Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
– Потешно, – улыбнулся боярин. – Даже смешно...
– Если бы не было так грустно, – покачал головой граф.
– Мне отрадно слышать, что ваше мнение по этому вопросу полностью совпадает с тем, что бытует в Шахристане. Кстати, может быть, вы желаете воспользоваться нашей системой денежных столов? – спросил Нибельмес-ага, указывая на вход в ближайшую соту.
– А это ещё что такое? – насторожился боярин Никодим.
– Ну, например, вы не хотите везти с собой в другой город мешок с деньгами. В Шахристане в этом случае любой может прийти в денежный стол, оставить там свои деньги и получить расписку. А когда он приедет в нужный ему город, то в местном столе он предъявит расписку и получит по ней денег на ту сумму, которую оставил.
– И что, в каждом городе такой стол есть? – поинтересовался Рассобачинский, пока Никодим по непонятной мне причине сверлил гневным взглядом шахрая.
– Не только в каждом городе, но и в каждой соте на всех направлениях.
– А люди сдают туда свои деньги, потому что разбойников боятся? Боятся, что в дороге мешок с деньгами отнимут?
– Совершенно верно, изначально денежные столы создавались в первую очередь для того, чтобы обезопасить граждан от разбойников. Но это не единственная их функция, а потому даже после ликвидации шаек на больших дорогах услуги столов пользуются популярностью.
– И что же в этих столах ещё делают?
– Ну, например, любой гражданин может получить ссуду или, наоборот, отдать деньги в рост...
– А, так это ростовщики! – вскричал боярин.
– Никодим-ага зрит в корень! – с улыбкой поклонился шахрай. – По преданию, именно конторки ростовщиков стали прототипом денежных столов. Но ростовщики брали за свои услуги огромную, просто грабительскую мзду: беря деньги в долг, несчастный через год должен был им вернуть на треть, в полтора раза, а то и вдвое больше! Поэтому шахрайское правительство, создав казенную сеть денежных столов, почло за лучшее разорить ростовщиков.
– Почему?
– Потому что не выгодно!
– Ростовщикам?
– Наоборот – всем, кроме ростовщиков. Если ростовщики берут с заемщиков любую мзду, на какую только может решиться их воспаленное алчностью воображение, то ростовщики богатеют, а все остальные нищают. Гражданин не может купить дом, купец не может снарядить караван – ведь ни тот, ни другой не имеют денег заплатить ростовщику! А ростовщик, не будучи ограничен ни законом, ни тем более совестью, начинает вести себя как разбойник и разбойничьими методами выбивать деньги.
– А столы эти ваши, значит, деньги не выбивают?
– Из тех, кому нечем платить, не выбивают. Не выгодно. Понимаете, выгоднее дать задолжавшему рыбаку уду, чем отнять её.
– А если иной хитрован деньги возьмёт и не отдаст – это выгодно?
– Не возьмёт. В Шахристане каждый хитрован знает, что того, кто способен заплатить и не платит, наши стражники отыщут везде.
– И столы эти ваши настолько щедры, что деньги раздают прямо бесплатно?
– Не настолько. Но всем выгоднее, чтобы каждый мог получить деньги за малую мзду. Законом такая мзда ограничена десятиной в год. Но это экстраординарный размер, обычно с граждан берут от трети до двух третей десятины...
– А люди и сами этим вашим столам деньги в рост, говоришь, дают?
– Дают, но тоже под скромную доходность. Половина десятины в год, обычно.
– И почему же несут, если со ста золотых я через год получу сто пять?
– Потому что эти пять получите в любом случае. Ведь в любом коммерческом предприятии чем выше доход, на который можно рассчитывать, тем выше риск его не получить. А столам давать деньги – это прибыль хоть и маленькая, но надёжная. Надёжнее только давать деньги государству.
– Налоги, что ли?
– Нет. Иногда, если собранных налогов не хватает на какое-то начинание, правительство просит в долг у граждан.
– И отказаться, как я понимаю, они не могут? – усмехнулся Никодим.
– Почему не могут? – удивился шахрай. – Если не могут, то это уже не просьба, а дикость какая-то... Но имущие шахраи обычно не отказываются, потому что Шахристан всегда возвращает свои долги. Кроме того, дать денег в долг своему государству – это почётно!
– А вернуть свои деньги обратно тоже почётно?
