Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Тут завод у шахрая кончился и он, скосив глаза к переносице совсем уж невероятным образом, опочил в заботливо подставленном графом блюде с салатом по-лукоморски.
– Да, пить они не умеют, – констатировал граф.
– Научим, – улыбнулся боярин.
– Да и им есть чему нас поучить...
– Ты думаешь, это он сейчас не бредил?
– Да не похоже... Уж больно складно, хоть и чудно!
– Тогда за учение, твоё сиятельство!
– За учение, твоё высокородие! Будьмо!
Крякнув после, боярин критически покачал головой:
– А всё же бредил твой шахрай! Ведомо же, что самая богатая страна Белого Света – Лукоморье.
– Это наши соседи так считают. Потому что у нас в царской казне золота много. А ещё земли много. Больше всех у нас земли. И лесов больше всех. А в лесах больше всех пушнины. А в реках рыбы. А в горах руды. Вот только сквозь леса эти не проедешь, до гор не доберешься...
– Ты опять за своё, собакин сын?! Опять дорогами меня попрекать вздумал?!
– Да не кипятись ты, Труворович, – вяло отмахнулся от боярина граф. – Я ведь, если подумать, такие же точно дороги на твоём месте строил бы. Ну, может, чуть получше... Я про то говорю, что нас соседи считают самыми богатыми только за то, что земля наша велика и обильна. А в Забугорье самой богатой считают Шантонь, потому что там дворцы огромные и все в золоте. Но вот только теперь мнится мне, что в богатых-то странах крестьяне в голодный год лебеду не едят...
– Можно подумать, твои шахраи не едят.
– Не знаю. Кажется мне, что не растет у них лебеда. Но если бы даже и росла... Сдается мне, что таких мордоворотов лебеду есть не заставишь. Они за эту лебеду своего шаха в театре показывать будут. Вместе с эмирами...
– В каком-таком театре? – не понял Никодим.
– В анатомическом. Бунташное племя, твоя правда, боярин... Но почему же они так крепко живут?! Не жил так мой дед, хотя и работал, и зажиточным считался в своей слободе. И отец не жил – не по молодости, когда братья его отцовского наследства лишили, я имею в виду, и он в углежогах мыкался до сорока лет, а потом, когда золотую речку нашел и титул купил вместе с дворцами и землями. Так что прав этот, хоть и в салате спит: здесь самая богатая страна, только богатства этого не заметишь, покамест тебя по каждому шахрайскому двору не проведут и в закрома их полные носом не тыкнут...
– Да прав ты, твоё сиятельство, – неожиданно согласился Никодим и даже стукнул кулаком по столу, невзначай опрокинув поднос с вамаясьскими сушами. – Я от того и лаюсь на тебя всегда, что ты, хоть и безродный, но всегда прав. Это даже я своими мозгами понимаю. Хоть ты и считаешь, что мозгов у меня почти нет. Да даже и в этом ты вообще-то прав... – и продолжил без перехода, но уже про Шахристан. – Вот кого Костею поганому нужно было воевать вместо Лукоморья! Этих вот... хомяков!
– Они бы его победили, – покачал головой Рассобачинский, глядя на боярина не только с усмешкой, но и с новым уважением. – Точнее купили бы.
– Точно... С потрохами купили бы, со всеми умрунами его, армией пятидесятитысячной и Змеем-горынычем ручным. Денег бы жалеть не стали, – снова стукнул кулаком по столу Никодим и передразнил с отвращением: – 'Потому что невыгодно!'.
– Причём так купили бы, что Костей и сам бы этого не заметил. А про Змея... Змею, то бишь... ты потише. Меньше знает – лучше спит, и другим спокойно спать дает, – усмехнулся Рассобачинский. – И да... Вовремя мы его ухайдакали.
– Нибельмеса-то? – глянул боярин на опочившего сытым и не очень трезвым сном шахрая. – Чтобы не подслушивал?
– – Костея! Чтобы ну его в пень-колоду!
– Тогда за победу!
– Не забудь Дионисию налить...
Сколь бы ни были различны меж собой граф и боярин происхождением, внешностью и характером, но устойчивость обоих к действию хмельных напитков неизменно приводит меня в ужас! В тот вечер я планировал превращать в чай содержимое не только своего, но и их кубков, однако ни одному из лукоморских аристократов мои скромные волшебные способности так и не понадобились.
