Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Дабы пересечь парк, мы ступили на одну из таких троп-паутинок. Была она выложена камнем, как и городские улицы, а по левую и правую сторону от неё с завидной регулярностью попадались скамьи, урны для мусора, разнообразные павильоны, невысокие скульптуры в специальных нишах, образованных фигурно остриженным кустарником... На скамейках парка подле одного из фонтанов расположился целый оркестр, музыканты которого выводили на струнных инструментах что-то лирическое. Горожане останавливались и слушали. Подле солиста стоял ящичек для 'меценатского сбора', как куртуазно именуют его шахраи. Но нет, музыканты не собирали пожертвования – они дарили обывателям искусство!
'Каждому, опускающему монету в ящик, ассистент оркестра вручает какую-нибудь музыкального вида безделушку на память о встрече с прекрасным. Оставлять меньше серебряного шахрика считается неприличным', – пояснил нам Нибельмес-ага. Я остановился, чтобы посмотреть, сколько опустит сам чиновник, но он, мечтательно улыбаясь и покачивая головой в такт музыке, прошел мимо.
Как выяснилось секундой позже, подобное любопытство обуяло не одного меня. Граф Рассобачинский остановился у ящичка, задумчиво ухватив подбородок, и волей-неволей вся наша делегация встала тоже.
Ассистент – маленький очкастый старичок в поношенном старомодном камзоле цвета выцветшей лягушки, улыбался слушателям. Те улыбались в ответ. Музыканты, одетые, как теперь обратил я внимание, не наряднее помощника, доиграли одну пиесу и начали другую. Из толпы посыпалось изобильное, но нематериальное 'Спасибо' и 'бис'. Кто-то из слушателей отошел, кто-то присоединился... Случая расстаться с музыкальными безделушками – деревянными брелоками в виде инструментов – старичку не представилось.
Граф хмыкнул, пошептался несколько секунд с Никодимом и стрельнул хитрым глазом в мою сторону. Никодим Труворович тут же принял вид вздорный и сварливый (не то, чтобы ему пришлось для этого очень стараться, скажу при всей объективности).
– А что, милейший, говорят, меньше шахрика оставлять вам не прилично? – почти заглушая соло ситара, спросил он у ассистента.
Улыбка того стала деревянной, как его сувениры:
– Сколько будет не жалко господину.
– Хм... – боярин почесал щеку. – Шахрика-то мне не жалко. Нате, держите.
И с этими словами он полез в карман, выудил оттуда золотой лукоморский червонец и опустил в ящик.
– Но это... это же... Спасибо!.. – глаза старичка едва не стали больше очков.
– На здоровье, – высокомерно бросил Труворович и тут же добавил: – Чего смотришь? Сдачу давай!
Теперь шире широкого распахнулся рот старичка.
– Но у меня... у нас... нет...
– А ты в коробочке-то поищи! – сурово посоветовал боярин. – Чай полдня стоите, заработали уже!
– Я... мы... – бледный, с трясущимися руками, ассистент открыл ящичек, и на всеобщем обозрении оказались все заработанные за полдня капиталы: три серебряных шахрика и боярский золотой. – Вот...
– Хм... – нахмурился Никодим, выгребая все деньги, и глянул на нашего проводника: – Какой у нас там курс золотого червонца к базарной мелочи?
Нибельмес, местами алый, местами бледный, сообщил.
– Хм, – повторил боярин. – Это выходит... С вас еще...
От названной суммы все духовые издали писк, точно слон наступил на ящик мышей, а струнные сфальшивили так синхронно и разнообразно, будто репетировали неделю.
– Ну да вы не расстраивайтесь. Я ж добрый, вы сами видите. Что я, положения вашего не понимаю? Я этот... как его... немценат! Со стажем! Во! Не нужны мне ваши копейки. Я могу и инструментами взять. Вот эта балалаечка круглая, например... – он вытянул своими огромными ручищами ситар из рук музыканта, повернул ее, рассматривая, подковырнул ногтем облупившийся лак на резонаторе и покачал головой: – ...ей красная цена в базарный день три серебряных, а я ее за четыре возьму.
