Текст книги "Путешествие в Шахристан"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

                   

  Сулейманское посольство в Ширин-Алтыне

 Лукоморского посольского двора в Ширин-Алтыне, разумеется, ещё не было, но Нибельмес-ага официально передал нам грамоту, подтверждающую право собственности лукоморской казны на участок земли между посольством Шантони и торговым представительством Восточной Вамаяси, располагавшимся отдельно от грандиозного вамаясьского посольства. Участок наш был свободен и очищен для постройки, лишь в дальней части его имелся двухэтажный дом. Был он невелик, удобен и достаточно просторен для проживания троих путников, пусть даже двое из них были аристократами.

 Сперва я думал, что посольский квартал сплошь разделен на участки для представителей разных стан. Однако, едва покинув лукоморскую территорию вечером после заселения, мы увидели тут и там устроенные вдоль улицы вездесущие шахрайские магазинчики, цирюльни, всяческие мастерские к услугам высокородных послов, а прямо напротив нас – респектабельного вида едальное заведение. Надо ли говорить, что в него мы и направились. Называлось оно 'Под мухой' – вероятно, от того, что над входом располагалось огромное реалистичное изображение этого насекомого.

 Надо ли говорить о том, кто был локомотивом нашего движения к трапезе, за которым мы с графом едва поспевали.

 В холле ресторана, влекомый и впрямь сногсшибательным ароматами и не замечая никого вокруг, локомотив наш уже привычным образом налетел на пожилого забугорского дворянина, передававшего в тот момент гардеробщику плащ. Забугорец имел вид одновременно печальный и грозный.

          

 Сабрумайское посольство в Ширин-Алтыне

 – С кем имею честь? – холодно поинтересовался забугорец, и по лицу его, уже окаймлённому сединой, но ещё не утратившему воинственности, было видно, что вежливость в нём борется с жаждой сатисфакции.

 Мы представились, а Пётр Семёнович, дабы не портить с первого же вечера отношения с будущими соседями, почёл за лучшее извиниться за излишнюю расторопность боярина.

 – А, соседи! – улыбнулся забугорец, судя по всему волне удовлетворённый извинениями графа, после чего представился: – Ан дю Буа, граф де Кетр, посол шантоньский и каррагонский. То есть на самом деле я посол Шантони, но мой король уполномочил меня представлять и интересы каррагонских подданных в этих далёких краях.

 – Так вы... того... с каррагонцами-то и соседи, а не с нами, – молвил боярин то ли от смущения, то ли от того, что более отдавался обонянию ароматов кухни, а не политесам.

 – Я имел в виду, господин посол, что наши дипломатические миссии в этом городе располагаются по соседству. Хотя, честно говоря, в этом городе, где вамаясец на улюмце и бхайпурцем погоняет, мне приятнее увидеть лукоморца, чем кого-то из этой восточной братии. Всё же мы 'люди Запада', как именуют нас местные... И знаете что? – граф де Кетр оценивающе поглядел сперва на боярина, потом на меня, наконец, гораздо более дружелюбно, на Петра Семёновича. – А не отужинать ли нам по этому поводу! В этой милейшей забегаловке за мной зарезервирован уютный кабинет в шантоньском стиле. Разумеется, если вы не имеете ничего против шантоньского стиля...

 Мы не имели ничего против: граф Рассобачинский, как всякий недавно разбогатевший лукоморец, испытывал ко всему шантоньскому интерес, граничащий с обожанием; мне было искренне любопытно, не подразумевает ли 'шантоньский' стиль в местном исполнении вышиванок и отряжских секир на стенах; боярин Никодим, судя по выражению лица, просто зверски хотел есть.

 Впрочем, к моему немалому удивлению, 'милейшая забегаловка' оказалась изнутри ещё более респектабельной, чем снаружи, обставлена была в забугорском стиле, а шантоньский кабинет шантоньского посла оказался настолько шантоньским, что мой неопытный взгляд не смог уловить там не только отряжских, но даже и вондерландских мотивов. Это трапезное помещение представляло собой полукруглую нишу^[25], отделенную от общего зала тяжелой портьерой и обставленную резной мебелью. Поверхность стен украшали картины и светильники, а в центре залы находился круглый стол.