– Вернуть свои деньги – это не почётно, а обязательно. Потому что если государство не платит по своим долгам, особенно по долгам перед собственными гражданами, то это позор для государства.
– И как, платит эмират? – невинно уточнил боярин.
– Обижаете, – улыбнулся Нибельмес. – Не знаю где как, но у нас давно поняли, что обирать самих себя – невыгодно.
– Поэтому шахраи предпочитают обирать окрестные народы относительно честными способами? – ввернул граф.
В первый миг я подумал, что Нибельмес взорвётся от возмущения. Но, к моему удивлению, он, молниеносно совладав с собой, ответил с почти обычной любезной улыбкой:
– Даже если принять в высшей степени обидную терминологию Вашего сиятельства, то не могу не заметить: обирать окрестные народы куда лучше, чем обирать свой собственный. Быть может, это кому-то покажется аморальным, но, по-моему, куда аморальнее заботиться о достатке дикарей на краю Белого Света и ради этого вгонять в нищету собственных крестьян. Но, если вам это интересно, наша финансовая система основана отнюдь не только на прибылях от торговли с соседями.
Схолия восьмая. О финансовой системе Шахристана
Здесь самое время кратко поведать о финансах эмирата. Шахрайская финансовая система в настоящее время основана на принципах десятичного счисления. Основной денежной единицей является золотой шахер – восьмигранная монета весом около трёх золотников, стоимость которой равняется стоимости того золота, из которой она сделана. Шахер, впрочем, используется только для крупных сделок, отчего на местном торговом жаргоне крупная денежная операция именуется 'шахер махер', сиречь 'соглашение, приведшее к упорядоченному движению множества шахеров'. В повседневном обиходе чаще используется серебряный шахрик, весом лишь немногим более золотого шахера, но круглой формы. Сто шахриков приравнены по цене к одному шахеру, хотя суммарная стоимость того серебра, из которого они сделаны, может по временам быть чуть больше или чуть меньше шахера. Наконец, мельчайшей монетой служит медный шиш, составляющий одну сотую часть от шахрика. В местной словесности сохранилось описание ныне почти забытого шахраями состояния 'ни шиша', то есть 'совершенно без денег'.
Достойным упоминания почитаю я и следующий факт, обнаруженный мною в ходе изысканий в Государственной библиотеке: в первые годы эпохи Возобновления, когда вновь основанное государство было до крайности бедно, в качестве национальной валюты шахраи некоторое время использовали сухофрукты. В память о тех временах шахрайский фунт изюма по сей день используется в качестве универсального финансового эталона Песчаного блока и прочих зависимых от Шахристана государств. Сегодня шахрайский фунт изюма равняется примерно полутора золотым шахерам. Идиоматическое 'узнать почём фунт изюма' означает в Шахристане 'держать руку на пульсе международных финансовых дел'.
В год нашего посещения шахрайская казна, насколько мне известно, составляла около одного миллиарда шахеров. Эта сумма составляется от разнообразных податей и пошлин, поступающих в казну. Подати берутся с доходов подданных шаха, пошлины же – с торговых операций, проводимых на территории эмирата. Здесь же отмечу, что подати взимаются не с шахрая в отдельности, а с семьи в целом: сделано это для того, чтобы поощрить традиционную для шахраев многодетность, ведь размер податей в Шахристане зависит от богатства семьи, а значит, семейству с множеством малых детей надлежит платить меньше податей, чем людям бездетным.
Обязательной для всех эмиратцев является сыновья подать. Сыновья подать предназначена для выплаты государственного содержания пожилым шахраям и составляет десятую часть от дохода семьи. Здесь же отмечу, что казённые пособия позволяют пожилым шахраям жить безбедно, однако отнюдь не заменяют помощи взрослых отпрысков, которую последние по шахрайским обычаям обязаны оказывать своим родителям.
Если шахрайская семья бедна, то она не платит ничего, кроме сыновьей подати. Если же семья получает более среднего шахрайского дохода и, таким образом, относится к классу средних, то сверх сыновьей подати она уплачивает подушную десятину. Таким образом, средние должны уплачивать в качестве подати в общей сложности пятую часть своего дохода. Эта подушная десятина отчисляется в казну городов и тратится на их обустройство. Средний шахрайский доход, являющийся одним из ключевых переменных шахрайской финансовой системы, ежегодно тщательно высчитывается Советом Мудрых.