– Но это... Это же работа Какши Йони! Ей сто лет! – возопил ситарист.
– Хорошо, что сказал, парень, – одобрительно улыбнулся Никодим. – За такое старье четыре... Три с половиной. Ладно. Что дальше? Дудка черная? Нут-ка, нут-ка...
– Доколе?! – пронесся вдруг над собравшейся толпой звучный глас. – Доколе всякие пришельцы будут изгаляться над нашими талантами?! Подачками унижать?! Отбирать орудия труда?! Хлеба кусок изо рта вырывая?!
Я оглянулся, не веря ушам: граф Петр Семенович, расталкивая зевак, пробился к месту действия драмы, швырнул Никодиму под ноги серебряную монету в двадцать шахриков и повернулся к публике:
– Да сколько можно?! Да скинемся мы этому жлобу на сдачу, люди добрые – и чтоб он ее в кабаке пропил, и сапоги в придачу!
– Понаехало тут!
– Унижают!
– В песок втаптывают!
– На горло наступают песне!
– Музыке!
– У музыки нет горла!
– А чего у нее есть?
– Ноты?..
– На ноты наступают!
– Да нет у них нот – они на слух играют...
– На уши наступают!..
– Медведи лукоморские!
– А вот мы им утрем нос!
– Знай наших!..
Возмущенные выкрики сыпались из толпы – вместе с дождем серебра, перемежаемого градинами золота.
– Получи, не-шахрай! – краснолицый мужчина в парчовом одеянии, название которого я запамятовал, презрительно бросил в открытый ящичек золотое кольцо с рубинами, цена которому, как мне позже поведал боярин, десяток червонцев.
Не поведя и бровью, Никодим дождался, пока осадки из драгметаллов закончатся, тщательно собрал в шапку всё, что прилетело... и высыпал в ящичек музыкантов. А сверху положил свой червонец.
– А вот теперь оплата работе под стать, – ухмыльнулся он и вручил оторопевшему ситаристу его реликвию. – Играйте, молодцы. Лепо у вас получается – аж душа поет и приплясывает! Играйте, играйте – видите, сколько вам люди сами добровольно заплатили, только чтобы послушать!
Не веря ни глазам, ни ушам, ни прочим органам, старичок-ассистент безмолвно таращился на свой ящик, в кои-то веки похожий не на плошку для сбора милостыни, а на пиратский клад.
– Так что ты говоришь, дед, за пожертвование у вас причитается? – усмехнулся лукаво граф, подмигнул ошарашенным зевакам, и взял с подноса с сувенирами три деревянных ситара.
Знакомая рука опустила в старичковский сундучок серебряную монету, и Рассобачинский, выбрав из кучи брелоков еще один ситар, протянул Нибельмесу.
– Вот что делает волшебная сила искусства! – с самым серьезным видом изрек он и, помахав музыкантам, направился дальше.
Вслед нам ударила бравая 'Камаринская', потом – 'Лукоморские вечера'.
Звучание музыки удивительно гармонировало с шелестом дерев и журчанием фонтанов в этом царстве флоры, которое находило в моей душе куда больший отклик, чем вся шахрайская архитектура вместе взятая. В этом парке можно было провести целую вечность! Глядя на стройные аллеи, скрывающие в своей листве статуи древних шахрайских мудрецов и красавиц, отважных героев и предприимчивых коммерсантов, я не мог не удержаться от восхищения:
– Сколь совершенно это собрание прекрасного под открытым, соединившее в себе красоту природы с красотою человеческого искусства! И сколь живописен, думаю, сей пейзаж в дни поздней осени, когда листва дерев окрашена багрянцем...
– Красные листья... Хмурые лица... Это асхаты идут похмелиться... Ой, простите! Я совершенно с Вами согласен, Дионисий-ага, – смутился Нибельмес, возвращаясь из задумчивости в реальный мир. – Просто детская считалочка вспомнилась...
