Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
'Ну-у-у', – разочарованно покачал головой Герасим, но от дальнейших комментариев воздержался и, пряча улыбку в усы, сделал своему отряду знак останавливаться. Дружинники остановились, окружив место падения плотным кольцом.
Никодим, поднявшись из пыли, рвал и метал, ругался последними словами на кучера, догнавшего колесо и теперь пытавшегося спешно починить карету. Казалось, только инстинкт самосохранения мешает боярину наброситься с кулаками на сотника Герасима.
– Не нравится дорога, боярин? – усмехаясь, спросил подъехавший Пётр Семёнович.
– По таким дорогам, граф, только собакам бегать!!! – изящно намекнул Никодим на фамилию спутника.
– А как же! Это ж дорога, сооруженная по стандартам боярина Никодима! – любезно вернул должок Рассобачинский. – Когда только за многими трудами своими ты успел научить степняков дороги прокладывать...
Граф хохотнул, подмигнул сотнику и вручил золотой 'за скорую работу' кучеру, как раз водрузившему колесо на место.
За каретными приключениями мы не заметили, как от группки конных степняков, появившихся из-за ближнего холмика, отделился их предводитель и, не торопясь, потрусил в нашу сторону.
– Моя – хан Шканды-бай! Твоя – гость сахара? – выкрикнул он, подъехав поближе.
– Нет, хозяин перца с уксусом! – буркнул Никодим, всё еще пребывавший в настроении препротивном, сиречь некоммуникабельном и антидипломатическом.
– Мнится мне, вы нас с кем-то перепутали? – учтиво ответил аборигену посерьёзневший граф, а сотник сделал своим дружинникам знак приготовиться к возможной обороне.
Поскольку оборонять им предстояло боярина Никодима, приготовления были произведены самые символические. Даже кочевники, уж на что дикие люди, а и то должны были знать, что связываться с Труворовичем – себе дороже: спесью задавит.
– Зачем ври?! – обиделся караканец, подъезжая ближе и доставая из безразмерных складок халата нечто, похожее одновременно на попону и на портянку, но при ближайшем рассмотрении оказавшееся грубо выделанным и ужасно замусоленным пергаментом. – Конный – сто штук. Бей батыр усы – один штук. Бей толстяк борода – один штук. Бей коротышка лопух – один штук. Твоя – гость сахара! – обвиняюще констатировал он, закончив инвентаризацию. – И не стыдно ври?! Нет, не стыдно! Кто Запад приезжай – всегда ври. Белый большеглазый чучело всегда ври.
– Ты не лайся, – остановил его этнографические рассуждения Рассобачинский. – Не знаю, что у тебя к нам за дело, но мы в Шахрайский эмират едем. На то грамоту подорожную от шахрайского посла имеем...
– Вот теперь – не ври! – удовлетворённо кивнул караканец, не дослушав графа. – Но слово не конь – поскачет, не поймаешь. Сахара про вас говори. 'Гости будут', говори. 'Гости Запад приезжай – вся степь хорошо', говори. 'Вся степь воевать не ходи, вся степь добро так получай'. Так бессмертный сахара говори.
– Да что ещё за 'сахара'?! – не выдержал Никодим, уже забравшийся обратно в карету, всё ещё раздражённый её поломкой. – Конфеты что ли?
– Твоя сам конфета! Сахара – бессмертный народ степи. Мудрый народ степи. Сахара степняк хлеб вози, масло вози, сбруя вози, сабля вози. Сахара конь лечи. Сахара человек лечи. Шибко мудрый народ. Шибко добрый. А твоя стыдись: сахара езжай – сахара не знай!
– Ну спасибо, что хоть ты нас просветил, – кивнул граф степняку, но тот, похоже, иронии не заметил. – Ради этого ты нас и искал?
– Искал – так сахара велел! Велел гость видеть, гость помогать, не обирать, не убивать. Велел гость до сахара проводить. Моя видеть, что белый пучеглазый... гость остановился, моя помогать скачи. Так велел сахара.
