров не человеческими именами, а разбойничьими кличками, ибо сами асхаты в эти годы стали использовать оные клички вместо имён, да и в обиходе своём предпочитали разбойничий жаргон, так что вскоре совершенно забыли отечественное наречье своё. Разбойничьи правила заняли у асхатов место закона, а разбойничья трусоватая доблесть – место подлинной доблести. Не удивительно потому, что асхаты год от года становились народом всё более малочисленным, ибо частью истребили друг друга, частью вымерли от скудности, частью смешались с варварами, а к тому же и в Великом переселении потеряли немалое число способнейших соотечественников своих. Поныне земли Асхатского государства год от года сокращаются, да и государством оно называется скорее по традиции, ибо территории эти не связаны между собою ни дорогами, ни законам, ни торговлей, ни каким бы то ни было иным действенным образом.
Для шахраев же новейшая история эпохи Возобновления открывается вступлением в Песчаный блок. Это решение было принято шахрайским Государственным советом вскоре после нападения на Шахристан Уч-Арамского калифа, который возжелал быстрой и лёгкой победой упрочить свои претензии на равенство с калифом Сулеймании. Шахраи же, за считанные недели удесятерив численность немногочисленной в мирные годы армии своей, не только уничтожили уч-арамское войско в Гиблом болоте, но и разрушили самый Уч-Арама и установили сюзеренитет над несчастным калифатом. Впрочем, сами шахраи избегали именовать уч-арамцев вассалами, а называли их союзниками и год от года всё более проникались осознанием выгод от управления окрестными народами. Шахраи дозволили Уч-Араму вступить в союз с караканцами и улюмцами, ибо Шахристан имел влияние на оба степных народа через собственное могущественное купечество. Убедившись на опыте уч-арамцев, что союз этот необременителен для хитрого народа и, более того, вполне управляем, шахраи и сами вступили в Песчаный блок, тем самым возглавив его. Ведь шахраи, много превосходя новых союзников уровнем развития, имели потребность в военной силе оных для защиты своего благосостояния; равно и дикие союзники шахраев, получая токмо из эмирата многое потребное к жизни своей, жаждали беспошлинной торговли с ним и готовы были обеспечивать безопасность путей, по которым к ним поступают превосходные шахрайские товары. Кроме того, вступлением в Песчаный блок эмиратцы избавили себя от докучливых попыток степняков устроить очередной набег, ведь ни караканцы, ни улюмцы отнюдь не вразумлялись неудачами предыдущих набегов.
Атака шахрайской тяжелой кавалерии. Реконструкция, сделанная на основании впечатления от виденных со стен Сарыни учений.
От этого торговля шахрайская получила ещё большие выгоды, а ремесленники и крестьяне – новые рынки сбыта для производимой ими продукции. Степняки, не склонные к ремеслам и хлебопашеству, и вправду нуждаются в большей части этих товаров, а потому нельзя сказать, что подчинение шахраям делает союзные с ними народы совершенно несчастными. Менее всего несчастными можно назвать сабрумаев, к которым с недавних пор шахраи относятся с трогательным, хотя и несколько надменным покровительством, которое мог бы оказывать успешный брат непутёвому. Не чуждаются шахраи и сабрумайской учености, в целом из всех народов Белого Света именно к сабрумайцам испытывая наибольшее расположение; некоторые утверждают, что именно настоятельное требование Шахрайского эмирата удерживает караканцев от опустошительных набегов на разделенные ныне междоусобием сабрумайские земли. Это кажется правдоподобным, особенно сейчас, когда с гибелью царя Костея шахраи были избавлены от конкуренции в деле влияния на степняков и власть свою над оными сделали безграничной. Не довольствуясь этим, шахраи стремятся к власти и над бхайпурскми княжествами, из которых в изобилии получают сырьё для собственного производства, для чего к сегодняшнему дню распространили своё влияние до самих бахйпурских Золотых гор.
До Ширин-Алтына мы ехали с графом вдвоём. 'Боярин с шахраем догонят нас в городе' – коротко пояснил он и после этого всю дорогу молчал, лишь по временам пускал своего коня в галоп вперед по дороге, а то и по полям, но потом возвращался обратно. Это было очень любезно с его стороны, ведь ни я, ни предназначенный для моего передвижения пони галопировать были не способны.