Те семьи, которые имеют доход, втрое превосходящий среднешахрайский, и потому относящиеся к зажиточным, уплачивают в казну с трёх среднешахрайских доходов пятую часть, а со сверхдоходов – четвертую часть. Эти деньги, полученные от подати со сверхдоходов, идут на содержание шахрайских чиновников, а потому дополнительный налог с зажиточных неофициально именуется в Шахристане хабаром. Шахрайские чиновники, таким образом, всячески заинтересованы в умножении класса зажиточных, ибо чем больше зажиточных, тем больше денег у чиновников.
Наконец, богатейшие, то есть имеющие доходы более десяти среднешахрайских, должны дополнительно ко всем описанным выше налогам отдавать в казну треть доходов, полученных сверх десяти среднешахрайских доходов. Эти деньги идут на поддержку бедных семей, а потому бедные заинтересованы в умножении числа богатых не менее чем чиновники заинтересованы в умножении числа зажиточных.
Столичный особняк богатого шахрая
В древности, когда такая система подушной подати с трудом пробивала себе дорогу на обсуждении в Государственном совете, зажиточные и богатые пытались платить только подушную десятину, а не всю положенную им сумму подати, ссылаясь на якобы бедственное своё положение. Однако податную реформу неожиданно поддержали гильдии, которые ввели запрет на почетные гильдейские места для тех, кто не желает отдавать в качестве подати в общей сложности треть или по крайней мере четверть своих сверхдоходов. Сегодня же в Шахристане считается почетным подчеркивать свой достаток фактом уплаты подушной трети, положенной богатым, хотя обычай местных мытарей выдавать роскошно оформленные расписки об уплате этой трети представляется мне излишне тешащим самолюбие богачей, равно как и известная манера последних украшать оными расписками трапезные залы своих особняков. Вид этих расписок, как утверждают богатые шахраи, позволяет им кушать с аппетитом, ибо они знают, что даже самые беднейшие из сограждан имеют достойную трапезу за счёт уплаченных богачами денег.
Помимо податей в Шахристане взимаются таможенные сборы и соборы с торговли. Первые представляют собой пошлины на ввоз и вывоз товаров и зависят от самого товара: так, в одном случае товары ввозятся беспошлинно, а в другом с купца взимается до пятой части их стоимости. Беспошлинно в Шахристан ввозится сырьё, на территории самого эмирата не встречающееся, а потому, например, бхайпурцам выгоднее продавать свою руду, древесину и необработанные самоцветы в эмирате, а не на родине. Учитывая, что продажа сырья является для многих бхайпурских княжеств основным доходом, не удивительно повсеместное использование в сих княжествах получаемых за оную продажу шахеров в качестве общепризнанной монеты.
Ввоз из других стран предметов ремесленного производства, производимых и самими шахраями, облагается в эмирате пошлиной в размере пятой части от их стоимости. Совет Простолюдинов, как мне рассказывали, ратовал за увеличение этой пошлины, однако Совету Мудрых удалось убедить всех в том, что некоторая конкуренция полезна шахрайским мастерам для того, чтобы непрерывно совершенствоваться и, таким образом, оставаться превосходнейшими во всём Белом Свете.
Соответственно, совершенно не облагается в эмирате пошлиной вывоз за границу шахрайских товаров, но при этом максимальная пошлина взимается при вывозе сырья.
Наконец, существует в Шахристане и налог с продаж – десятина со стоимости товара – но он уплачивается лишь иностранными купцами, что служит протекционистской мерой Дивана по защите собственных торговцев. Взимать подобную десятину с собственного купечества считается в Шахристане дурным тоном, ибо, что всем очевидно, в таком случае казне будет выгодно увеличение количества перекупщиков, что повлечет за собой лишь увеличение стоимости товаров, а значит и обеднение подданных.
Средства от таможенных пошлин и налога с продаж идут на содержание армии и на иные траты общегосударственного значения.
Сверх всего описанного выше, в Шахристане практикуются гильдейские сборы и дополнительные сборы на обустройство городов, но они невелики, ибо по закону ни город, ни гильдия не может претендовать более чем на одну сотую часть дохода каждой шахрайской семьи. Тот же предел установлен и для клановых сборов, которые также встречаются в этой стране.