                             

 Ан дю Буа, граф де Кетр, шантоньский посол в Ширин-Алтыне, рассказывает какую-то очень грустную историю из времён своей молодости

 Шантонец, судя по всему, был опытным дипломатом. После первого же провозглашенного им тоста – 'за славное Лукоморье' – обстановка за столом заметно потеплела, а граф Рассобачинский даже счёл своим долгом похвалить вино.

 – Да, действительно, – кивнул де Кетр. – Может быть не совсем то, что я пил на родине, но очень, очень недурно... Умеют эти пройдохи доставать хорошее вино!

 – Ваше сиятельство, разве стоит в таких выражения упоминать о местных жителях?

 – Вы опасаетесь, Ваше сиятельство, – улыбнулся Рассобачинскому Ан дю Буа, – что нас могут подслушать? Вы совершенно правы, не могу не отметить Вашей наблюдательности! У шахраев, действительно, повсюду глаза и уши. Но это всё на тот случай, если я решу сообщить вам план коммуникаций какой-нибудь порубежной крепости или прогнозы шахрайской торговой экспансии. В этом случае после ужина мы... – шантонец не закончил, а лишь непроизвольно передёрнул плечами. – Словом, в лучшем случае остатки ужина унесут отсюда вместе с нашими останками.

 – Ну и юмор у Вас, Ваше сиятельство...

 – С моим послужным списком ещё и не такой-то юмор будет, – хохотнул шантонец. – Но нам с вами опасаться нечего: этот пронырливый народ до такой степени горд, что совершенно не обидчив. Я могу, например, убеждать вас в том, что Шахрезад – дурак и пройдоха. Я могу кричать об этом, даже там, – граф указал на портьеру, отделявшую нас от общего зала. – Самое большее, меня вежливо попросят угомониться. Если бы не моё воспитание, я бы мог поносить самих шахраев и их порядки сколько мне заблагорассудится. Но я не буду этого делать.

 – Потому что воспитание?

 – Потому что мне нравятся эти порядки. Да, мне нравится жить в Шахристане. Особенно послом, на казённый счёт и имея жалование в изобилии, – снова рассмеялся шантонец.

 – Ну так-то где угодно жить хорошо! – в первый раз за всю трапезу оторвался от еды боярин, и все мы сочли его довод здравым.

 – Это верно! Но я побывал послом в полудюжине стран – и, поверьте мне, даже если бы выбирал сам, то выбрал бы в качестве пристанища именно эту. И даже не потому, что шахрайская медицина крайне благотворно действует на старческий организм, – шантоньский рыцарь печального образа, судя по всему, любил хохотать. – Видав десятки народов, в том числе и родственных вам лесогорцев, я ни у одного из них не замечал столь зажиточных обывателей. Бывают богатые короли. Бывают богатые дворяне. Бывают богатые купцы. Но трепет у меня вызывает могущество и богатство того народа, в котором последний ремесленник кушает досыта сам и одевает, причём совсем не в обноски, своих многочисленных отпрысков!

 – Признаюсь, Ваше сиятельство, для меня это шахрайское свойство остаётся главной местной загадкой, – я решился принять участие в разговоре.

 – О, я много думал о причинах богатства народа! Много наблюдал... Не уверен, что понял суть, но кое-какие соображения у меня есть. Во-первых, шахраи маниакально трудолюбивы. Они любят и умеют отдыхать, но в перерывах между отдыхом они вкалывают как мало кто на Белом Свете. Вкалывают сами и заставляют работать варваров, которые, дурачки, приезжают в Шахристан за барышом, но не возьмут в толк, что по шахрайским понятиям они и за людей-то не считаются! Короче, рабство в эмирате давно отменили, но вот рабы, получается, остались...

 Граф замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

 – Но ведь, судя по всему, есть ещё и 'во-вторых', Ваше сиятельство? – деликатно поинтересовался я.