Добравшись до окраин главного шахрайского города, мы немедленно заселились в той гостинице, о которой граф условился с Нибельмесом. Ни шахрая, ни боярина там, конечно, ещё не было, а потому после краткого отдыха граф сразу направился в чайхану, расположившуюся прямо напротив входа в гостиницу, и велел мне следовать за ним.
В чайхане, представлявшей собой относительно небольшую залу в сулейманском стиле с расставленными вокруг невысокого помоста столиками, Пётр Семёнович не глядя занял первое попавшееся место и в довольно резких выражениях велел подоспевшему по его знаку половому подать лёгкий ужин с большим количеством вина. Приказание Его светлости было незамедлительно выполнено, причём для вина, к немалому моему смущению, подали два кубка, и граф, не притронувшись к еде, быстро наполнил их чем-то креплёным и вамаясьским. Незаметно для моего сотрапезника я постарался приложить усилия к тому, чтобы превратить сию восточную сливянку если не в милый моему сердцу чай, то хотя бы в сносный моему организму компот – и вовремя, ибо граф, опорожнив свой кубок, немедленно снова наполнил наши сосуды вином.
Против моего ожидания, Рассобачинский по мере уничтожения вина не веселел, а всё более мрачнел, напиваясь методично и молча. Наконец, после очередного кубка, плотину его невозмутимости прорвало, и он сперва скупо, а потом всё более словоохотливо и витиевато стал описывать мне причину своих терзаний.
Причина сия, к моему немалому изумлению, обнаружилась в прекрасном и роковом лице недавней нашей знакомой, эмира Шахристана. Она отнюдь не уклонялась от встреч с графом и не только не пресекала, но и всячески поощряла его внимание. Оказывается, за время моих скромных изысканий в библиотеке лукоморско-шахрайские отношения усилиями сих двоих продвинулись далеко вперёд и могли бы даже стать примером гармонии, если бы при каждой из частых встреч граф не пытался говорить всё более о поэзии и романтике, а Пахлава-апа – о торговле и договорах.
– А я ей цветы дарил. Стихи вот, в пень их заверни, писать сдуру стал... – не прекращал сокрушаться граф. – Хотя какие это стихи? Так, баловство одно, перевод бумаги.
К моему деликатному предложению оценить качество стихов граф отнёсся на удивление равнодушно: несколько мгновений подумал, пожал плечами и протянул мне запечатанный конверт. В ответ на мой вопросительный взгляд он сам молча сломал печать и жестом дозволил мне прочитать то, что под печатью скрывалось.
Ах, как жаль, что любезное разрешение Его сиятельства поведать без утайки историю нашего путешествия не распространялось на разглашение этих виршей. Поистине, они могли бы украсить любой поэтический сборник! Конечно, над рифмами и строем предложений имело смысл несколько поработать, но эти недочёты с лихвой компенсировались экспрессией и яркостью образов, наипаче же той страстью, которая была вложена не только в слова, но и в самый дух стихов – и страсти этой невозможно было не почувствовать даже самому грубому сердцу! Не думаю, что даже сиятельный повелитель Сулеймании в приливе вдохновения смог бы подобрать для какой бы то ни было из своих наложниц такие слова, которые нашёл граф для своей возлюбленной.
Обо всём этом я не преминул сказать и Петру Семёновичу, присовокупив по случаю, что отнюдь не ожидал обнаружить в графе таких талантов – но тот лишь вяло махнул рукой, а после закончил своё невесёлое повествование как бы мимолётным замечанием о том, что в конце концов выяснилось то, чего невозможно было утаить: Пахлава-апа не только была замужем, но и испытывала к своему молодому супругу самые тёплые и искренние чувства!
Я не рискнул спросить, каким образом Пётр Семёнович узнал об этом обстоятельстве, но именно это известие, без сомнения, ускорило его отъезд из Шахрабада и склонность к потреблению весьма посредственных хмельных напитков в Ширин-Алтыне.