Ч а с т ь 15 Варварское гостеприимство
В первый же день пути по Улюмскому каганату мы столкнулись с той же проблемой, из-за которой лишнюю неделю провели в Караканском ханстве, но о которой успели порядком подзабыть. После широких, мощёных камнем шахрайских дорог с подробными табличками, указывавшими не только направление до ближайших городов, но и расстояние до них, степные тропинки казались лабиринтом. К тому же лабиринт этот был словно бы эфемерен, потому как неиспользуемый путь в степи скоро зарастал травой.
Мы попытались спросить дорогу у местных жителей, встреченных нами на каком-то лишённом растительности пятачке, но те лишь стенали что-то на тему 'Проклятое место. Который день воду ищем, а из земли какая-то вонючая черная жижа хлещет! То-то здесь ничего не растет, всё на корню чахнет...' и продолжали своё нелёгкий труд с кирками и заступами. Посул вознаграждения смог отвлечь их на некоторое время от переживаний и работы, но даже при виде золотого шахера они не смогли с уверенностью указать нужную нам дорогу.
Окончив ужин в одной из подорожных – или потропиночных? – едален, мы засиделись за столом. Пытаясь сообразить, куда нам ехать дальше, мы склонились над картой и все вчетвером погрузились в изучение оной. Останавливаясь на трапезу, мы приметили поодаль воды большого озера и теперь с помощью карты пытались понять – это ли указанная на карте бухта Барахта или же перед нами какая-то другая часть степного озера Клякса.
За соседним столом, развалившись на стуле, сидел плюгавый лысоватый мужичонка в шахрайской одежде. Мне надолго запомнилась внешность этого шахрая, усилиями которого наш маршрут претерпел столь стремительные метаморфозы! Лицо его было самым заурядным и наводило на мысли то ли о еноте, то ли о каком-то сморщенном корнеплоде, а взгляд был полон плохо скрываемого нахальства. Впрочем, по временам шахрай делал над собой усилия и пытался смотреть на нас чуть ли не с отеческой заботой, что у него получалось неважно, поскольку он был возраста неопределенного, но на мудрого старца отнюдь не походил. Против шахрайского обыкновения, бороды он не имел.
Кувырдак
Увидев, что мы изучаем карту, он встал и направился в нашу сторону. При этом передвигался он так, словно был ранен в ногу – однако на военного был совсем не похож.
– Заплутали малость? – спросил он, представившись просто Кувырдаком. – Здесь Улюм, здесь пути надо держаться. Улюмцы они такие – не замочат, так отбуцкают!
Я поморщился при звуках столь просторечных слов, но эмоции свои попытался скрыть по мере сил: путешествие приучило меня к осторожности.
– А сам-то ты путь знаешь, уважаемый?
– Да без базара! Кому как не мне знать!
– Мы заплатим тому, кто покажет кратчайшую дорогу до Ур-Кагана.
– Кизяк вопрос! Только вы сами кто такие будете? Лица у вас не местные, одеты по-лукоморски...
– Мы и есть лукоморцы. Едем из Ширин-Алтына в Ур-Каган.
– А-а-а, так не вы ли те самые послы, по которых ботают на каждой хате? Это ж новость последнего месяца – лукоморцы в Шахристане. Ну вы же те самые лукоморцы и есть, вы, колитесь, братаны! Как я сам, дурак, сразу не просёк! А где, по чесноку, этот Нибельмес, который, говорят, при лукоморцах завроде вертухая был?
Здесь мы без него. Мы его с собой не взяли.
И чё, он даже никакой малявы вам в дорогу не накатал?
Признаюсь, я не очень понимал степной диалект, на котором изъяснялся наш новый знакомый, но его непосредственность меня подкупала. Графу же речь Кувырдака оказалась неожиданно понятной. Они быстро нашли общий язык, и, бегло ознакомившись с выданными нам Нибельмесом верительными грамотами, Кувырдак за сходное жалование пошёл к нам в проводники.