– Тогда, считай, помог, – снова кивнул граф.
– Это хорошо, – улыбнулся степняк. – Тогда моя обратно скачи, от сахара таньга получай.
– Эй, погоди! Ты скажи нам, где здесь ближайший город какой-нибудь или деревня? Переночевать где можно?
– Город нет, кишлак нет. Твоя шибко вперед скачи, часа три скачи, крепость сахара находи, там ночуй.
Видимо, мы скакали недостаточно шибко, потому как обещанную крепость шахраев увидели лишь к началу пятого часа непрерывного движения по дороге, когда сумерки уже стали опускаться на степь. 'Крепость сахара' оказалась очередной сотой из уже известной нам сети, вот только в Караканском ханстве шахрайские соты и впрямь устроены были на манер замков с высокими каменными стенами и башню имели не одну, а шесть – на каждом из шести углов. Шахраев в соте было куда больше, чем в сабрумайских землях, и все они, не скрывая, носили доспехи и оружие. Мне показалось, что гарнизон небольшой цитадели насчитывал никак не меньше полусотни воинов, пусть и занятых в мирное время почтой, торговлей и гостиничным делом.
К моему удивлению, подорожной грамоты, которой нас снабдил шахрайский посол в Лукоморске, оказалось достаточно для того, чтобы принять на ночлег всю сотню. Шахраи были неразговорчивы, однако суровость их вполне искупалась сытной трапезой и мягкими кроватями, не населенными никем, кроме почивавших на них людей.
'Крепость сахара' – шахрайская сота в караканских землях, устроенная на манер замка.
На рассвете мы снова двинулись в путь, поблагодарив хозяина соты за трапезу, ночлег, наипаче же за подробную карту местности, которой он снабдил нас в дорогу. Сперва вместо карты он хотел выделить нам проводника из числа старожилов местного гарнизона, но, по непонятной мне причине, принимать шахрая в отряд отказались дружинники.
Дорога, периодически теряясь в разнотравье, вела нас по степи куда-то на юго-восток, хотя окружающий нас пейзаж ничем не отличался от виденного нами вчера: сероватая зелень травы, редкие холмы и голубое небо в белых облаках. Время от времени вдали показывались конные отряды степняков, но, разглядев нашу делегацию, поворачивали восвояси – то ли убедившись, что у нас всё в порядке, то ли приняв во внимание, что за нами следует сотня вооружённых до зубов дружинников. И снова лишь трава, небо и облака...
В степи нет дорог – одни направления, а об указателях и говорить не приходится. В этом мы убедились в тот же день, когда покинули похожую на крепость соту: буквально через несколько часов степи тропинка, называемая здесь дорогой, стала едва различимой в травах, а потом потерялась окончательно.
Но встречающиеся степняки были радушны, особенно когда узнавали, что мы хотим нанять проводника, дабы не сбиться с пути. Караканцы с радостью предлагали свои услуги, однако первый же их вопрос – 'Дорогу покажешь?' – заставлял нас искать нового кандидата на роль гида по Караканскому ханству. Наконец, когда мы уже отчаялись отыскать направление на Шахристан, нам счастливо повстречались браться Кульджигит и Кулджигит. Сии два почтенных караканца кушали руками похлёбку, сидя на пригорке прямо по направлению нашего движения, и мы порадовались тому, что в степные традиции приветствия рукопожатие не входит.
– Твоя дорогу ищи?
– А откуда... – начал было я.
– Лошадь в мешке не утаишь! – воскликнул тот, кто представился Кульджигитом.
– Моя покажи! – предложил тот, кто представился Кулджигитом.
– Куда надо? Моя знай! – уверил нас Кульджигит.
– Моя все дороги степи знай! Моя – конь степи! – подтвердил Кулджигит. – Моя куда угодно заведи!
– Моя помогай! – весело крикнул Кульджигит.
– Шибко-шибко скачи! Коня ноги кормят!