 – Как говорит мой милейший начальник, герцог Гарсон Номердуа, самое справедливое воздаяние для правителя – жить так, как его подвластный. И шахраи, канальи, хорошо усвоили это правило! Ещё их прадеды стали устраивать местную систему управления так, чтобы каждый чиновник после отправления должности пожил в отставке. Причём не как некий небожитель, окружённый толпой рабов, прихлебателей и телохранителей, а как простой обыватель. Ведь даже прадеды прадедов нынешних шахраев научились видеть в чиновниках не небожителей, а обывателей. Большинство народов Белого Света даже до этого не доросли. А шахраи доросли до того, чтобы во всём государстве неизменно поддерживать простое правило: чем лучше ты правил для всех вчера – тем лучше тебе будет житься самому сегодня. Все шахрайские реформы тем или иным образом направлены на сохранение этого правила. Ну а тот, от кого во всё время правления кроме пустословия ничего не видели, тому после отставки ничего хорошего ждать и не приходится. А отставка в Шахристане как смерть – никто её не избежит. И вперёд ногами здесь на залуженный отдых, кстати, тоже не уходят. Вот и получается, что если правителю – будь то эмир или городской голова – хочется жить в покое и уважении на старости, то ему приходится умножать доходы своих соотечественников в молодости.

 – А ежели ему некогда деньги подданным раздавать, ежели он врагов государства повергает? – удивился боярин Никодим.

 – В Шахристане только самые слабоумные удовлетворяются такой отговоркой, – улыбнулся шантонец. – Остальные же с детства усваивают, что настоящий триумф над врагом должен иметь своим следствием умножение доходов обывателей. В противном случае 'победа над врагом' мало отличима от выдумки.

 – Выдумка, выдумка... Любая выдумка, ежели её толково да с умом преподнести, за правду-то и сойдёт! 'А кто не верит – тот дурак, тать и изменник', – воодушевился боярин, от души улыбаясь собственным мыслям.

 – У шахраев генетическое чутьё на выдумки властей предержащих, – задумчиво промолвил шантонец. – Может быть как раз потому, что дураками они себя не считают. Кстати, и деньги раздавать им не нужно – для шахрая главное, чтобы ему не мешали деньги зарабатывать. Шахраи, как я уже сказал, любят и умеют работать, но ещё больше любят получать деньги за свою работу. Ради этого они монополизируют торговлю с соседями и продают им свои товары втридорога. Защита своего ремесла и коммерции есть основа шахрайского процветания. Вот ради этого и приходится местным правителям крутиться. Тем более что каждый из них знает: их детям ещё жить в Шахристане. И внукам жить. А жить в Шахристане, будучи сыном или внуком ославленного вора – это наказание ещё то...

 – Бунташный народ, – остался недовольным рассуждениями шантоньца Никодим.

 – Восток – дело тонкое... – выразился более дипломатично Пётр Семёнович.

 – Восток, говорите?

 – Так не Запад же!

 – А вы посмотрите на шахрайскую трапезу – разве она похожа на то, что едят окрестные народы? Разве похожа она на то, как они едят? – граф де Кетр указал на наш собственный стол. – Взгляните, вамаясьский фарфор сервирован здесь тарабарскими столовыми приборами, и не только в этом ресторане, но и везде... А эти кубки! Я ручаюсь, что это шантоньская работа! И вина в этих кубках скорее всего либо шантоньские... впрочем, нет, скорее тарабарские или стеллийские. А этот плов! Я, волею злых обстоятельств, вынужден был однажды кушать караканский плов – так вот, его там готовят совсем по-другому, и кушают, не за ужином будь сказано, руками. Да-да, руками! Шахрайский же плов напоминает мне скорее некий причудливый мясной рататуй, если вообще возможно такое сочетание. Да и чем дольше я живу в эмирате, тем больше шахраи кажутся мне похожими на лесогорцев, на сабрумаев или на... словом, на те народы, которые находятся к востоку от Шантони, но при этом только рядятся в восточные одежды, будучи по сути своей тем же забугорцами, занесенными судьбой в варварские края. И если эти народы ведут себя как варвары, то нет им извинения, потому как любой истинный шантонец всегда будет оценивать их поступки по забугорской мерке. Дикарь может украсть у меня коня, потому что у него дикарские представления о собственности – и с моей стороны будет справедливым относиться к нему почти как к животному, но несправедливым будет обижаться на него. Если же коня у меня украдет шахрай, то я не поверю сказкам о культурных особенностях, я буду добиваться от него сатисфакции, потому что он не дикарь, а именно вор! Впрочем, шахраи очень редко крадут коней, такой мелочный доход их не интересует... Да, собственно, я и не про коней! – вновь рассмеялся шантоньский граф печального образа. – Я про то, что Шахристан такая же западная страна, как и ваше Лукоморье.