Должен признать, что первое время у нас не было причин пожалеть об этом решении. Двигались мы, судя по всему, в верном направлении, а при малейшем сомнении наш новый проводник брался растолковывать нам подробности карты, энергично указывая на окружающий нас ландшафт и отыскивая нужные значки на схеме. Если в каком-то караван-сарае или чайхане хозяева недобро смотрели на нас, то Кувырдак всегда отводил их в сторону и что-то вполголоса, но энергично втолковывал, после чего мы неизменно получали сносное обслуживание, съедобную еду и даже удобные места для ночлега.
В иных местах, где Кувырдака знали хорошо и с порога встречали как родного, мы получали поистине неожиданное гостеприимство. Улюмцы показывали себя с совершенно неожиданной стороны: как радушные и хлебосольные хозяева и красноречивые, темпераментные собеседники. Любезность их при таких трапезах была безгранична, а обещания всяческой помощи и клятвы братства – безупречно искренними. В таких-то местах застольные беседы шли привольно и открыто, чего никогда не было в эмирате, и мы, не скованные более дипломатическим этикетом и чрезмерными требованиями вежества, могли высказывать все наши сомнения и обсуждать даже самые щекотливые вопросы, касающиеся виденного в Шахристане. Улюмцы отвечали откровенностью на нашу откровенность и не стеснялись в выражениях по адресу коварных и надменных соседей, а Ля Ляфа-апа поддерживала наш разговор, снабжая нас не известными никому из присутствующих подробностями шахрайской жизни.
– А мы ещё думали, что это в Шахристане можно говорить свободно и ничего не опасаясь, – покачал головой граф во время очередного задушевного застолья.
– Это кто ж вам такую пургу прогнал? – скривился Кувырдак.
– Нибельмес-ага.
– Да знаю я вашего Нибельмеса, знаю, – презрительно рассмеялся на это имя наш проводник. – Его тут все знают. Он чиновник, да причём не простой, чую, чиновничек! Он вам официоз гонит, как должно быть. Только туфта всё это! На бумаге-то всё гладко, а вот в жизни малость по-другому. Я расскажу вам, как на самом деле шахраю живётся. Я вот в детстве без отца остался, сам восемнадцати лет от роду женился. И чё? По их бумагам мне надо в подмастерьях ходить, в третью гильдию выбиваться. А жрать-то охота!
– Разве казна не платит вам пособие на питание и кров?
– Ну, платит. Но тебе бы самому хотелось, чтобы соседи на тебя пальцем показывали: 'Вот идёт Кувырдак, он получает пособие по бедности, и жена его получает, и дети его'. Не, мы получаем, чё. Но только беспонтово это. Особенно когда вокруг тебя всякие в парче ходят, на чистокровных скакунах гарцуют...
– Мы думали, что в Шахристане можно заработать и на парчу, и на скакуна...
– Ну, можно. А можно и не заработать. Только к тому времени как я заработаю – уже состариться успею. А жить-то сейчас хочется! Я бы, может, уже сейчас мог бы не хуже ихнего эмира управлять... порядок бы им навёл... стабильность... а то зажирели, распустились, ишь! Но нет, по ихним бумажкам я не подхожу! Не учён, говорят! Городом, говорят, не управлял! Даже дела своего, говорят, нет! Так что мыкаюсь, промышляю кой-чем...
– Наверное, вы работаете с деловыми кругами Улюмского каганата? – я попытался увести шахрая от невеселых размышлений.
– Ну да, типа того. Помогаю косоглазым, можно сказать. Эмиры же правят ими по беспределу, так что кто им поможет кроме меня-то! Я вообще косоглазых страсть как люблю. Думаю, вообще вся сила Шахристана должна быть только в этой... в могонаци... многонассы... короче, в том, чтобы шахраи степнякам дань платили и не возбухали бы, если косоглазенькие какого шахрая невзначай прирежут. Подумаешь, делов-то! Я бы лично за шахрая в такой ситуации и шиша ломаного не дал! Но нет, сейчас всё не так, всё не так... Потому что степняки честные и бесхитростные. А шахраи – ленивые пьяницы хитрож... – Кувырдак перехватил взгляд графа и точно уловил его безмолвное 'Не лайся при даме!', а потому продолжил чуть спокойнее. – Очень хитрые, короче. На весь эмират, поди, одни степняки и вкалывают. И всегда так было. Слышали про битву в Домашней Степи? Ржачная история, в натуре! Так вот, даже там, если почитать секретные источники, воевали караканцы с караканцами. А шахраи так, рядом стояли, стрелы подавали, прятались за караканскими спинами. Я это точно знаю. Я вообще много чего знаю. Если бы не ихние бумажки, я бы вообще офицером мог бы быть. Засланцем! Но нет, не подхожу я по ихним бумажкам...