– Про асхатов? – удивился Никодим. – И почему они идут с такой непотребной целью в этой считалочке?
– Ну, так уж сложилось, – виновато развёл руками шахрай. – Пословицы про асхатскую честность и асхатскую выносливость давно забыты. Сейчас в пословицах окружающих их народов всё больше асхатское пьянство. Ну и асхатская работа, конечно...
– Асхатская работа?
– То есть очень плохая работа, – пояснил Нибельмес. – Брак. Халтура. Про это и говорят: 'асхатская работа'. Думаю, это идёт от поклонения асхатов Балде, которого они чтят безмерно и даже ставят на каждом углу его миниатюрные изображения – болванчиков.
– А это ещё что за тип?
– Это не тип, это дух. Асхатское божество архитектурных и инженерных расчетов. Асхаты называют Балду братом светозарного Фонаря, покровителя асхатских фармацевтов и подрядчиков. Эти делают свои расчеты не от Балды, а от Фонаря...
– А подрядчики-то чем провинились? – удивился граф Пётр. – С теми ведь разговор короткий: сколько наработали – столько и заработали. Всё просто и ясно.
– Так везде, Ваше сиятельство. Везде, но не в Асхатском государстве. У них же свой, особый путь, даже если речь идёт о смете на строительство. Вы никогда не слышали про главную асхатскую тайну?
– Что же это за тайна? – заинтересовался я, ожидая услышать что-то мрачное и ужасное.
– А вот: как получается, что подрядчик берёт за работу больше всех на Белом Свете, работник получает меньше всех на Белом Свете, строят медленнее всех на Белом Свете и результат выдают хуже всех на Белом Свете?
– И как же?
– Неизвестно, – снова развёл руками шахрай. – Я же говорю – главная асхатская тайна!
Мы остановились у памятника пузатому улыбающемуся коротышке вамаяського вида, восседающему на самой огромной из виденных мною жаб.
– А это что за молодец такой? – подивился Пётр Семёнович.
– Мудрец Сам-Посуди. Писатель и философ. Несколько веков назад, когда наши предки только пришли на пустоши и неудобья будущего Шахристана, он жил в Вамаяси и был то ли библиотекарем, то ли чиновником... Словом, имел почётную должность и неплохое жалование! Но вот, поверите ли, оставил всё и решил покинуть страну.
– Почему?
– Потому что философ. По его мнению, гармония пяти стихий в Вамаяси нарушилась или что-то там такое в этом роде, я в восточной философии не особенно разбираюсь... Как бы то ни было, Сам-Посуди, желая покинуть страну тайно, превратился в тучку и полетел в сторону границы.
– Он сам так сказал?
– Так говорит легенда. Сам-Посуди летел, несомый волнами эфира, и напевал соответствующую случаю песню: 'Я тучка-тучка-тучка, я вовсе не мудрец...'.
– И как, долетел?
– Долетел, но на границе был задержан таможенным чиновником, который распознал-таки в тучке мудреца, контрабандой вывозящего собственные знания за границу. 'А нос – как у собаки. А глаз – у орла...' – причитал по этому поводу Сам-Посуди. Но в веках осталось почему-то только сравнение таможенников с собаками...
– И таможенник вернул его обратно? Или велел пошлину заплатить? Со знаний-то?
– В то время в Вамаяси были человеколюбивые законы, не запрещавшие честным подданным пересекать границу. Но вот пошлину заплатить пришлось. По расчётам скрупулезного вамаяського таможенника с мудреца за вывоз знаний причиталось часть оных в объёме ровно пять тысяч слов. Их-то Сам-Посуди и записал здесь же, в караулке на границе, кривым стилом на запасе чиновничьей бумаги, а когда её не хватило – то на чиновничьей одежде и даже на столе... Словом, к концу сбора пошлины таможенник сам был не рад!
– Но закон есть закон, пошлину скостить нельзя, понимаю, – рассмеялся граф Пётр. – И как, много мудрости уместилось на таможенных портянках?