Помимо пошлин и податей в доход шахрайской казны идут проценты от займов, выданных гражданам. В случае же крайней необходимости государство само просит у граждан в долг – что удивительно, на добровольной, а не на принудительной основе! Впрочем, шахраи охотно одалживают деньги казне, ибо она неизменно возвращает их, пусть и с небольшим процентом, а потому такие инвестиции считаются безрисковыми. По этой же причине Шахристану охотно дают в долг под тот же небольшой процент и сопредельные государства.
После проведённого на ярмарке дня граф нашёл в себе силы зайти на пару часов в гостепреимную чайхану, в которой я имел честь беседовать с ним сразу по приезду в Ширин-Алтын, а мы с боярином поспешили на отдых в свои комнаты, ведь на следующий день Нибельмес-ага обещал нам экскурсию по этому величественному городу.
К радости нашей, Нибельмес-ага зашёл за нами в день осмотра Ширин-Алтына лишь ближе к полудню и сообщил, что до центра города мы будем добираться на вызванных им паланкинах. Паланкины оказались просторными, защищенными от солнца транспортными средствами, каждое из которых приводилось в движение силами четырёх молчаливых носильщиков бхайпурского вида. Я был весьма польщён тем, что Нибельмес-ага предоставил мне отдельный транспорт, но более моего радовались четыре бхайпурца, которым предстояло нести несколько миль меня, а не графа и не боярина.
Паланкины мы покинули примерно через полчаса. Нибельмес-ага щедро расплатился с бхайпурцами и повёл нас теневой стороной по набережной реки Кляузы, протекающей через весь Ширин-Алтын. Набережная была каменной, возвышавшейся над водами реки едва ли не на три человеческих роста, а, кроме того, имела ещё и парапет высотой более бибилотечного. По этой причине я ничего достоверного не могу сказать ни о стремительности реки, ни о чистоте её вод.
Впрочем, приметного на каменной набережной Кляузы и без того хватало. Не говоря уже о непременных магазинчиках, имеющих во внутренних дворах своих мастерские по производству всякой всячины, набережная изобиловала небольшими аккуратными монументами, изображающими то ли многочисленных шахрайских обывателей, то ли не менее многочисленных бхайпурских божков. В тени монументов устроились местные малолетние коммерсанты, именуемые гавриками: часть из них предлагали прохожим чистку обуви (гостям эмирата – по двойному 'гостевому' тарифу), часть же торговала всякими мелочами (прежде всего – сувенирами для тех же гостей эмирата), а кто-то брал деньги за работу посыльных; вся эта мелкая сребролюбивая братия, достойная своих отцов, с неимоверным шумом и гамом передвигалась по набережной и прилегающим к ней ширин-алтынским улицам. Мне подумалось, что любой шахрай, должно быть, с самого детства либо что-то продаёт, либо что-то мастерит, чтобы потом продать.
Однако, несмотря на мельтешение гавриков, вскоре я обратил внимание на то, что прямо по маршруту нашего следования на набережной стоял человек, одетый по шахрайским меркам словно нищий (впрочем, настоящие нищие, виденные мной в Шахристане, одевались куда лучше). Борода его была всклокочена, волосы растрепаны, все руки покрыты непонятными пятнами. Человек молчал, но при этом по временам резко взмахивал руками, при каждом взмахе то подходя к гранитному ограждению набережной, то отходя от него. Толпа безмолвно обступала оборванца и напряженно следила за каждым его движением.
Наш проводник, словно позабыв про нас, споро направился в сторону толпы, и мы вынуждены были последовать за ним. Подойдя ближе, мы заметили, что на самом гранитном парапете перед странным субъектом в лохмотьях была укреплена перепачканная краской холстина. Именно к ней и был прикован взор всех наблюдателей, не исключая и нашего проводника. Оборванец то приближался к холсту, оставляя на нём пару мазков той или иной краской, то снова отходил от него, любуясь результатом.
Вдруг художник в очередной раз особенно импульсивно взмахнул рукой, в которой держал кисточку, и оный инструмент отправился в свободный полёт над толпой почитателей. Недолгое парение его, впрочем, было прервано высокой чалмой какого-то купца – явно провинциала, поскольку, в отличие от жителей столиц, одет он был по-восточному, а не по-забугорскому – после чего роскошный головной убор, изящно расшитый золотой и серебряной нитью, был испачкан серо-бурым пятном краски. Купец, к моему удивлению, не только не выказал возмущения, но и, подобрав кисть, с почтением подал её живописцу.