Пока граф, так и не притронувшись к еде, требовал всё новых и новых порций сливянки, с чайханой произошли некоторые изменения: светильники на стенах были потушены, те же, что стояли без огня вокруг помоста, наоборот, были зажжены, на помост, оказавшийся сценой, взошли несколько музыкантов со струнными инструментами в руках, и мы стали свидетелями замечательной шахрайской застольной традиции – вечера песни. Вслед за музыкантами на сцену поднялась миниатюрная певица в эффектной мини-парандже, бывшей не столько продолжением окружавшего нас сулейманского антуража, сколько пародией на него. Впрочем, одеяние солистки, представленной хозяином чайханы как Ля Ляфа, нельзя было назвать ни вызывающим, ни фривольным: оно удивительно гармонично подходило её ладной и весьма женственной фигурке, лишь усиливая то обаяние, которое излучал её живой и умный взгляд.
Ля Ляфа-апа
Впрочем, испытывая тягостное впечатление от рассказанной графом истории, я не склонен был рассматривать певицу в тот вечер, а составил своё мнение о ней позже, её выступление в чайхане оказалось для всех нас встречей первой, но не последней. И выступление это, надо сказать, вызвало живой интерес у разномастной публики, собравшейся на вечер. Ля Ляфа не забывала каждого из слушателей одаривать улыбкой, особенно очаровательной от видимой скромности, однако к концу вечера даже я стал замечать, что видный наш граф получал от певицы едва ли не столько же внимания, сколько все остальные вместе взятые. Пётр Семёнович заметил это явно куда раньше меня, и не отрывал взгляд от шахрайской солистки, судя по слышанному мной из разговоров за соседними столиками, шантоньского, которая, в свою очередь, уже которую песню исполняла словно для него одного.
Когда после выступления предприимчивый хозяин стал обходить гостей, предлагая букеты (за три цены, как я не преминул заметить про себя) для желающих сделать комплимент певице, то граф, не торгуясь, скупил все цветы и велел довольному хозяину нести их за кулисы, куда, предварительно уничтожив остатки вина на нашем столе, Пётр Семёнович направился и сам. Вернулся он всего через несколько минут, но я сперва не узнал в нём ни давешнего депрессивного посла, ни предприимчивого лукоморского аристократа народных кровей – ибо был граф весел и словоохотлив, а во взгляде его мечтательность вытеснила все иные осмысленные эмоции. Признаюсь, я не решился напоминать ему о его же рассказе часовой давности, ибо на ещё один вечер превращения сливянки в компот ни моих магических сил, ни вместительности моего организма могло бы не хватить...
Ч а с т ь 10 Ширин-Алтын
Город Ширин-Алтын, почитаемый древнейшим и главенствующим среди всех шахрайских городов, много превосходит обширностью столицу и размерами своими сопоставим с Лукоморском. До строительства Шахрабада именно Ширин-Алтын был резиденцией шаха и столицей эмирата, да и сегодня отнюдь не утратил величия своего. Это единственный из виденных мной шахрайских городов, который имеет не только внешние стены, но и внутреннюю цитадель, оборудованную на случай военных действий катакомбами для проживания всех горожан, казармами для военных, складами, лазаретами, источниками воды, арсеналами и всем необходимым при вражеской осаде. В этой цитадели шахраи воплотили унаследованные от асхатов навыки строительства грандиозных укреплений, однако крайне маловероятной представляется боевое использование этой циклопической крепости: чтобы подступить к её стенам, врагу придётся преодолеть степи или пустыни, после этого с боями форcировать шахрайские границы, с боями же добраться до Ширин-Алтына и штурмовать его внешние стены; если кто-то и способен будет проделать всё это, то к концу похода жалкие остатки его армии будут осыпаемы со стен внутренней Ширин-Алтынской цитадели не только камнями и стрелами, но и справедливыми насмешками.
Старый аристократический особняк в Ширин-Алтыне
Улицы Ширин-Алтына широки и почти не уступают чистотой шахрабадским, однако проложены не с той геометрической безупречностью, которую мы наблюдали в новой столице, ибо величайший город эмирата строился не по генеральному плану, а разрастался постепенно. Именно здесь можно увидеть старейшие в эмирате здания, в том числе и трёхэтажные особняки аристократии, возведённые ещё до принятия закона об уравнении этажей, которым каждой шахрайской семье предписано было иметь жилище высотностью не более двух этажей. Здесь же замечу, что в старой столице, выстроенной как и прочие города в стиле эклектики, чаще чем где бы то ни было в Шахристане можно увидеть здания вамаясьского стиля, который особенно популярен среди местных аристократов – таковые, строя свои дома в форме пагод, словно бы намекают, что ещё до переселения в Шахристан их предки не испытывали в вамаяськой земле нужды, но переселились с прочими единственно из любви к свободе.