Надо сказать, что Кувырдак не одобрял шахрайского образа жизни ещё более, чем Ля Ляфа-апа, что и не преминул высказать со всей откровенностью во время очередного застолья:
– Народовластие, гильдии – всё это разгильдяйство... Порядок должен быть настоящим, крепкая рука должна быть! Нужно, чтобы каждый безропотно повиновался начальнику. А начальник – своему начальнику. А все начальники – мн... ну, правителю, который за долгие десятилетия правления смог показать себя молодым и энергичным лидером. Так, чтобы если сказано делать – то делали. Если сказано молчать – то молчали. И не рассуждали бы, как начальник правит, куда он деньги тратит и о чём думает. Не подчиненного ума это дело! И если все вот так, как я сказал, жить будут, тогда и наступит всем щастье...
– Всем начальниками, то есть?
– Всем!!! Ведь единственное щастье подчиненного – угождать своему начальнику. И других мыслей у подчиненного быть не должно. А если он этого не понимает, значит он плохой подчиненный. И плохой человек.
– А как же свобода...
– В сортире я видал эту свободу! От свободы одни беды и неустройство. Ведь если человек свободный – он непременно бедный. И только когда над человеком крепкий начальник появляется, только тогда он богатеть начинает!
– Начальник?
– Человек! Человек, говорю, богатеть начинает...
– А...
– А если он этого не понимает, значит он плохой подчиненный и плохой человек. Если начальник сказал 'жизнь стала лучше' – значит, жизнь стала лучше. Иногда просто подчиненный слишком глуп, чтобы понять, насколько ему, подчиненному, на самом-то деле лучше жить стало. А начальник умнее, ему виднее. Потому не верить начальнику – это страшный порок, развращающий человека, развращающий общество...
– Думаю, не все одобрят такую организациею публичного управления в государстве, – всё же не мог согласиться я с нашим словоохотливым проводником.
– – А кто их слушать будет? – усмехнулся тот. – Всем несогласным по двушечке влепить – всего и делов-то! И нечего сопли жевать. По двушечке – и по этапу!
– В острог, что ли? – удивился граф.
– На зону, в натуре! А ещё лучше, пусть десятерик помотают. Не, ну если недовольный своё раскаяние государю деятельно выкажет – тогда другой базар... – Кувырдак изобразил жест, словно бы отсчитывает невидимые монеты.
– Если столь суровые экзекуции ждут даже инакомыслящих, то казнокрады, наверное, должны и вовсе приходить в трепет от ожидающего их наказания?
– Эээ.... вот здесь как раз торопиться не надо... – как-то сразу сник Кувырдак. – Не надо устраивать охоту на ведьм. И на колдунов. И на казнокрадов. Казнокрад, думаю, всегда является самым эффективным управленцем. Его вину сперва надо тщательно доказать, а потом уже строгий выговор ему выносить. Может быть, человек и не виноват, что казённые деньги пропали! Может, они сами испарились! Вы слышали про сверхтекучесть денег?
– Сверхтекучесть денег?! – боярин Никодим уставился на Кувырдака с любопытством, смешанным, как мне показалось, с изрядной долей брезгливости. – Надо будет лукоморскому боярству рассказать... для потехи исключительно... – Никодим осёкся под тяжёлым взглядом Рассобачинского.
– А чё, лучше шило в стенку и на боковую залечь?
– А и погаными же словами ты лаешься, мил человек, – покачал головой боярин. – Я хоть и половины не понимаю, но аж срамно слушать!
– Ну от чего же сразу 'погаными'? – скривился Кувырдак, от чего сделался особенно похожим на какого-то мелкого, но кровожадного грызуна. – Именно так, думаю, и должен выражаться настоящий великий правитель, чтобы быть ближе к своему народу.
– А почему 'настоящий великий правитель' должен так плохо думать о своём народе? – усмехнулся Пётр Семёнович, понимавший причудливое наречие нашего проводника куда лучше, чем мы с боярином.