– Правильно, купцов много, а художников мало, а потому для купца честь поднести кисть художнику! – кивнул человек с всклокоченной бородой вместо благодарности, и купец под завистливые взгляды толпы смущенно заулыбался, словно бы получил изысканный комплимент от самого шаха.
– Вот уж диво так диво, – промолвил в крайнем изумлении от этой сцены граф Рассобачинский. – Никогда бы не подумал, что богатый шахрай будет оказывать такое почтение бедному.
– Бедному? – переспросил наш проводник, всё ещё более уделяя внимание картине, чем нам.
– Этот маляр выглядит как побирушка, – в кои-то веки поддержал графа Никодим.
– Это не маляр, а художник. И он волен одеваться так, как ему вздумается, – сухо уточнил Нибельмес-ага, оторвавшись, наконец, от созерцания не маляра, а художника. – И если вы полагаете, что уважение к шахраю измеряется исключительно его доходом, то вы сильно ошибаетесь.
– А разве нет? – искренне удивился боярин, но шахрай одарил его таким взглядом, что даже Никодим почувствовал, что ляпнул бестактность. Признаюсь, никогда до этого и никогда после я не видел, чтобы холеное лицо Нибельмеса так явственно выражало негодование на грани ярости.
– Нет, – тихо проговорил он через мгновение, несколько овладев собой. – Коммерческий успех – это лишь самый доступный способ доказать свои способности. Самый доступный, но не единственный. Уважаемый Малярю-ага избрал для себя путь куда более утонченный...
– Чудное имя, – покачал головой граф Рассобачинский.
– Он взял себе псевдоним на шантоньский манер, поскольку почитает живопись Забугорья образцом для подражания. Далеко не все с ним согласны, но он мастер и имеет на это право.
– Наверное, и рядится он в обноски на шантоньский манер, а не от того, что денег не имеет... – предположил Никодим.
– Признаюсь, я не думаю, что мастер Малярю сейчас богат. Ведь слава к художнику приходит лишь после смерти, именно тогда его картины продаются за огромные деньги. А Малярю-ага ещё молод, и пройдёт много лет, прежде чем он состарится и сможет продать большинство своих картин. Покупать их начнут лишь тогда, когда он будет в преклонных летах: с одной стороны, тогда его мастерство достигнет максимально возможного развития, а с другой – покупатели смогут надеяться, что... кхм... слава мастера настанет скоро и они смогут продать его картины за вдесятеро большие деньги. Краткосрочные инвестиции это называется... Ну а пока Малярю-ага должен довольствоваться лишь всеобщим вниманием и уважением сограждан.
– Ну а если ваш мастер не в старости помрёт, а в расцвете сил? Шахрайские медики искусны, мы не сомневаемся, но ведь всяко бывает...
– Тогда в выигрыше останутся те немногие, кто покупает его картины уже сегодня. Это и называется коммерческий риск.
– А есть и такие?
– Может быть, хотя вряд ли таких много. Скорее всего, этот художник, как и большинство его коллег, живет на деньги тех богачей, которые могут позволить себе долгосрочные инвестиции в искусство и собственную репутацию. У нас они называются меценатами. Они содержат художников и прочих творческих личностей, те за это восхваляют их при жизни и после смерти, меценат и его семья приобретают уважение соотечественников. Ну и мнение самого мецената об искусстве со временем начинает цениться... дорого цениться...
– Получается, мецената начинают ценить за то, что он содержит художника?
– Получается так...
– Ну в этом наши народы, получается, близки, – важно кивнул граф Рассобачинский. – Недаром великий лукоморский сказитель написал: 'Поэт в Отчизне – больше чем поэт!'.
– Больше чем поэт?.. – задумался шахрай.
– Именно! А другой сказитель с иронией добавил: 'Поэт в Отчизне больше чем поэт, а получает меньше'.
– Вот! В этом-то, судя по всему, и дело – кто сколько получает! – просветлел лицом шахрай. – 'Сколько?' один из самых приземленных вопросов на Белом Свете, однако зачастую он расставляет всё на свои места.
– То есть, по-вашему, по-шахрайски, поэт не должен быть больше чем поэтом?!
– Не могу сказать за всех нас, но, по-моему, поэт должен быть именно поэтом. Делать из поэта пророка неразумно. Неразумнее только делать пророка из шута.
– А у вас и шуты на улицах встречаются?
– Встречаются, но только в специально оборудованных заведениях. Считается, что на улицу их выпускать опасно.
– Для кого?