Так, под россыпи караканской народной мудрости в исполнении братьев мы последовали дальше по степи в направлении скорее к Шахристану, чем от него. По крайней мере, по сторонам вроде бы виднелись те самые путевые ориентиры, которые шахрай отметил нам в своей карте, обведя их красными кружками.
На пятый день нашего пребывания в Караканском ханстве степь стала прекрасна и просто красна – от маков! До самого горизонта теперь простиралось не зеленое море – нет, теперь на его месте колыхался роскошный алый ковёр, смешиваясь где-то вдали с синевой неба. Редкие юрты и островки не тронутой цветами зелени казались узорами этого ковра, расстилавшегося у наших ног, и даже несколько совестно было тревожить его нетронутую гладь копытами своих коней.
Как мне показалось, наши проводники, хотя и караканцы, были не очень искусны в верховой езде. Однажды я поделился своими опасениями с нашим сотником, предположив, что его подчиненные держатся в седле куда лучше. 'Ну!' – многозначительно подтвердил Герасим и лишь усмехнулся в сторону братьев. Но при этом я должен признать, что Кульджигит и Кулджигит были настоящими кладезями местного фольклора.
Разводя костёр из подручных материалов, Кульджигит и Кулджигит выражались в том смысле, что без труда не выловить и лошадь из пруда (хотя я и с трудом мог представить себе эту картину). Довольствуясь скудной пищей, они приговаривали: 'Лучше лошадь в руках, чем журавль в небе' и 'Дорога лошадь к обеду'. Впрочем, пускать лошадей на еду им в недвусмысленных выражениях запретил Герасим...
Чем дальше мы продвигались, тем меньше была заметна дорога в цветущей степи. Однако братья караканцы уверенно ехали вперёд и поминутно уверяли нас, что движемся мы как нельзя более верной дорогой. На предположения боярина о том, что они намеренно увели нас в сторону с пути или вообще заблудились, Кулджигит и Кульджигит ответили нестройным, но чрезвычайно возмущённым и темпераментным дуэтом в том смысле, что даже помыслить такого не могли, ибо закон степи гласит: 'Не рой другому яму – конь в неё попадёт!'. Герасим на третий день пути под руководством караканцев смотрел на проводников уже не волком, а медведем-шатуном, однако молчал...
На четвёртую ночь своей нелегкой работы наёмного проводника, получив обещанную оплату, нас по-гвентски покинули оба брата, очевидно, сочтя свою миссию выполненной и предоставив нам искать дальнейший путь самостоятельно. -Вспомнил я по сему поводу караканскую народную мудрость: 'коней по осени считают'. И ещё: 'Конь познаётся в беде'.
Сота, найденная нами к исходу первого дня в Караканском ханстве, оставалась единственной из повстречавшихся нам в этой стране, а потому не у кого было осведомиться о правильности нашего движения. За неимением лучшего мы решили держаться направления, заданного братьями-проводниками до их побега. К началу второй недели нашего пути по Караканскому ханству, который с каждым часом всё больше напоминал скитание, решено было экономить продукты, поскольку человеческое жильё даже на горизонте виднелось не каждый день.
Ночевать приходилось прямо в степи, разводя костры из найденных в течение дня хилых остатков древесной растительности и кизяка. Вокруг лагеря выставляли дозорных, однако, подозреваю, местные жители при желании могли обнаружить нас куда быстрее, чем мы их.
Когда подошел к концу десятый день путешествия по караканским землям, мы снова остановились на ночлег прямо в степи и развели костёр, чтобы приготовить скудный ужин. Но не успела вскипеть вода в походных котлах, как по периметру лагеря из темноты бесшумно выступили десятки вооруженных до зубов всадников.
Были они полностью закованы в кольчуги, первые ряды недвусмысленно опустили копья, находящиеся за ними приготовили к бою луки. Были они безмолвны, и смуглые лица их не выражали ничего, кроме спокойствия – и именно от этого, а не от блеска стали, признаюсь, сделалось мне не по себе. Не сомневался я, отправляясь в дорогу, что дружинники наши в бою способны рассеять не одну сотню степняков. Но эти... К тому же, эти были на конях и во всеоружии, а нас застигли врасплох.