– Много, – подтвердил Нибельмес-ага. – Вамаясьцы до сих пор читают. И гордятся тем, что до сих пор не понимают. Говорят, это от того, что очень мудро написано!
– А с тучкой-философом что сталось?
– Сам-Посуди, заплатив пошлину, снова обернулся тучкой и полетел дальше...
– Куда?
– В Шахристан, разумеется!
– Зачем? – удивился Никодим. – Ты же сам сказал, что тогда у вас были сплошные пустоши и неудобья.
– Сам-Посуди был мудрецом. Он знал, что Шахристан станет самой удобной для жизни страной на Белом Свете.
– А почему сей учёнейший муж изволит восседать на жабе? – спросил я, ибо в силу моего роста мне был более заметен не Сам-Посуди, а несущий его философский скакун. Мне казалось, что высеченное в камне исполинское земноводное смотрит мне прямо в глаза, и от этого становилось несколько не по себе – не самое приятное чувство, когда в глаза вам смотрит гигантская жаба.
– Философ избрал это благородное животное, потому что жабы любят воду. А тот, кто любит воду, любит дождь. А тот, кто любит дождь, любит тучки. А тот, кто любит тучки, должен любить и вамаясьских философов, тайно покидающих родину...
Ч а с т ь 7 Петушиные бои
К моему сожалению, мы были вынуждены покинуть чудесный парк, гостеприимностью своей способный поспорить с самой уютной библиотекой, и последовать далее к шахскому дворцу.
Оставшаяся часть пути должна была занять меньше четверти часа, но на небольшой площади перед дворцом Его Величества нам довелось быть свидетелями забавной сценки. Ещё на подходе, едва свернув с проспекта на ведущий к дворцу бульвар, мы услышали, как некие пока ещё не видимые нам юноши ломающимися голосами издавали таинственные крики: 'Я требую сатисфакции!', 'Сударь, ещё одно слово и я скрещу с вами шпагу!', 'Защищайтесь, сударь!' и даже 'Тысяча коней!'. Наш проводник почему-то заулыбался и пригласил нас поспешить на площадь.
Там, прямо пред главными воротами дворца, уже стал собираться народ. В центре площади осталось небольшое пустое пространство, в котором, судя по всему, и творилось то зрелище, которое заставило горожан на некоторое время забыть свои дела. После того, как граф любезно поднял меня над толпой, я с удивлением увидел тех, на кого взирали шахрайцы: около дюжины молодых людей, костюмы которых представляли собой презабавную пародию на забугорскую моду, теперь уже не кричали, а шипели друг на друга. До моего слуха доносились обрывки фраз '...ты на кого наехал...', '...ты вообще знаешь, кто я...' и '...ты, в натуре, в курсе, кто мой отец...'. При этом они действительно презабавно толкали друг друга, старательно выпячивая грудь и тем вызывая смех окружающих обывателей.
– Как петушки, честное слово! – фыркнул граф, с усмешкой глядя на столь забавные поединки этих молодых людей, почти мальчиков.
– Ваше сиятельство, Вы совершенно правы! – с неожиданным энтузиазмом поддержал его Нибельмес-ага. – Именно так мы называем эти забавные процедуры, которые наши предки придумали, дабы оказать почтение правителям и сбить с них спесь. Ну и чтобы развлечь честных обывателей, разумеется...
– Что ты несешь? – насупился боярин Никодим. – Как можно одновременно оказать почтение и сбить спесь?
– А разве вы не знаете? Эти юнцы – гвардейцы, представители двух рот почетного караула. Вон те, которые в синих штанах, составляют гвардию шаха, ими командует уважаемый Стиля-ага. Обратите внимание, у каждого из них шляпы украшены павлиньим пером, от чего мы и зовём их 'павлинами'. А у их противников в красном шляпы украшены фазаньим пером, и это гвардия эмиров. 'Фазанов' возглавляет Папу-ага.