– Для них же самих.
Прогуливаясь далее по набережной, мы заметили хорошо одетого шахрая, имевшего внешность творческой личности и декламировавшего мелодичным речетативом перепитии из жизни антропоморфных зверюшек: 'В ущелье лёжа, Уж долго думал об энтропии и смысле жизни – он был философ, писал трактаты. Бездельник Сокол над ним носился в волнах эфира по воле ветра, всех обзирая, подлец крылатый!' Вокруг писателя не было такой толпы, которая окружала мастера Малярю, поэтому Нибельмес демонстративно опустил серебряный шахрик в стоящую подле декламатора деревянную жабу, служившую тому копилкой, и поспешил увести нас с набережной.
– А почему копилка в форме жабы? – оглянулся на сказителя Пётр Семёнович.
– Жаба считается символом преуспеяния, – пояснил Нибельмес, ускоряя шаг. – Вспомните постамент памятника философу Сам-Посуди! А поскольку некоторые из шахраев суеверны...
– Почти все?
– Многие. Так вот, по этой причине вложения в жабу считаются приносящими прибыль. А потому чаще делают пожертвования тем уличным артистам, у которых копилки в форме жабы. Но поскольку шахраи народ бережливый, то копилки в форме жабы можно встретить и в домах обывателей. Особо респектабельным считаются копилки в форме жаб, обшитые шкурами настоящих жаб – а шкурки эти, кстати сказать, нам приходится завозить из-за границы, поскольку болот в Шахристане нет, да и в остальных водоёмах жабам места не находится. Этой популярности изображений земноводного почему-то очень удивляются иноземцы. Они даже считают жабу шахрайским священным животным...
– А жаба действительно в Шахристане священное животное?
– Да нет, просто на одном из дипломатических приемов в какой-то из стран Забугорья дипломатов угощали местным деликатесом – лягушачьими лапками. Шахрайский посол дипломатично отказался, сославшись на то, что в Шахристане-де лягушка – священное животное. Ну вот с тех пор это суеверие и прижилось...
Я тихо порадовался, что царь Василий послал нас не в Бхайпур и не в Вамаяси, ибо было бы жестоко ставить нормального лукоморца перед выбором, пустить ли слух, что тараканы и многоножки в Лукоморье – священные животные, или этих самых животных съесть.
Покинув набережную, мы вскоре очутились около очередного дворца в эклектичном стиле, который оказался сиропитательным домом. Упитанные сироты носились в просторном саду и залезали на фруктовые деревья, ветви которых специально по такому случаю были укрпелены массивными подпорками. На моё замечание, что таким сиротским учреждением может гордиться даже самый человеколюбивый монарх, Нибельмес-ага возразил, что лично он гордится тем, что это единственное учреждение такого рода в Ширин-Алтыне и одно из немногих – по всей стране. Развивать эту тему он, однако, не стал, заметив лишь, что каждому сироте необходимо обеспечить лучшие условия для воспитания, потому как из их среды выходит не менее способных людей, чем из среды имеющих родителей.
– Например, Его Высочество наследный принц Сабрумайский, последний отпрыск угасшей династии, лишился своего августейшего родителя ещё будучи младенцем. Впрочем, вы могли и не слышать о перипетиях сабрумайской истории...
– О перипетиях могли и не слышать,– ответил я, когда понял, о ком говорит Нибельмес. – А вот про самого Агафона очень даже слышали, да и насмотрелись довольно. И, должен заметить, Вы абсолютно правы: Агафон славный малый... в общем и целом.
– Ага-фон-Сабрумай?– воскликнул необыкновенно воодушевившийся шахрай, причудливо именуя Агафоника на вондерландский манер. – Принц-Тираноборец? Вы имеете честь быть представленным ему?
– Имею, – улыбнулся я, вспоминая беседы с юным волшебником. – До сих пор, небось, книжки в мою библиотеку не вернул...
– Наверное, вы влиятельный вельможа в Лукоморье, Дионисий-ага, – шахрай посмотрел на меня с новым уважением и поклонился. – Странно, что наши... страноведы... про Вас ничего не докладывали. Если Вы имеете возможность вести с Его Высочеством столь неофициальные беседы, то не могли бы Вы передать принцу приглашение от народа Шахристана. Уверен, что все граждане согласятся наделить его титулом почётного эмира! – шахрай снова отвесил изящный поклон.