Здесь же, когда после прибытия Никодима и Нибельмеса мы отправились на прогулку по городу, мне впервые довелось увидеть и жилища беднейших шахраев – дома в четыре и даже в пять этажей, где на каждую семью приходится, против шахрайского обыкновения, по одному единственному этажу. На этом этаже умещаются комнатки всех домочадцев, их гостиная, столовая и библиотека; слуг беднейшие шахраи, разумеется, не держат, а потому ещё один этаж им и ни к чему. Таковые многоэтажные дома стоят по окраинам и имеют по дюжине и более корпусов, так что в одном огромном здании, располагающемся на участке не более десятины, живут порою несколько сотен семей.
Ширин-Алтын – средоточие торговли Шахристана и всего Песчаного блока. За пределами внешних ширин-алтынских стен, словно ещё один город, располагается главная ярмарка эмирата. Ярмарка размерами своими и вправду походит на небольшой шахрайский город, а планировка её лишь усиливает это сходство. Подобно Шахрабаду, ярмарка имеет восемь ворот, между которыми по периметру торговых рядов, словно стены, тянутся многочисленные склады. Над складами, точно башни, возвышаются многоэтажные постоялые дворы для обывателей и гостиницы для богатейших продавцов и покупателей. Подобно фортам между стенами складов выделяются караван-сараи для гостей из чужедальних стран и целых восемь сот, по одной на каждые ворота, которые непрестанно отправляют и получают торговые вести, а денежные столы столь же непрерывно выдают расписки или же, напротив, принимают оные для обмена на золотые шахеры и серебряные шахрики.
Особняк аристократа, выстроенный в Ширин-Алтыне в вамаясьском стиле и украшенный прудом
К складам примыкают бани, лавки страховщиков и казармы стражников, которых на ярмарке больше, чем в любом шахрайском городе, за исключением разве что столицы. По трое стражников стоят на каждом перекрестке – и горе тому продавцу, который решится обвесить покупателя, или тому посетителю, который захочет стащить товар! Перекрестков же на ярмарке множество, ибо образуются они устроенными на манер улиц торговыми рядами, а каждый из рядов специализируется на своём товаре. В одной части ярмарки Ювелирную улицу пересекают улица Шелковых тканей, улица Льна, улица Парчи и улица Кружев, на противоположном конце этого торгового города в площадь Торгового суда вливаются Книжная улица, Оружейная улица, улица Медной посуды и улица Пряностей. Каждый перекресток и каждая площадь снабжены табличками и указателями, помогающими не запутаться в геометрически выверенных, но всё равно бесконечных рядах снеди, напитков, снадобий, украшений, крупного и мелкого скота, скакунов и повозок, одежды и обуви, разнообразных инструментов и ещё множества вещей, среди которых можно найти как предметы первой необходимости, так и всяческие диковинки, о самом существовании которых покупатель мог даже не догадываться до прихода на ярмарку.
Назначение любого места торговли, будь то просторный павильон или скромный прилавок продавца мелкой галантереи, обозначено крупными буквами на специальной табличке, видной всем прокупателям. Кроме продаваемого товара, указано на ней и имя купца, причём за подлинностью имён устроители ярмаки следят с особой тщательностью, дабы всякий без труда мог найти прославленного своими товарами негоцианта и избежать покупок в лавке запятнавшего своё имя торгаша. Так, украшенный искусной сабрумайской резьбой павильон Кичкина-Самохвальского предлагал разнообразные приборчики, скупленные предприимчивым боярином у своих соседей; магазинчик восточных специй, в котором торговали степняки Ханы-ага и Бары-ага, запомнился мне не столько разнообразием приправ, сколько ценами на оные; сулейманин Надир с успехом продавал какое-то особенно забористое вино, наливая всем желающим прямо на месте; лавка купца Расторгуева издалека была заметна ассортиментом берёзок в кадках и баянов, звучание которых наш соотечественник демонстрировал всем желающим, присовокупляя к тому собственное пение совершенно бесплатно. Продавец, как гласила табличка, всякой хурмы Робин Бобен Абекович, имевший вид нелукоморский и несколько плотоядный, громогласно и с клятвою уверял, что все его фрукты привезены прямо из-под лукоморского Сырборска, не исключая и срамнозвучащих фейхуовых.