Думаю, у Кувырдака имелись все основания для таких мыслей – и в силу непростой судьбы его, и в силу полученного от этого опыта. Признаюсь, меня всё больше интересовал образ мыслей этого необычного человека, столь яростно отметающего всё, что в Шахристане нам преподносили как истину. Я ждал следующей трапезы, дабы можно было бы подробнее узнать его рассуждения и, если получится, печальную историю его жизни. Однако на следующий день после памятной мне беседы об общественном устройстве мы двигались по совершенно безлюдной местности и много часов провели в пути, не останавливаясь, по настоянию нашего проводника, даже для приёма пищи. Кувырдак стоически терпел возмущения моих спутников и лишь поминутно обещал, что ещё до ужина мы достигнем не только человеческого жилища, но и чайханы, в которой сможем наверстать пропущенный обед.
Надо сказать, что обещание своё он сдержал. С видимым облегчением миновав пустоши, которые он именовал 'лихими местами', Кувырдак вывел нас к скопищу лачуг. При ближайшем рассмотрении лачуги оказались предместьем небольшого города, и за ними скрывались вполне благопристойные кварталы, в одном из которых и отыскалась обещанная нам чайхана, явно пользующаяся успехом у местных жителей.
– Это лучшая чайхана в округе, зуб даю! – с гордостью сообщил нам Кувырдак, усаживая нас за не без труда отысканный свободный стол и делая знак хозяину подавать нам ужин. – Вы хавайте, братаны, а я сейчас сгонзаю кой за чем. Здесь не далеко. Одна нога здесь – другая там!
Как только Кувырдак затерялся между столов, все улюмцы в чайхане повернулись в нашу сторону. Тот из них, кто был одет роскошнее прочих, пристально смотрел на нас с восточной улыбкой, а потом, не переставая улыбаться, зло спросил: 'Я говорил тебе, что мы ещё встретимся, сын белой собаки?'.
Его лицо показалось мне смутно знакомым.
Ч а с т ь 16 В плену у улюмцев
Тринадцать дюжих степняков скрутили нас споро и сноровисто, не забыв при этом тщательно обыскать и отобрать все личные вещи, не исключая моей чернильницы и графской свинчатки. Нас связали сразу, а графа для начала оглушили короткой дубинкой, а потому Пётр Семёнович не видел, как давешний наш знакомый Абдурезак-баши подошёл к нам и осмотрел нас с удовлетворением хищным, а шантоньскую певицу – с удовлетворением прямо-таки плотоядным. По его малопочтенной физиономии было видно, как некая низменная мысль посетила его сознание, и он уже почти подал свои зверообразным слугам знак, последствия которого я опасаюсь предположить, однако в последний момент в его глазах я заметил алчность. Улюмец усмехнулся своим мыслям, потёр хилые ладошки как барышник в предвкушении удачной сделки и велел надеть мешки на головы всем нам, не исключая и Ля Ляфы.
Абдурезак-баши, улюмский князёк
Усмешка коварного Абдурезака была последним, что я увидел перед тем, как нас с мешками на головах куда-то повели, водрузили на каких-то животных – судя по всему, верблюдов – везли не менее часа под палящим солнцем и, наконец, стащили на песок и снова повели, подталкивая в спины тупыми концами пик. В столь бедственном положении некоторую отраду доставляли мне лишь мысли о тех тупых стражниках, которым приходится тащить сейчас обездвиженного Рассобачинского. И зачем, спрашивается, нужно было его оглушать?
Не снимая мешков, нас привели в какой-то подвал с кучей соломы на полу, и только здесь развязали, после чего споро захлопнули железную дверь, отделявшую наше узилище от внешнего мира. Рассобачинский через некоторое время пришёл в себя и присоединился к общему тягостному молчанию, красноречивее всяких слов объясняющему отсутствие знаний как о том, где мы находимся, так и о том, что нам делать.
От невесёлых мыслей нас отвлёк ужин, который, к моему удивлению, принесли уже через четверть часа. Впрочем, ужином это можно было назвать лишь с большой долей условности, потому как баланда в глиняных тарелках была почти прозрачна, а плавающие в ней мухи даже при беглом осмотре не могли сойти ни за что иное. На моё замечание об очевидной чужеродности этого насекомого в еде один из наших стражей с хамской усмешкой заметил, что 'муха в супе – это биодобавка для высоких гостей'.