– А ловко придумано, – улыбнулся граф Рассобачинский. – Фазаны против павлинов. И вправду петушиные бои!
– Ну да, фазаны... против павлинов... поэтому... – отчего-то замялся Нибельмес и тему с происхождением названий развивать не стал.
– Так и как же, и как же вы с государями своими решили тягаться, бунташное вы племя?! – не унимался Никодим. – Власть надо уважать! Власть, над которой потешаются свои петухи да гуси, чужим соколам не страшна!
Между тем 'фазаны' и 'павлины' от словесной перепалки перешли к схватке. Из перевязей, на которых настоящие солдаты носят мечи, гвардейцы достали искусно украшенные розги, которыми и принялись фехтовать в меру своего умения. Розги были длинны, их рукояти были защищены замечательной резьбы гардами, и в целом эти палки издалека выглядели столь внушительно, что в первый момент их можно было принять за настоящее холодное оружие.
Собравшиеся на площади шахрайцы заливались смехом, а иные выкрикивали имена известных им драчунов, подбадривая их. Павлины теснили фазанов, делая удачные выпады и заставляя своих противников отскакивать с занятой прежде позиции. При этом и те, и другие забавно двигали руками и ногами, как бы пританцовывая в такт каждому выпаду. Двое гвардейцев – по виду, заводилы – под одобрительные крики публики высоко подпрыгивали, не останавливая своего поединка, а потом стали скакать по скамейкам и даже по затормозившей поблизости карете какого-то вельможи, проявляя при этом чудеса ловкости.
Впрочем, довольно скоро один из 'фазанов' неудачно ударил своего противника и до крови рассек ему руку. Все поединки немедленно остановились и 'павлины' увели своего раненого товарища с громогласными обещаниями мести жестоким врагам. Зрители, поняв что представление окончено, стали не торопясь расходится с этого несколько грубого, но в целом вполне безобидного зрелища.
Позже я случайно узнал, что 'петушиные бои' получили таковое наименование от злоязыких шахрайских обывателей не в последнюю очередь потому, что в обе роты почетного караула набирали исключительно изнеженных отпрысков благородных фамилий, от чего ни 'павлины', ни 'фазаны' не были готовы к настоящему бою, ибо уделяли внимание не столько военной выучке, сколько маникюру и модным кружевам. Однако же и этот причудливый шахрайский обычай оказался не лишенным объяснения: шахраи, ненавидя тиранию и вместе с тем не желая лишать первенствующих в народе почести в виде караула из гвардейцев, умышленно набирают оный почетный караул из не способных к бою отроков, дабы ни шах, ни эмиры не смогли использовать свою гвардию для угнетения подданных. Не довольствуясь составом этой не столько почетной, сколько потешной гвардии, шахрайцы постановили ограничить численность этих птичьих отрядов. Так, и у шаха, и у эмиров в распоряжении находится не более чем по роте личных гвардейцев. Надо ли говорить, что за службу в этих отрядах отрокам жалования не платят, да они в нём и не нуждаются, считая свою необременительную службу чем-то вроде аристократического развлечения.
Сами правители Шахристана, прекрасно понимая вышеизложенное обстоятельство, уже давно смирились с ним. Считается хорошим тоном, если шах с одним из эмиров заключает пари за шахматной партией на то, в чью пользу закончится ближайший поединок их гвардейцев. Тем самым правители не только не запрещают, но даже и поощряют сих юношей служить потехой толпе. В сем обстоятельстве я также вижу мудрость, ибо обыватели порой бывают столь заняты обсуждением дурачеств 'павлинов' и 'фазанов', что не обращают внимание на отдельные огрехи в управлении, допускаемые самими эмирами или шахом.
Сама площадь Пан-Майдан, на которой обычно и происходят 'петушиные бои', несмотря на свои размеры, считается главной площадью столицы. Вообще, центральные площади шахрайских городов предназначаются для народного толковища, а потому проектируются с размахом, но столичные жители в силу рода своей деятельности к толковищам не склонны, что, пожалуй, и к лучшему, потому как, собираясь в одном месте в количестве более десяти человек, жители Шахрабада способны говорить без умолку часами, забывая про еду и сон и обсуждая свои чиновно-купеческие дела с занудством, достойным лучшего применения.