Часто с именами купцов соседствовал и некий слоган, призванный привлечь покупателей и показать товар с лучшей стороны. 'Теперь вам есть, где протянуть ноги' – уверял, намекая на свой мебельный магазин, стеллиандр Прокруст. Его соотечественник Герострат украсил свой павильон 'С огоньком!' пространным пояснением: 'потешные огни, зажигательные фейерверки на все случаи жизни – именины, новоселья, торжественные церемонии, храмовые праздники'. Предсказатель Хиромант неопределённого происхождения был лаконичен: 'Ваше будущее в ваших руках' – так гласила надпись над входом в то помещение, где он брался предсказывать судьбу.
Зарисовок одного из переулков Ширин-Алтынской ярмарки
На Ширин-Алтынской ярмарке, кроме пронумерованных и поименованных лавок, каждая из которых представляет собой небольшой магазин, на каждой улице можно найти чайхану, закусочную, а то и целый ресторан. Над рядами возвышаются, помимо торгового суда, ещё и вместительная больница, палата мер и весов, а также биржи и торговые дома, в которых устраивают аукционы как те, кто желает продать товар, так и те, кто желает товар купить. Для всех этих зданий выделены целые площади на пересечении торговых улиц. На других же площадях на потеху публике в крытых павильонах выступают скоморохи и циркачи, устраиваются выставки разнообразных чудес со всего света, и это не говоря о множестве качелей, каруселей и иных аттракционов.
Над сим разнообразием возвышается Дворец торговли, выстроенный в аристократическом для Шахристана вамаясьском стиле. Когда мы по моему настоянию посетили этот дворец, то выяснилось, что, вопреки названию, никакой торговли там не ведётся – по крайней мере, ни одного прилавка или тюка с товаром я ни на одном из этажей не заметил. Да и откуда им было там взяться, если большую часть дворца занимает роскошная гостиница, а в остальных помещениях располагаются около дюжины столь же роскошных ресторанов и бесчисленные гостиные.
В этих гостиных – столь же уютных, сколь и респектабельных – по двое, реже по трое беседуют богатейшие купцы Шахристана, а также гости из других стран, допущенные в это элитное общество. Они кушают мороженое и фрукты, неторопливо потягивают кальян и, под звуки доносящейся из холлов струнной музыки, ведут разговоры о философии, искусстве и торговле, как правило, приходя по каждому из этих предметов к неким соглашениям. Суммы, которые фигурируют в этих торговых соглашениях, найдутся в казне далеко не каждой державы Белого Света.
Пока лукоморские послы отдыхали в одной из таких гостиных, Нибельмес-ага, удовлетворяя мое любопытство, обещал показать мне, как он выразился, 'сердце' этого необычного дворца и всей шахрайской торговли, могущество которой простирается от пределов Вамаяси до границ Хорохорья. 'И с редкостной настырностью лезет за эти границы' – подумал я, но озвучивать свой комментарий, разумеется, не стал.
Признаюсь, в обещанном Нибельмесом месте я ожидал увидеть магов, алхимиков, превращающих шахрайские пески в золото. Умерив воображение, я стал склоняться к версии о тайном собрании совсем уж неимоверно богатых купцов, которые строят козни и планы по порабощению Белого Света за огромным столом (по моему представлению, он непременно должен был быть черным и освещаться черными свечами)... Но почему, в таком случае, Нибельмес-ага легко согласился провести меня на это, вне всякого сомнения, тайное сборище? Впрочем, реальность оказалась необычнее всех моих ожиданий. Когда по-шахрайски массивные двери распахнулись перед нами, то я увидел...