– Откуда только слов таких забугорских понахватался! – погрозил боярин кулаком двери, закрывшейся за охранниками.
– Сволочи, – сплюнул граф на без того грязный до нельзя пол и хотел добавить что-то ещё, но схватился за шишку на голове. – Лучше бы воды принесли... Холодненькой...
– Как сказали бы мои покойные родственники, у этих дикарей сильнейший церебральный паралич совести, – подала голос Ля Ляфа.
– Покамест мы сами не покойные, нам отсюда выбираться нужно, – ворчливо заметил боярин, задумчиво посматривая на кучу соломы в углу. Наконец, за неимением лучшего места для возлежания, Труворович завернулся поплотнее в шубу, не отобранную у него почему-то улюмцами, и начал взгромождаться на иссохшую траву.
– 'Если тебе что-то очень нужно, но ты ничего для этого не делаешь, то значит тебе это не нужно', – не менее ворчливо процитировал какого-то мудреца граф Пётр.
– Сам придумал? – заинтересовался Никодим.
– Да нет, это Леонид – царь такой древний был... Или это другой, который книжки писал?.. Дионисий!
– Точно не я!
– Да нет, я не про то... Правда ли, я спросить хотел, что ты с Граненычем во время той осады наших повстанцев через книжки из узилища как-то водил? И даже самого царя-батюшку тоже? – припоминая события двухлетней давности, нахмурился граф Рассобачинский.
– Не из узилища, а из моей библиотеки. И не через книжки, а Путём Книги. Это такая особая форма перемещения, для которой книги нужны только как... Ладно, это всё не важно. Можно считать, что правда, Ваше сиятельство.
– Эх, вот бы сейчас сюда книжку! – почесал бороду Никодим. – Так нет, отняли всё, бусурмане...
– Не любую книжку, а только из моей библиотеки. На другие, увы, моё скромное волшебство почти не распространяется.
– 'Толстый', 'толстый'... – заворчал вдруг боярин Никодим, уже устроившийся на куче соломы. – Ну и что, что толстый. Зато у меня потаённых карманов не заметно – не обманул шах! Нате.
С этими словами он выудил откуда-то из бездонных складок шубы, подаренной шахом в день знакомства, тонкую книжицу в мягком переплете и увесистый кусок сыра. Сыр был изрядно сплющен, но обернут бумагой и вид имел вполне съедобный. Книжка же, против моего ожидания, оказалась не 'Геральдикой для начинающих' и не 'Очерками славной старины', а 'Описанием курортов заморских для благородных господ, с присовокуплением цен на усадьбы, в оных курортах к продаже предназначенные и со всем комфортом для жилья высокочтимых покупателей обставленные'.
– Второй год собирался в библиотеку вернуть. Сейчас, видно, время приспело. А из напитков сегодня только медовуха, не обессудьте, сокамернички...
Жестом кудесника, выступающего на бис, боярин передал певице извлеченную из сапога почти совершенно плоскую, но при этом вместительную флягу, источавшую запах мёда и трав.
– И когда же ты, благородие, успел всё это заныкать? – с восхищением спросил граф.
– Так на границе, когда мы с шахраем пили. Так что всё свежее, не сомневайся. Я, как знал, суши эти мерзкие брать не стал, они бы за это время стухли... да и в карман не лезли...
– Чаю, боярин, у тебя не токмо провизия по карманам имеется? – хитро прищурился Пётр Семёнович.
– Ну имеется, а какой сейчас с золота прок? Или ты стражу подкупить хочешь? Не знаю, поговори с этими зверомордыми... Только, думаю, вряд ли их подкупить получится, боятся они своего Абдурезака, сразу видно. Так что, ежели будешь переговоры с ними вести, аккуратнее про деньги намекай. А то, если они обыск мне на предмет денег устроят, без ужина останемся. Не есть же эти... биодобавки степные...
– Может ты и прав, боярин. А попытаться всё же стоит!