На площади возвышается комплекс шахского дворца, представляющий собой группу из нескольких равновеликих зданий, соединенных между собой галереями и переходами. В древности он был построен для жизни шахрайского государя, однако позже отошёл к казне и ныне служит лишь официальной монаршей резиденцией, предназначенной для роскошных приёмов и церемоний. Сам шах проживает в своём личном дворце, именуемом Изюминкой, который нам предстояло увидеть несколько дней спустя.
Титул шаха принял после переселения в междуречье Рахата и Лукума первый шахрестанский государь Шахрезад Возобновитель, который вывел свой народ из Вамаяси и основал новое государство в сердце степи. Его потомки по сей день носят в эмирате почётный титул шахов, хотя реальной властью не обладают, передав оную избираемым эмирам. Нынешний шах Шахрезад XIII почитается одним из богатейших людей в государстве, ибо предки его, будучи устранены от власти, направили своё состояние на коммерческие предприятия, в которых немало преуспели. Замечу отдельно, что Шахрезад XIII по прозванию 'Ничего Личного' не только интригует внутри своего государства, играя на противоречиях республиканских учреждений эмирата и добиваясь всяческих привилегий для купеческого сословия, но, даже будучи лишён политической власти, и за пределами Шахристана простирает влияние своё. Так, именно он строил козни против лукоморских коммерсантов и подстрекал недалёких союзников по Песчаному Блоку закрыть свои границы для всех иностранных купцов, дабы и далее лишь шахраи снабжали Лукоморье и сопредельные с оным страны товарами Вамаяси, Бхайпура и иных отдаленных восточных земель. Справедливости ради надо признать, что в быту этот шах, как нам удалось убедиться, чужд излишней роскоши, алчности или двуличия, равно как и на фоне своих подданных он едва ли может выделиться какой-то особо изощрённой хитростью. Кроме того, должен признать, шах никогда не был замечен в подстрекании воинственных степняков к открытой войне. Именно в сохранении древней торговой монополии своего народа Шахрезад Ничего Личного видит цель собственного служения Отечеству, и благодаря тому прославлен между сородичами, которые почитают его негласным арбитром в спорах народных представителей и эмиров, которым некогда предки Шахрезада XIII передали свою власть. Ведь, если верить Нибельмесу, шахраи уничтожают монополии во внутренней торговле с тем же усердием, с каким созидают их за пределами Отечества своего, понуждая все народы покупать либо шахрайские товары, либо товары, привозимые шахрайскими купцами.
Как бы то ни было, даже будучи более купцом, а не вождём, Шахрезад XIII Ничего Личного пользуется известным уважением подданных, равно как выстроенным в свойственном Шахристану эклектическом стиле просторным дворцом, в главные ворота которого мы и вошли, постояв по указанию Нибельмеса положенные несколько мгновений под аркой, украшенной растительном орнаментом. Арка предварялась исполинским портиком, украшенным грандиозными, но уже такими привычными колоннами. 'А где же фонтан?' – невольно подумал я не без иронии.
Фасад шахского дворца в Шахрабаде
Миновав арку ворот, мы увидели, что за фасадом шахского дворца скрывался обширный внутренний двор, по периметру которого росли разнообразные деревья, а в центре возвышался пруд с монументальным фонтаном.
– 'Купание белого слона', так называется эта скульптурная композиция, – пояснил наш проводник, указывая на фонтан.
– А почему слона?
– И почему белого?
– Как я уже говорил, мы считаем слона символом шахрайской государственности. А белый слон – это родовая эмблема династии Шахрезадов.
– Шахристан – родина слонов, – подытожил граф.
Нибельмес подозрительно покосился на него – не исходит ли тут какая насмешка – и, не найдя второго дна в сей сентенции, согласился.