Честно говоря, сперва я ничего не увидел, поскольку зажмурился и заткнул уши от обрушившейся на меня какофонии. Когда я все же решился открыть глаза, то моему взору предстало мелькание множества ног. Нибельмес-ага любезно поднял меня над толпой – а это была именно толпа из нескольких сотен шахраев – и я увидел, что каждый из присутствующих в обширной зале словно бы пытается докричаться разом до всех остальных, не пренебрегая для того и языком жестов. В воздухе мелькали руки, звенели десятки колокольчиков, которыми некоторые из шахраев пытались по временам привлечь к себе внимание, и стоял невообразимый непрекращающийся ор сотен голосов.
Если добавить к этому постоянную беготню, то можно понять, отчего сердце шахрайской торговли в первый момент показалось мне элитным сумасшедшим домом. Нибельмес-ага как-то упоминал про такие: дело в том, что Шахристан нанимает лучших лекарей со всего Белого Света, которые пользуют всех граждан за казенный счет – впрочем, после выздоровления все шахраи, кроме самых неимущих, возвращают казне стоимость лечения сразу или в рассрочку. Но богатейшие из шахраев не желают порой лечиться в таком порядке, и для них строят специальные клиники, на которые казённое обеспечение не распространяется: там лечение сразу оплачивается пациентом, и порой эти элитные клиники более напоминают не место болезни, а место сибаритства.
На деле эти мнимые умалишенные из Дворца торговли оказались управляющими богатейших шахрайских купцов, продающими и покупающими нечто, не подвластное моему разуму, и тем делающими золото не просто из песка, но поистине из воздуха. Над ними на специальном возвышении располагаются огромные грифельные доски, а приставленные к ним писцы непрерывно рисовали, стирали и снова рисовали непонятные мне цифры, пиктограммы и бесконечные изломанные стрелки.
Наблюдая за сим причудливым сборищем, я через некоторое время с ужасом подумал, что ведь не на полях сражений, а именно в этой странной комнате решаются судьбы множества малозначительных стран, не сумевших обустроить собственное производство и собственную торговлю. От исхода одного только виденного мной дня, возможно, зависело то, какому, например, из бхайпурских княжеств суждено и далее влачить относительно сносное существование, а какому – впасть а окончательное ничтожество. И самое ужасное в том, что решение это не было целью сего орущего собрания, а являлось лишь побочным продуктом заключаемых здесь сделок. Носящиеся по залу шахраи не думали ни о бхайпурцах, ни об асхатах, а были озабочены лишь собственными доходами, которые и складывались камнями в стройное здание шахрайского торгового величия.
Покинув Дворец торговли и проведя на ярмарке целый день, мы едва начали понимать её устройство и изобилие возможностей сего организма покупки и продажи разных разностей! К концу дня стало понятно, что торговые ряды устроены в определённом порядке, так чтобы на соседних улицах соседствовали либо сходные товары, либо те, которые не употребляются один без другого. На площадях же продавалось либо что-то, подходящее для всех пересекающихся на площади улиц, либо нечто совершенно экзотическое и не вписывающееся в логику устройства ни одного из отделений ярмарочной торговли.
Так, на одной из площадей в роскошных павильонах восседали с неописуемой важностью вамаяського вида негоцианты. Впрочем, чем они торговали, понять сразу было невозможно: перед ними не было не только товара, но даже и прилавка. Лишь на покрытом роскошной парчой столике находились счёты, бамбуковый свиток, чернильница да отлитое из золота изображение небольшой рыбёшки, выполненное с величайшей тщательностью.
– Это рыбовладельцы, – кивнул на них Нибельмес, предугадывая наш невысказанный вопрос. – У каждого из них есть драгоценная рыбка юй – редкое и чудесное явление вамаясьской природы, способное исполнить любое желание хозяина. В разумных пределах, разумеется...
– И что же это за разумные пределы?
– Всё, что не противоречит разуму и не выходит за его пределы. Но изловившие чудесную рыбку вамаясьцы даже таких желаний в своё время умудрялись придумывать сотнями каждый день, так что у бедных чешуйчатых не оставалось времени ни на отдых, ни на еду. В результате трудовое товарищество рыбок юй постановило выполнять не более одного желания в день.
– А есть и такое товарищество?
– Есть. Я же говорю – редкое и чудесное явление вамаясьской природы! Но даже ради одного желания в день их продолжают ловить. Только теперь ушлые вамаясьцы постепенно перестали использовать эту ежедневную возможность лишь для себя. Они стали ей торговать.