 – Ты, брат, лукоморцев с забугорцами всё же не путай, а тем более с шахраями, – покачал головой Рассобачинский.

 – Ага, – охотно согласился де Кетр. – Я бы тоже обиделся, если бы меня кто-то вондерланцем назвал, а тем более гвентянином. Только вот для степняков все мы – шантоньцы, лукоморцы, тарабарцы, лесогорцы – все, поверите ли, на одно лицо! Они нас не различают. И всех скопом подозревают в коварствах и злоумышлениях против степи. И для сулейманцев мы на одно лицо, и для вамаясьцев. Так что давайте оставим наши внутренние препирательства до той поры, пока не вернёмся на Запад – в этой части Белого Света нам всем за пределами Шахристана лучше держаться вместе, мой вам совет. Нет, ваша лукоморская душа таинственна и всё такое, но всё же вас я за чужаков не держу – у нас одно представление о добре и зле, мы смеёмся и плачем над одним и тем же. Да и кушаем мы... знаете, я ведь бывал проездом в Лукоморье! Это был какой-то весенний праздник – то ли День труда, то ли что-то ещё, когда по обычаям вашей родины положено неделю не работать, – так вот, тогда я вдоволь отведал лукоморской кухни. И мне понравилось! Лукоморский креп, конечно, несколько жирноват, как и бекон из того южного государства с невыговариваемым для меня названием, которое является прародиной всех лукоморцев. Но вот свекольный суп этих южных кулинаров исключительно хорош! Да и рыбные блюда у ваших поваров получаются замечательно, и что-то восхитительное из маринованных овощей, что мне довелось отведать после особенно весёлого лукоморского застолья...

 – Не из маринованных, а из солёных, – усмехнулся боярин. – Может для степняков мы на одно лицо, и о хорошем и плохом мыслим общно, но всё же не по-вашему мы живём, не по-вашему работаем...

 – А это исключительно от того, что вам скучно, – уверенно кивнул шантонец. – К скуке каждый из западных народов относится по-своему. Вондерландцы или те же шахраи готовы терпеть скуку. Шантоньцы или тарабарцы стараются гнать скуку прочь. Для лукоморца же скука просто невыносима! Ваш неистовый темперамент заставляет вас ради непримиримой борьбы со скукой выделывать вещи, которые со стороны порой похожи на безумие. И, разумеется, это сказывается и на работе: представьте, что нужно за день сложить из кирпича стену – как каждый из забугорцев станет это делать? Вондерландец, думаю, примется за работу с рассветом и будет методично укладывать кирпич за кирпичом на положенное количество раствора, прерываясь лишь для положенного числа приёмов пищи. Тарабарец выйдет после завтрака и будет класть кирпичи на раствор, прерываясь время от времени на аппетитную закуску и болтовню со знакомыми, дабы не позволить себе утратить привычной беззаботности. Лукоморец же, думаю, выйдет на работу не позже вондерландца и первые несколько часов будет работать как вондерландец – но потом ему станет скучно! Ради борьбы со скукой лукоморец захочет усовершенствовать сперва методику кладки кирпичей, потом состав раствора, и, наконец, конструкцию того дома, для которого он складывает стенку. Вероятно даже, что в каком-то из этих начинаний он преуспеет – но к вечеру сложенная им стенка будет ниже не только вондерландской, но и тарабарской!

 – Ну и что, зато лукоморец находчив и не похож на шахрая! От шахраев же молоко в крынках скиснет, если они его раньше не продадут!