Некоторое время непрошенные гости молча изучали нас, а потом откуда-то из их рядов раздался недовольный голос: 'Но-но, робяты, кончай дурить! А то мы ведь дурнее вас оказаться могем!' Наш дозорный! Будет бой?..
'Ну наконец-то я вас нашёл, благородные послы Лукоморья! Мне поручено проводить вас в столицу Шахристана!' – выступил из рядов иноземных воинов офицер, а за ним, с руками на рукоятях мечей, наши разведчики. 'Вот, ваши светлости. Засланц... то есть, посланцев перехватили на подступах. Только шутники они оказались... самоучки... в детстве с забора головой вниз уроненные.' Граф и боярин сурово нахмурились, выбирая в ответ шахраю шутку посмешнее, не иначе. И показалось мне или нет, но в наступившей тишине где-то на пределе видимости мелькнули коренастые тени и где-то на пределе слышимости раздалась приглушённая разочарованная ругань в том смысле, что 'сколько лошадь не корми – всё равно в степь смотрит'.
Ч а с т ь 4 Почётный эскорт
– Господин боярин, господин граф, уважаемые сопровождающие, меня зовут Нибельмес, можно просто Нибельмес-ага!
Возглавлял отряд всадников средних лет шахраец – единственный среди них без доспехов. Как и шахрайский посол в Лукоморске, он походил скорее на тарабарца, а не на караканца. Ухоженные волосы его прикрывала небольшая чалма, борода была коротко острижена и завивалась то ли от мастерства брадобрея, то ли от природы. Вообще всем видом своим, к некоторому ужасу моему, он в первый момент показался мне откормленным младшим братом недоброй памяти Чернослова – за исключением разве того, что ни в чертах лица, ни в манерах шахрайца не было того злопыхательства, которое составляло саму сущность натуры бесславно погибшего узурпатора. По словам Нибельмеса, был он прислан для нашей встречи из самого шахского дворца в качестве то ли секретаря, то ли проводника. Мы не исключили и того, что ему была поручена и роль соглядатая, но сам он представился мудрёным забугорским чином 'личный менеджер'.
– Я рассчитывал встретить вас неделей раньше, но никак не ожидал, что вам потребуется так сильно отклониться от дороги!
– Ты называешь это дорогой? – буркнул Никодим, судя по всему живо вспомнив свой полёт из кареты.
– Исключительно из уважения к хозяевам здешних степей, – хохотнул шахрай, вложив при этом в слово 'хозяевам' какую-то особую, пока ещё не понятную нам иронию.
Сотня Нибельмеса была обмундирована почти так же, как наши собственные дружинники: островерхие шлемы с бармицей, кольчуги до локтей и до колен, миндалевидные щиты, копья, мечи, палицы и кавалерийские луки. Правда, у шахрайцев броня была усилена наручами и кирасой, а у некоторых шлемы были снабжены забралами. Встречавшая нас сотня была похожа на степняков не больше, чем охрана прибывшего в Лукоморск шахрайского посла.
Офицер шахрайской тяжелой кавалерии: зарисовка, сделанная во время поездки в боярской карете по караканской степи вскоре после встречи с шахраями
На примере этого отряда я впервые смог наблюдать три основных типа шахрайской внешности, и все виденные после в продолжение нашего путешествия жители Шахристана за редчайшим исключением принадлежали к одному из этих типов. Чаще всего встречаются среди шахрайцев похожие на стеллиандров обладатели смуглой кожи, чёрных вьющихся волос и миндалевидных глаз. Гораздо реже можно увидеть в шахрайской внешности степняцкие скулы, вамаясьский разрез глаз или иные восточные черты. Ещё реже встречаются шахрайцы с русыми волосами и сабрумайскими чертами (как я узнал к концу нашего путешествия, такой внешностью, как правило, могут похвастаться лишь отпрыски древнейших шахрайских родов).