Мы пересекли внутренний двор и, минуя крытую колоннаду, оказались перед роскошными дверями, обитыми сияющим белым металлом. Слева и справа от дверей стояли два 'павлина' с самыми надменными выражениями на безусых лицах. Рядом с одним из них располагался медный гонг, в который, объяснив цель нашего визита, Нибельмес-ага ударил восемь раз.
Как только стих звук последнего удара, двери перед нами растворились – а были они столь широки, что мы могли без труда пройти в них сразу вчетвером, не пропуская вперед один другого – и мы оказались в огромном круглом зале, своды были расписаны эпическими сценами, судя по всему повествующими о героических страницах шахрайской истории. В центре зала располагалась причудливая скульптура, выполненная весьма искусным мастером: восемь слонов стояли хвостами друг к другу, глядя на восемь сторон света, а над ними, опираясь основанием сразу на восемь спин, возвышалась белая башня. Сами слоны были каменными, но при этом были выполнены в натуральную величину и выглядели совсем как живые, так что в грубой коже была замена каждая складка, а изгиб хобота и даже выражение морды было неповторимым у каждого из восьми. Серебряные попоны с золотым рисунком, покрывающие слоновьи спины, были по периметру украшены самоцветами, и их сочетание также было своим у каждого из восьми. Башня же над ними, казалось, была сложена из плотно пригнанных белокаменных блоков, ворота были одни и деревянные (через них, думаю, свободно мог бы пройти если не человек, то, по крайней мере, библиотечный), а в окнах верхнего яруса горел свет. Архитектура башни походила одновременно на стеллийскую и вондерландскую.
– Восемь слонов, поддерживающих белую башню, – пояснил шахрай с гордостью. – Наш герб.
– Герб? – удивился Никодим. – Непросто же его вам нарисовать на знамени или на щите...
– На щитах мы его не рисуем. Наш герб может быть изображен только в виде скульптуры. На картинках же, и даже на государственной печати, лишь эмблемы – слон либо восьмиконечная звезда. Так повелось с начала Эпохи Возобновления. Кстати, мы сейчас как раз находимся в Зале Возобновления.
– Здесь нас и примет шах?
– Нет, здесь мы не задержимся. Нам прямо.
Наш проводник широким жестом пригласил нас в дверь, расположенную меж двух колонн, и сам первым вошёл, предлагая следовать за ним. Мы оказались в не очень просторном и совсем уж низком коридоре без окон. Стены его, отделанные мрамором, освещались грубо выделанными светильниками, расположенными через равные промежутки на уровне человеческого роста. Между светильниками располагались картины, в основном повествующие о степняцкой жизни: океаны травы, стада коней, юрты, верблюды и всадники проплывали перед нашим взором в причудливом калейдоскопе образов. Выполнены картины были отнюдь не искусной рукой...
– Подарки союзников, – небрежно бросил Нибельмес, заметив наше внимание к картинам.
– Разве ваши степные друзья знакомы с живописью?
– Уже знакомы, – усмехнулся шахрай. – Некоторые из них зачем-то приезжают в наши школы искусств. Пытаются учиться. Мы не возражаем. Но и шахрайского подданства выпускникам не даём.
За беседой о примитивистском стиле мы оказались перед очередными дверями с очередными 'павлинами' в качестве почётного караула. Они открыли нам украшенные резьбой деревянные створки в полтора человеческих роста, мы сделали шаг вперед...
Даже если бы Нибельмес-ага не сделал нам знак остановиться, как велело шахрайское суеверие, на пороге, то мы бы всё равно замерли от удивления. Зал, открывшийся перед нами, был огромен и весь залит солнечным светом, делавшим его роскошный интерьер слегка нереальным. Два ряда монолитных колонн из полудрагоценных камней, уходящие вдаль, делили помещение на три равные части. Стены на высоту колонн были отделаны разноцветным мрамором, разные фрагменты которого гармонично сочетались между собой, образуя причудливый узор. Однако центральная часть зала была выше остальных, а потому над колоннами возвышались стены с многочисленными окнами – узкими, с полукруглыми завершениями – сквозь которые и проникал в изобилии свет. Пространство между окнами и потолок зала украшала прекраснейшая мозаика, изображавшая некую бесконечную композицию со множеством действующих лиц, зверей, птиц, растений и архитектурных сооружений. Мозаичным был и пол, изображавший подробную карту Шахристана.