– И как? Покупатели находятся?
– Находятся, но, как видите, не так много. Тем более что рыбовладельцев много, им даже приходится периодически сбивать цены, чтобы клиенты шли к ним, а не конкурентам. Но и с низкими ценами в накладе они не остаются, ведь даже одна рыбка юй способна озолотить своего владельца. А некоторые рыбовладельцы за большие деньги покупают по несколько рыбёшек. Ну и, разумеется, охрану нанимают, чтобы защитить своё волшебное имущество.
Подле каждого рыбовладельца и вправду находилось по несколько громил в стеганых куртках с длинными кинжалами за поясом. Большинство охранников были вамаясьцами, но встречались типы забугорского и даже узамбарского вида.
Но сколь бы внушительными ни были наёмники вамаясьских рыбовладельцев, они не шли ни в какое сравнение с шахрайскими стражниками, несшими своё дежурство на этой же площади. Вообще более всего поразила нас на Ширин-Алтынской ярмарке её обустроенность и то, с каким тщанием охраняется порядок на ней.
– Здоровы же эти дылды на перекрестках! И во все стороны так и зыркают... – уважительно покачал головой боярин Никодим.
– Надеюсь, вы это просто так сказали? Без желания оскорбить наших стражников? – сухо поинтересовался Нибельмес.
– Да я их похвалить вообще-то хотел...
– Просто слово, которым вы их назвали, считается у нас в некотором роде неприличным.
– Как 'дурак'? – догадался граф.
– Хуже. Как 'жестокий дурак, уверенный в своей безнаказанности, правоте и избранности, словно в восходе солнца'.
– И правда, тяжелый случай...
– Вы знаете этимологию этого слова?
– Какая этимология может быть у дылды?! – удивился боярин.
– Вот это хорошо сказано! – рассмеялся Нибельмес. – Но этимология, меж тем, имеется. Дылдами называли, да и до сих пор называют личных телохранителей асхатского вождя. Их набирают из асхатов, обладающих огромным ростом, но ограниченным умом, а потому не способных ни к какому дельному занятию. Особенно приветствуются кандидаты, не склонные к долгим размышлениям или моральным терзаниям. И всё бы ничего, если бы дылды походили на наших 'павлинов' или хотя бы на обычную гвардию. Но в эпоху падения нравов, совпавшую с эпохой Великого исхода, они возомнили своё служение особенным, нужнейшим для государства и важнейшим меж прочих профессий. Они присвоили себе право вмешиваться в жизнь обывателей и чинить над ними насилие. Даже когда у асхатов ещё были законы и судьи, они не могли обуздать дылд, ибо дылды охраняли асхатского тирана, а тиран поощрял их беззаконное поведение, как бы далеко оно ни заходило. Такой уродливый симбиоз наши историки позже назвали 'дылдистским режимом' – на мой взгляд, звучит несколько грубо, но по сути верно. В эпоху Великого исхода дылды умножились сверх всякой необходимости, ибо многие думающие асхаты бежали из Отечества, а немногие оставшиеся не смели перечить дылдам. Каждый слабоумный недоросль мечтал о малиновом шарфике и штанах с голубыми просветами – не спрашивайте, что это такое! – которые и поныне служат отличительной одеждой асхатского дылды. И хотя в дылды стали набирать даже варваров, едва обученных грамоте, но каждый из новобранцев метил в офицеры! Со временем войско дылд, а после и вся армия асхатов породили такое количество высших чинов, что из-за постоянных споров и склок относительно старшинства и подчинения, доходивших порой до рукоприкладства и дикарских дуэлей, возникла необходимость вводить дополнительные воинские звания. Так появились причудливозвучащие шнапс-капитаны, а асхатские генералы стали делиться на генерал-ефрейторов, генерал-прапорщиков, генерал-лейтенантов, генерал-капитанов, генерал-майоров и прочих, прочих, прочих... Специально пришлось даже придумать новые воинские звания, чтобы удовлетворить желание всех желающих стать генералами, и появились у них генерал-штафирки, командующие писарями, генерал-аншеф-повары, начальники кухни, генерал-бригадиры, руководящие армейскими кузнецами... Возглавил эту кривобокую пирамиду генерал-генерал или полный генерал.