Здесь же отмечу, что шахрайские мужчины почти все носят короткие бороды, ростом не уступают лукоморцам, воины имеют сложение атлетическое, а все прочие – несколько полноватое, хотя и не похожее на безобразное ожирение.
Нибельмес относился к первому типу шахрайцев, которых я про себя называл 'смуглыми стеллиандрами'. Непрестанно улыбаясь и разливаясь потоками красноречия, он во время всего посольства низменно подсказывал нам лучшие гостиницы для ночлега и лучшие места для трапезы, всюду сопровождал нас и с готовностью пространно отвечал на любые наши вопросы. За время нашего пребывания в Шахристане он сообщил немало интересного и о столице, и об остальных городах, и о шахрайских нравах, и о традициях, и об истории. Таким образом, он стал для нас в дополнение ко всему не просто экскурсоводом, а настоящей энциклопедией, готовой снабдить нас почти любыми сведениями о жизни новой для нас страны. Впрочем, порой готовность эта натыкалась на непонятные нам преграды, и тогда шахрай с непередаваемым изяществом уходил от ответа на некоторые вопросы, так что я не берусь утверждать, что смог с его помощью проникнуть в какие бы то ни было тайны шахрайской души или Шахрайского государства.
На своём вороном коне Нибельмес-ага ехал подле нас с графом. Когда степной ландшафт позволял это, то мы двигались все рядом: я на пони, граф Семён и Нибельмес-ага на конях, а боярин в карете. К вечеру нового дня мы, судя по всему, вернулись на совсем не сабрумайскую, но при этом явно используемую дорогу.
– Наконец-то снова человеческий тракт, а не эти звериные тропы, заверни их в дугу! – вздохнул с облегчением Пётр Семёнович. – А то я уж думал, что совсем мы ухайдакаем тот рояль, что везём в подарок вашему государю...
– Рояль?! – безмерно удивился Нибельмес-ага, словно пробуя на вкус новое слово.
– Белый рояль, – не без гордости подтвердил боярин. – Большой и сладкозвучный!
– Белый рояль?! – не переставал удивляться шахрай. – Я даже не знаю, что и сказать... В оркестре Его величества есть разные инструменты, в том числе и клавишные, тех же роялей парочка имеется... Но белый рояль – нет, такого у него ещё нет! И что, он столь огромен, что занимает целиком две эти повозки? – поинтересовался он, с любопытством наблюдая написанное крупными буквами разочарование на лицах наших аристократов.
– Да нет, во втором книги, – бесцветно буркнул граф. – Тоже от Нашего величества Вашему...
– Книги?! – загорелись глаза у шахрайца. – Много книг?
– Несколько сотен, вроде бы...
– Сто восемьдесят семь наименований по шесть экземпляров каждое. Итого тысяча сто двадцать два тома, – поспешил уточнить я. – Сочинения по лукоморской истории.
– Тысяча томов истории! – восхитился Нибельмес-ага. – Вряд ли мы отдадим их шаху. Разве что по одному тому... Остальное – в Государственную библиотеку! Такой роскошный подарок! Царский подарок!
Под нашими изумлёнными взглядами шахрай сделал знак, по которому десяток шахрайских всадников выстроились в каре вокруг воза с книгами, но после этого мы продолжили путь не ранее, чем сам Нибельмес-ага убедился в надлежащей сохранности каждого сундука и в исправности самой повозки. Не могу не признать, что этот дикий, неведомый народ стал казаться мне заслуживающим некоторого уважения...
Когда мы снова тронулись в путь, то две сотни всё время ехали бок о бок и обменивались оценивающими взглядами. Неизвестно, о чём в это время размышляли шахраи, но, глядя на Герасима, без слов было понятно, что он с ревностью сравнивает чужих воинов со своими – и не понимает, чьи лучше. А потому я совершенно не удивился, когда на привале командиры тихо обменялись короткими репликами, после чего шахрайский сотник выставил из числа своих бойцов одного из воинов богатырского сложения, с сабрумайской внешностью и надменным взглядом.