– Скажу, конечно, – кивнул я несколько обескураженно после того, как сообразил, что 'принц' и 'Его Высочество' относится к Агафону.
– После победы над Элалией Асхатской популярность принца среди шахраев необыкновенна. Даже асхаты рассказывают о нём как о могучем колдуне, который летает на огромном черном ковре или на огромном зеленом змие и сеет ужас в сердцах врагов леденящими кровь словами 'я точно знаю, что это заклинание выполняется как-то так'. Асхаты зовут его Принц-Чародей из Амбара.
– Из какого ещё амбара?
– Вот это мне неизвестно. Может быть, они приписывают принцу узамбарское происхождение. А может быть, так они переиначили название бывшей сабрумайской столицы. Кто этих асхатов разберёт – дикари ведь, забыли свой язык и теперь бормочут не пойми что на непонятном наречии, именуемом нами косноязом... Кстати, нашим... специалистам... известно, что асхатский триумф – это не первая победа Принца-Чародея! Говорят, что, будучи ещё совсем юным магом, он низложил другого тирана, правившего более пятидесяти лет в каком-то из сопредельных с сабрумаями государств. Причём особое уважение вызывает то, что ради торжества свободы принц презрел родство, в котором он состоял с низложенным тираном, и, более того, не занял освободившийся престол у народа... э-э-э...
– Костеев, – подсказал я.
– Костеев?! – переспросил шахрай с таким видом, словно я упомянул о чём-то неприличном. – Так я и думал. У кого ещё может на полвека процвести гнуснейшая тирания. Жалкий народец.
– Это ещё почему?! – обиделся за костеев Никодим.
– Потому что рабы. По данным наших историков, они стали такими в результате караканского ига, но это не имеет никакого значения. Рабы самостоятельно не могут создать ничего дельного. Мы даже не стали устанавливать с ними союзнических отношений. Нам не нужны такие васс...союзники!
– Можно подумать, что караканцы ваши лучше! Прямо государство свободы, степная республика! Осталось только дырки на штанах зашить и виселицы с границ убрать!
– Хм, – смутился шахрай, который, судя по всему, в приливе воодушевления сболтнул что-то лишнее или спровоцировал нас на ненужные вопросы. Подумав, он продолжил, тщательно подбирая слова. – Караканцы... связаны с нами... добрососедскими отношениями. Они покупают наши товары... и обеспечивают... безопасность... наших северо-западных границ. Их... общественное устройство... мы считаем их внутренним делом. И не полагаем необходимым влиять на него.
Один эпизод из рассказов Её Высочества, всплыв из недр моей памяти, не давал мне покоя, и я, наконец, решился задать мучающий меня вопрос:
– Царь Костей – тот самый костейский тиран, победой над которым вы справедливо восхищаетесь – использовал для своих военных операций караканских всадников. Ваших союзников. Это известно из источников, данные которых не подлежат никакому сомнению.
– Увы, пока ещё не все племена этой степной конфедерации повинуются нам, – развел руками шахрай и вздохнул то ли искренне, то ли притворно, а потому нам осталось лишь гадать, был ли на самом деле недоброй памяти царь Костей союзником Шахрайского эмирата или соперником оного за влияние на степняков.
– Между прочим, этот Костей пал при осаде Лукоморска, – после минутного молчания напомнил я, содрогнувшись от наполнивших мою память образов тех ужасных дней. – Сопротивление Костею, кстати говоря, началось с Данилы Гвоздева, простого шорника, который возглавил народное восстание против оккупантов. Против Костея боролись все лукоморцы, не исключая и правящей династии, а не только Агафон. Принц Агафон. Хотя и ему, конечно, спасибо...
– Люди, не знающие народного представительства, поднимают восстание и воюют за свободу против тирана?! – воскликнул шахрай теперь уже в совершенно искреннем изумлении, смешанном с восхищением. – Самодержавный монарх сражается рядом с Сабрумайским принцем?! Невероятно!!! Похоже, нам ещё многое не известно о Лукоморье...
За очередным поворотом нашему взору открылся обширный дворец, состоящий из множества корпусов. Впрочем, наученный шахрайским опытом, я не спешил подозревать в ней шахскую резиденцию. Нибельмес-ага удовлетворил моё любопытство относительно сего гранидозного сооружения:
– Это Шахрайская Высшая Школа.
– А сокращённо получается?.. – попытался произнести я краткое название сего почтенного учебного заведения.