 – Ой ли? – лукаво подмигнул нам шантонец. – Я знаю, что вы с шахраями не братья по крови, но ваши два народа напоминают мне братьев-близнецов... правда, разлучённых в далёком детстве. На самом деле мне кажется, что мало какие из западных народов столь схожи между собой, как лукоморцы и шахраи. И не потому, что вы бороды на один фасон носите! И даже не потому, что именно лукоморцы с шахраями более других любят и умеют сами вкусно покушать, да ещё и гостя попотчевать. Есть и множество других черт, которые видятся мне общими для вас: и за лукоморцами, и за шахраями я должен признать немалую военную доблесть и готовность сражаться за свою родину против любого врага. Правда, лукоморцы сами первыми идут в бой, а шахраи вперёд пускают наёмников, но ни те, ни другие наёмных воинов не жалуют, полагая безопасность Отечества лишь в отваге его сынов. При этом оба ваших народа всячески подчёркивают, что военное могущество ваше предназначено исключительно для обороны, а не для нападения. В это сложно поверить остальным западным народам, когда мы смотрим на лукоморскую или шахрайскую территориальную экспансию. Но я верю, что и лукоморцы, и шахрайцы не только воины, но и исследователи, первопроходцы – ни одному ведь шантоньцу не захочется в здравом уме владеть столь обширными и необустроенными землями, какие находятся под контролем Лукоморска или Шахрабада. Правда, у шахраев обострено чувство метрополии, на обустройство которой они и направляют методично ресурсы своей империи, а лукоморцы по настроению берутся за устроение то одной, то другой области, и вскоре охладевают к каждому из проектов – но, думаю, это всё от того, что вам становится скучно. Не сочтите за порицание, но примите как комплимент – именно лукоморцы с шахраями более других народов Запада способны в случае необходимости отказаться от рационального мышления и попробовать подойти к проблеме иррационально. У лукоморцев это проявляется в бытовой смекалке, у шахраев в коммерческой хватке, но истоки обоих навыков, думаю, одни и те же. Вы только не обижайтесь, но я вам и ещё одну умную вещь скажу: именно лукоморцы с шахрайцами обладают звериной живучестью и пронырливостью, никто лучше ваших двух народов не сможет обустроиться хоть на пустом месте, хоть в чужой стране...

 – И всё равно, – покачал головой Никодим, – не похожи мы! Шахраи законники, зануды страшные, а у лукоморца душа широкая, он по совести больше судить привычен.

 – И шахраи барышники, каких Белый Свет не видывал, – кивнул Рассобачинский, – а лукоморцы в большинстве своём к сребролюбию не склонны.

 – К тому же шахраи хитры и двуличны, – не удержался от замечания и я, – а лукоморцы честны и открыты.

 – Ага, и даже различия между собой вы находите в одном и том же, – в очередной раз рассмеялся шантонец. – Когда я рассказывал одному шахраю про то, что он на лукоморца похож, то он мне ровно то же самое возразил, только в других выражениях. Но ни он, ни вы меня не убедили – по-моему, всё это различия поверхностные. Я ни минуты не сомневаюсь, что при желании лукоморец сможет без труда воспитать в себе и почтение к закону, и коммерческие способности – так куртуазно предпочитают именовать шахрайцы те свойства, которые вы сейчас поставили им в вину. Что касается двуличия, мсье Дионисий, то хитры и двуличны шахраи только с чужаками, это у них что-то вроде превентивной меры защиты...

             Граф собирался сказать что-то ещё, но в этот момент до нас донесся звук барабана, отбивавшего в общем зале какую-то оптимистичную мелодию. Мелодия, впрочем, быстро оборвалась, а вот шантонец заметно оживился:

 – Люблю шахрайские застольные традиции! Судя по условному сигналу – вы его слышали только что – сейчас для нас будут петь. Или играть. Но хорошо бы, если петь. Лучше что-нибудь забугорское, а то на этом перекрёстке народов я порой ужасно скучаю по дому!

             Шантонец словно бы помолодел лет на двадцать и с помощью своего лукоморского коллеги споро отодвинул в сторону ткань занавеса, отделявшего нас от зала. Там на невысокой сцене, не замеченной мной по пути в шантоньский кабинет, уже располагались музыканты. В центре же сцены, прямо напротив нас, было установлено возвышение.

 – Ура, будут петь! – обрадовался граф де Кетр и захлопал в ладоши.

             Через несколько минут, когда музыканты закончили настраивать свои инструменты, на возвышение действительно поднялась изящная певица в платье западного покроя и, сделав знак музыкантам, и запела что-то, судя по всему, народное, однако неизвестное мне.

 – Это дитя Шантони! – оживился ещё более де Кетр, хотя, как казалось,  больше уже было некуда. – Уверяю вас, это шантоньская певица!