– Ты бы лучше лопату какую поискал... Подкопы у тебя дюже хорошо получаются! – вспомнил вдруг боярин, устраиваясь поудобнее на соломе и заворачиваясь в свою безразмерную шубу. – Так что, ежели найдёшь, то командуй! Я под твоим началом отсюдова завсегда копать готов... Только вот вздремну... часок...
Пока по подземелью разносился богатырский – даром что боярский – храп, а Рассобачинский делился ужином с Ля Ляфой и вполголоса обсуждал возможности побега, я, оказавшись от излишней для меня трапезы, приступил к изучению возможности эвакуации Путем Книги. Установить направление на Лукоморье не составило труда, да и проложить Путь Книги между нашим узилищем и царской библиотекой было минутным делом. Но расстояние! Даже двигаясь по абсолютно прямой траектории нужно было потратить не один месяц на то, чтобы дойти из этих диких мест в нашу столицу.
Смогу ли я ускорить наше передвижение? Смогу ли я прервать Путь Книги, дабы покинуть его, как только мы удалимся на безопасное расстояние от улюмцев? А если нет, то где мы будем спать и чем питаться на всём пути до Лукоморска?
А может быть... Призрачная надежда посетила меня, и я стал изучать все направления – не оказалась ли каким-нибудь чудом хотя бы ещё одна книга из моей библиотеки поблизости от нас, желательно на расстоянии дневного перехода?
Целая стопка моих книг обнаружилась почти сразу – в караулке, на столе у командира наших тюремщиков. Это были небольшие томики, отобранные у нас улюмцами при обыске. Но, увы, этот Путь Книги не был путем на свободу. Неужели нигде до самого Лукоморска больше не водится книг из библиотеки Его Величества! Хотя откуда им здесь взяться...
К моему огромному удивлению, нужная мне книга обнаружилась на расстоянии всего нескольких дневных переходов от нас – в Ширин-Алтыне, в некоем роскошном особняке, на изящной резьбы полке в уютно обставленной гостиной, в которой с прохладительными напитками сидела чета шахрайских аристократов: моложавый муж с бородкой клинышком и его томная супруга, в которой я без труда узнал....
Не сразу решился я сообщить графу о своей находке, но потом счёл, что дело обретения свободы важнее предрассудков. Но граф, выслушав меня и потемнев лицом, остался другого мнения. 'Да, стащил я эту книжку Хокупи Шинагами из твоей библиотеки, – не стал отпираться он. – Но ведь в моей типографии она и отпечатана! Только теперь всё это – дело прошлое, и о подарке том постыдном вспоминать не желаю. И ты забудь. А вот те книги, что в караулке, могут нам и пригодиться...'. После этого граф сжал флягу с недопитой медовухой, словно боевую лопату, и стал с горящими глазами и маниакальным упорством излагать план будущей ночной вылазки в караулку, сам себя поправляя и уточняя детали на ходу.
Ля Ляфа слушала Петра Семёновича с вниманием и видимым одобрением, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Но меня, признаюсь, столь воодушевившая графа идея приводила в страшное волнение. Не осмеливаясь признаться в том, я находил в плане десятки изъянов, каждый из которых мог стоить нам здоровья, а то и жизни. Но чем более изъянов я видел в плане графа, тем, парадоксальным образом, яснее осознавал, что кроме нас самих за нашу свободу бороться некому.
План, как казалось, был готов, а потому оставалось лишь дождаться ночи, когда и надлежало привести его в действие. А время ожидания лучше всего скрашивается разговорами. Польщённый вниманием графа, нашей очаровательной спутницы и даже проснувшегося боярина я пересказывал самые занимательные и вдохновляющие фрагменты из 'Истории светлых времён', когда нас насторожил странный шум, доносившийся из-за пределов узилища. Некие едва различимые вскрики удивления, топот множества ног, звуки чего-то гулкого и падающего нарастали и приближались.
'Мы их очень, очень хорошо кормили' – услышали мы, наконец, жалобно-испуганное из-за двери, после чего она открылась и в камере моментально стало тесно, поскольку в неё почти одновременно ввалились несколько шахрайских солдат в полном обмундировании, Нибельмес-ага в одежде улюмского виноторговца (точь-в-точь Надир, виденный нами на ярмарке!), уже знакомый нам шахрайский сотник (видимо, его отряд снова был прикомандирован к Нибельмесу?), лукоморский сотник Герасим (откуда?) и методично пинаемый им незнакомый улюмец (за что?).