'Ну-ну' – улыбнулся Герасим и позвал Никиту, сына кузнеца, который и ростом, и статью превосходил не только графа Рассобачинского, но и самого Герасима. Соревновались представители двух отрядов в борьбе, стрельбе из лука и скорости верховой езды. В поединке ожидаемо победил Никита, метким стрелком показал себя шахрай, а вот к финишу заезда оба всадника пришли одновременно – к неописуемому удивлению шахраев, ведь их кони были куда крупнее и выносливее лукоморских, да и вообще, как мне доводилось не раз слышать позднее, считались лучшими у всех окрестных народов.
Когда недоумевающий шахрай подошел к Никите узнать, как такое чудо могло случиться, тот лишь хмыкнул хитро: 'Слово я лошадиное знаю. Только конь уставать начнет, как шепнешь ему на ухо – и стрелу перегонит!'. Впечатленный, солдат попытался выведать заклятье, и даже предлагал Никите деньги, но отошел, не солоно хлебавши. Я же в сем усилии оказался более успешным. Дружинник лукаво прищурился и шепнул мне заветные слова на ухо: 'А на колбасу?'
Вторая ночь пути прошла в стенах гостеприимной соты, похожей на замок более всех виденных нами ранее. Увидев Нибельмеса и его воинов, гарнизон соты утратил суровость и радушно принял нас всех на постой, с удивившей меня лёгкостью устроив ночлег для более чем двух сотен человек.
Мы сидели в трапезном зале и ужинали, когда к нам подошёл сотник Герасим и в лаконичных выражениях попросил графа Петра Семёновича отложить завтрашний выезд хотя бы на час, а лучше на два. Подобную просьбу мы слышали от Герасима впервые за всю дорогу, а потому граф был настолько удивлён, что даже не сразу нашёлся что ответить. Зато неожиданную поддержку командир дружинников нашёл в усталом боярском лице:
– Не неволь служивого, – наставительно заметил он графу и смачно зевнул. – Если говорит 'на три часа позже' – значит на то великий резон имеется!
– Со своей стороны не имею что возразить уважаемому офицеру, – кивнул Нибельмес-ага, и большинством голосов руководства теперь уже лукоморско-шахрайского отряда предложение Герасима было принято.
Утром – незаметно, но неуклонно переходящим в жаркий степной полдень – мы тронулись в путь, как только удалось растолкать боярина Никодима, в витиеватых выражениях поминающего неких безродных выскочек, склонных нарушать права военнослужащих.
Сами военнослужащие были уже в седле. Взглянув на них, я с ужасом заметил: лица нашего и шахрайского сотника были отмечены симметричными ссадинами! Присмотревшись, можно было заметить, что парные ранения получили и многие другие ратники обоих отрядов. К удивлению моему, при этом более не ощущалось той атмосферы агрессивной настороженности, которая сопровождала нас с самого первого часа встречи с отрядом Нибельмеса. Зато в атмосфере ясно ощущались сивушные пары неизвестного происхождения.
– Выясняли с шахраями, кто сильнее? – не столько спросил, сколько констатировал граф. – А потом пили мировую?
– Ну, – не стал отпираться Герасим.
– Тогда сбавь ходу, в дугу твою задиристость, поедем медленнее... Я ж не зверь какой!
Нибельмес-ага снова не стал спорить, но посмотрел на сотника своего отряда так, что лицо того сморщилось, словно от удара литавр над самым ухом в самый ранний час сего явно нелёгкого для него утра.
Степи сменились каменистой равниной, изредка перемежаемой то ли высокими и голыми холмами, то ли низкими и пологими горами, и наш 'личный менеджер' сообщил нам, что мы приближаемся к границам Шахрайского государства. Ехать днём становилось всё труднее, поскольку за неделю пути потеплело так, как в Лукоморье не теплеет и за месяц. Я был благодарен графу, который отправил меня с наказом вести хронику нашего путешествия в обитую войлоком карету боярина Никодима – я и не мог предположить, что теплоизоляция может пригодиться не только для защиты от холода, но и для защиты от жары! Облегчало зной лишь то обстоятельство, что время от времени на солнце набегали облачка, которые лукоморцы в иное время и не заметили бы вовсе, а теперь воспринимали как самое благословенное (после дождя, разумеется) природное явление.