Тронный зал Шахрабадского монаршего дворца
Сказочную атмосферу подчеркивала сказочная музыка, зазвучавшая при нашем появлении. Ни одного музыканта в зале мы не видели, а мелодия, казалось, лилась одновременно со всех сторон: торжественные звуки органа переливались с журчанием арфы, и это сочетание словно бы звало забыть о суетности оставшегося за стенами дворца мира, словно бы приглашала в мир совсем иной, в мир возвышенных размышлений и прекрасных мечтаний. Каково же было наше удивление, когда, прислушавшись, мы стали узнавать в музыке лукоморские мотивы!
'Приветствуем дорогих гостей из великого Лукоморья!' – провозгласил появившийся из-за колонны церемониймейстер, как только прекрасная мелодия стихла. Раскланявшись с каждым из нас в отдельности, улыбаясь при этом радушнее Нибельмеса в час знакомства, он широким жестом пригласил всех следовать за собой вглубь тронного зала – туда, где в огромной полукруглой нише на невысоком постаменте располагался трон.
Пока мы медленно шествовали по географическому полу, у меня и моих спутников было время разглядеть убранство зала подробнее. Монументальные колонны чередовались с почти такими же монументальными солдатами в позолоченных кольчугах, кирасах и шлемах. Каждый из них был опоясан мечом и держал в руках короткое копьё (а может быть просто опирался на него). Были это совсем не 'фазаны' и не 'павлины', а настоящие исполины, рядом с которыми даже дюжие порубежники показались бы новобранцами. 'Атанаты' – чуть слышно пояснил Нибельмес-ага.
Стены за спинами атанатов были драпированы тяжелой тканью в складках, так что неясно было, скрываются ли за ними окна, двери или просто камень стены. За каждой колонной располагалась тренога на манер тех, что используют в Стелле для воскурения благовоний. Когда я обернулся, то увидел, что орган, арфа и ещё целый оркестр располагались на обширных хорах над входом.
Наконец, зал закончился и мы остановились, не доходя десяти шагов до полукруглого возвышения высотою в восемь небольших ступеней, на котором располагался трон, отличавшийся не столько размерами, сколько искусной резьбой. Был он выполнен, против моего ожидания, не из золота и даже не из серебра – хотя, как я уже успел понять, шахраи могли позволить себе и то, и другое – а из красного дерева.
Восседавший на троне человек был ему под стать: как мне показалось с первого же взгляда, он знал цену себе и своей стране. Несомненно, он был богат – однако единственным украшением, который он носил, был огромный драгоценный камень в чалме. Мантия его была просторна и тем отличалась от одежд виденного мной в шахристане покроя, однако на этом отличие и заканчивалось, потому как ни золотого шитья, ни драгоценных камней на одежде шаха я не заметил. Единственным изделием из драгоценных металлов был украшенный тонким узором золотой жезл – не то огромный скипетр, не то укороченный посох. Как я понял, это жезл и был символом шахской власти.
Росту Шахрезад Ничего Личного показался мне среднешахрайского, то есть примерно с графа Петра Семёновича. Был он по-шахрайски упитан, хотя за складками церемониальной монаршей одежды этого было почти не заметно, а лицо его по сравнению с лицом того же Нибельмеса могло показаться даже чуть худощавым. В отличие от остальных шахрайских мужчин, он не носил бороды (что, как мы позже узнали, было привилегией шаха), зато имел густые усы, делавшие его несколько похожим на хорохорца. В глазах государя вмещалась, казалось, вся грусть шахрайского народа.