– С каких это пор улюмцы стали кормить своих заключенных? – зло спросил шахрай, так что улюмец сморщился как от удара, и Герасим повременил с очередной затрещиной.
– Окуда вы?!
– Как вы?!
– Что с ними?!
– О, это идея получше подкопа! – оживился боярин Никодим.
– Ну! – авторитетно подтвердил улыбавшийся Герасим и на радостях решил улюмца больше не бить.
Мы покинули неприглядное подземелье, бывшее, пусть и всего несколько часов, местом нашего заточения, и поднялись в здание над ним, оказавшееся то ли большим и укреплённым караван-сараем, то ли маленькой и неказистой крепостью. Повсюду нас встречали довольные своей работой лукоморские и шахрайские витязи, а также совсем уж исполинского вида воины в забралах, походившие своими габаритами на виденных нами в Шахрабаде богатырей-атанатов. Я бы и принял их за атанатов, если бы не одно обстоятельство: обмундирование этой части наших спасителей хотя и подчинялось некоей общей логике, но представляло собой калейдоскоп милитаристских достижений всего Белого Света. У каждого из богатырей были меч, кинжал и палица, а позже я заметил и притороченные к седлам луки, колчаны со стрелами и щиты. Однако у одних оружие было явно западного, у других скорее сулейманского, а у третьих и совсем уж экзотического образца. Среди забрал, также положенных по уставу всем богатырям, я заметил и бесстрастные лукоморские железные лица, и забугорские похожие на клюв маски, и совсем уж страхолюдные вамаясьские рожи... Разумеется, я имею в виду типы забрал, а не самих воинов! [31]
– И всё же, как вы нас нашли?! – Рассобачинский пытался, кажется, отблагодарить всех сразу и не знал, к кому повернуться. Однако обстоятельства пленения дали о себе знать, и граф, схватившись за украшенную заметной шишкой голову, прислонился к стене.
– Неужели вы думаете, что Шахристан не способен позаботиться о людях, находящихся под его покровительством, в какой-то сотне километров от своих государственных границ? – улыбнулся Нибельмес, глядя как Ля Ляфа, быстрее других осознавшая факт освобождения, сбегала в караулку, добыла холодной воды и споро соорудила компресс для Петра Семёновича. – Ожидая вас в Сарыни, я получил известие о том, что вашим спутником стал Кувырдак. И забеспокоился. Он давно казался подозрительным, но до поры ничего противозаконного не совершал... Тем не менее, я приказал всем трём сотням, находившимся в пригороде Сарыни в полной боевой готовности, сниматься с места – то есть, разумеется, приказал двум сотням, а уважаемый Герасим-ага любезно согласился присоединиться к нам – и следовать за мной на расстоянии в половину дневного пути. Ну а сам я вскоре присоединился к вашей столь эклектичной компании, хотя вы едва ли замечали присутствие моей скромной персоны в местах ваших трапез, верно? Почему-то никто никогда не замечает почтальонов или, например, половых в трактирах... Ну а когда вас столь коварным образом передали в руки давно искавшего вас недоброжелателя, я, уж простите меня, решил дождаться наших воинов, а не вызволять вас сразу – улюмцы, что бы там ни говорили, всё же способны бесстрашно противостоять безоружному и малочисленному противнику. Когда все три сотни соединились в назначенном мной месте, то Герасим-ага хотел немедля штурмовать это укрепление. Должен сказать, что это прекрасно и героично, и уважаемый всеми нами Дионисий-ага, без сомнения, сложил бы эпичную балладу о доблестном витязе Герасиме и его богатырях... Но шахраи так не воюют. Командир наёмников предложил скрытно проникнуть в крепость и перебить охрану, командиров, слуг Абдурезака... От этого плана пришлось отказаться по той же причине, что и от остальных: велик был риск вашей гибели, поскольку под горячую руку наёмники могли перебить и вас, да и сами улюмцы могли в отчаянном своём положении вас зарезать. Тогда в этот укреплённый караван-сарай проник я один и никого не стал перебивать, а просто напоил охрану, тихонько открыл ворота... Ну а когда сюда ворвались наши молодцы, то улюмцы сами побросали оружие, так что и воевать ни с кем не пришлось!