Отдых от дневного пути мы неизменно находили в шахрайских крепостях, которые были так же обширны, но уже не столь неприступны, как та, в которой наши отряды сравнивали преимущества лукоморской и шахрайской военной подготовки. Наконец, утром одного погожего дня, отъехав едва на час от места нашего ночлега, мы даже за пологом марева ясно рассмотрели, что горизонт был очерчен линией воды, и Нибельмес-ага коротко сообщил: 'За рекой – Шахрайский эмират'.
Схолия вторая. О географии Шахристана
Шахрайский эмират располагается в самом сердце степей и выхода к морю не имеет. Со всех сторон Шахристан окружают территории племён, которых можно в равной мере назвать союзниками и вассалами эмирата. Сии дикие степи и пустыни, населённые не менее дикими обитателями, представляют немалое затруднение для любой, даже самой многочисленной армии, которая решилась бы напасть на Шахристан. Даже выносливые лукоморские солдаты, не говоря о сулейманцах и вамаясьцах, испытывали бы огромные лишения ещё только на пути к укреплённым границами эмирата, преодолеть которые врагу не так-то просто.
С севера и с юга земли Шахристана ограничены двумя великими степными реками Рахат и Лукум, которые были избраны первыми шахрайскими поселенцами в качестве естественных границ нового государства. По берегам сих двух великих рек на равном расстоянии построены укреплённые города, которые в прежние времена с честью выдержали десятки кочевничьих набегов, неизменно удерживая диких степняков от проникновения во внутренние области Шахристана. На западе естественной границей сего государства служит огромное озеро, в которое Рахат и Лукум впадают, на востоке же шахрайцы положили предел своим территориям в месте, где верховья Рахата и Лукума ближе всего подходят друг к другу. Здесь в древности была сооружена линия Гастар-бая, монументальностью своей способная затмить древние пограничные валы Тарабарской империи. Для защиты этой границы вдоль линии Гастар-бая построены семь городов: по одному на берегах Рахата и Лукума, служащих началом и окончанием сего монументального вала, остальные же пять – на границах Сухой пустыни, которая простирается от этого места и далее на восток.
Вообще свои города шахрайцы предпочитают строить по берегам рек и речушек, так что даже для пограничных крепостей своих избирают места впадения малых рек в Рахат или Лукум. Иссушающий зной степи немало смягчается свежим дыханием этих водных артерий, шахрайцы же к сему добавляют многочисленные каналы, наполненные водами Рахата и Лукума. Сетью таких каналов покрыт весь Шахристан, от чего местные почвы не испытывают недостатка в орошении и отличаются редкостным плодородием.
Горы в Шахристане почти не встречаются, а вот холмы едва ли можно назвать редкостью. Отсутствие естественных лесов шахрайцы пытаются компенсировать насаждением искусственных парков, наипаче же фруктовых садов. Песчаная пустыня подходит лишь к восточным шахрайским границам, внутренние же территории государства песков почти лишены – частью в силу природного устроения, частью же стараниями сабрумайских почвоведов Хреновых. Так, в настоящее время 'хреновые поля', дающие до трёх урожаев в год, простираются не только на востоке, но и в центре Шахрайского эмирата, в том числе вокруг столицы.
Зимы в Шахристане мягки и непродолжительны. Летние месяцы знойны и почти лишены дождей, при этом опасны песчаными бурями, которые порой приходят с востока. Засухи способны иссушить почти до дна мелкие шахрайские речушки, однако питаемые великими пограничными реками каналы исправно снабжают поля водой, хотя и обмелевают почти вполовину. От тех же рек питаются акведуки шахрайских городов. В сих городах местные жители без видимых затруднений переносят летний зной вблизи фонтанов и в тени многочисленных деревьев.
Против места впадения небольшой реки Кичка в великую реку Рахат, отделяющую Шахрайский эмират от Караканского ханства, на караканской стороне мы остановились в предместье города Сарынь-на-Кичке. Сам город расположен на противоположном берегу реки, предместье же формально находится на караканской земле, но при этом пользуется шахрайским протекторатом.
Там мы были вынуждены распрощаться с нашими дружинниками, сопровождавшими нас от самого Лукоморска: шахрайский чиновник объяснил нам, что по законам его страны ни один вооружённый иноземец не может вступить на священную землю Шахристана, в которой право ношения оружия является привилегией исключительно для шахрайских граждан.
Не могу не упомянуть о том, что за наших дружинников пришёл ходатайствовать перед Нибельмесом даже его сотник, в красноречивых выражениях описывая то, что лукоморцы – отличные ребята и превосходные воины. 'Не сомневаюсь в ваших словах, и именно поэтому вынужден вам отказать, – улыбнулся Нибельмес-ага. – Впрочем, разумеется, любой из них сможет последовать с нами и далее, если согласиться оставить оружие на границе'.
Дружинники со своим оружием, разумеется, расставаться не пожелали, а потому Нибельмес снял для них за казённый счёт отдельный караван-сарай, поручившись нам, что они будут иметь здесь всё необходимое и смогут в комфорте ожидать нас столько времени, сколько нам его понадобится на посольство в Шахристан. Шахрайский сотник заявил, что в таком случае и его отряд далее не последует, на что Нибельмес-ага уверил его, что в услугах вооружённой охраны более не нуждается, поскольку мы достигли шахрайских земель.
Кучер боярина и возницы, сопровождавшие рояль и книги, также остались в предместье с нашими дружинниками, поскольку наши подарки для шаха были отправлены Нибельмесом напрямую во дворец в сопровождении ожидавших нас на границе шахрайских чиновников, а предложение продолжить путь в карете Никодим отверг с негодованием, чем заслужил велеречивое, хотя и несколько тяжеловесное одобрение Нибельмеса[6]. Сперва боярин вызвался ехать верхом, но по настоянию графа решено было приобрести для него удобную одноколку. 'Повезёшь в ней наш багаж, самое ценное тебе доверяю' – пояснил Пётр Семёнович, и, к моему удивлению, Никодим спорить не стал. Нибельмес-ага вызвался приобрести необходимое транспортное средство самостоятельно, что и сделал оперативно и в наилучшем виде в какой-то из лавок предместья.
Ч а с т ь 5 Въезжая в Шахристан
Всё предместье, которого мы достигли, состоит сплошь из караван-сараев, постоялых дворов, доходных домов и разнообразных гостиниц, а все прочие здания являются не более чем приложением к ним. Места ночлега выстроены здесь в стилистике всех народов Белого Света, да и на узких пропылённых улицах предместья можно без труда встретить представителей множества стран: караканцы и улюмцы ведут в поводу коней; зверовидные асхаты таращатся по сторонам, причём каждый из них по своему национальному обыкновению старается держаться как можно дальше от соотечественников; робкие костеи направляют на торг возы с литьем и иной нехитрой продукцией своих ремёсел; напомаженные каррагонцы и шантоньцы, неотличимые друг от друга в этой пёстрой толпе, со взаимным изумлением словно бы забыли вековые обиды и стараются держаться поближе к себе подобным; надменные вамаясьцы сияют приклеенными улыбками с высоты своих верблюдов; суровые атланы неизменно следуют пешком со стремительностью стрелы по одним им ведомым делам; въедливые сабрумаи изучают всё и всех и, как кажется, чувствуют себя комфортнее всех прочих в этом столпотворении; несгибаемые вондерландцы, узнаваемые в любой точке Белого Света, сметая всё на своём пути, пробиваются к переправе через реку в боевом порядке, названном в честь главного животного их национальной кухни.