 – Шантоньская... – подтвердил почему-то тихо и хрипло Пётр Семёнович, также смотревший на сцену не отрываясь.

             Причина волнения граф мне стала ясна, когда в положенный между песнями перерыв исполнительница подошла к нам и молвила, очаровательно потупившись:

 – Я увидела Вас среди гостей, дорой граф, не могла не подойти с приветствием. Хотя и была несказанно удивлена, увидев Вас.

 – И я тоже... Ляля... тоже удивлён... здесь...

 – Видимо, самой судьбе было угодно свести нас вместе ещё раз. Как в той милой чайхане на окраине города, в которой я оказалась лишь случайно... Но которая кажется мне теперь самой прекрасной на Белом Свете...

 – Случайно? Я думал... Там поёшь?.. А где же?..

 – Что Вы, граф! – звонко рассмеялась Ля Ляфа. – Я пела там лишь несколько дней, по приглашению моих друзей. Обычно я выбираю более достойные сцены. Хотя бы как здесь. Впрочем, и здесь я всего на два дня.

 – Прости, – граф выглядел смущённым. – Я не хотел тебя обидеть... Так завтра... тоже здесь?

 – Сегодня второй день из двух. Завтра меня здесь уже не будет.

 – А где?

 – Разве это Вам интересно?

 – Да!!!

 – Восточный песенный зал. В восточной части Ширин-Алтына... Но это и так понятно из названия... Прошу прощения, граф, я должна вернуться на сцену, – можно было подумать, что Ля Ляфа хочет поскорее закончить разговор, но она так мило улыбнулась на прощанье, что только самый бессердечный мизантроп усомнился бы в её искренности.

 – А вы, я смотрю, коротко знакомы... – усмехнулся было шантонец, но, взглянув на нашего графа, почёл за лучшее тему не развивать.

             После окончания музыкального вечера Ля Ляфа, против моего ожидания, не подошла к нам повторно, а потому ужин сам по себе сошёл на нет. Покидая ресторан, мы задержались на пороге, дабы вдохнуть свежего воздуха опустившейся на город шахрайской ночи. Ночь принесла прохладу, трели цикад, терпкие запахи южных цветов, благоухание вечерних духов дам, прогуливающихся в сопровождении кавалеров по освещенным фонарями улицам посольского квартала, ароматы специй с шахрайских кухонь... И что-то ещё, более походившее на миазм, чем на аромат.

             Ночная иллюминация в центральных кварталах шахрайских города делает наступление тёмного времени суток почти незаметным, ибо предметы и люди на них различимы почти столь же ясно, как при свете солнца. И хотя я всегда замечал, что обоняние у людей не столь чутко, как у меня, однако же и мои спутники вскоре заметили движущуюся по улице фигуру, источавшую чужеродный для этих мест запах. Фигура была одета неряшливо, хотя и дорого, и выглядела весьма зверовидно частью в силу природных особенностей, частью же в силу того, что обрамлявшее лицо растительность походила не на шахрайскую окладистую бороду, а на запущенную щетину. Обладатель щетины громогласно возвещал о том, как коварные враги строят козни против Асхатского государства. Голос трибуна был громок, но при этом заставлял подозревать у его обладателя наличие срамной болезни, а потому не удивительно, что прохожие старались держаться подальше от оратора.

 – Посол асхатов генерал Драбадан, – презрительно бросил граф де Кетр.

 – Это такое звание? – недоуменно нахмурился я, припоминая лекцию Нибельмеса о воинских званиях высшего командного состава асхатов.

 – Звание? – не понял шантонец.

 – Ну да. Звание. Генерал-драбадан. Только никак не соображу, это выше генерала-ефрейтора или ниже?

 Дю Буа расхохотался.

 – Это такое имя, мой любезный друг! Но более забавной шутки в его адрес я не слышал давно! 'Генерал-драбадан'! Это стоит запомнить!

 – Я вовсе не хотел его обидеть! – сконфузился я.

 – Его?! Обидеть?! – снова рассмеялся наш знакомец. – Позвольте уточнить свои слова: более прекрасного шутника я не встречал еще более длительное время!

             Надо сказать, что неряшливый посол пользовался несомненным вниманием: отойдя от него на достаточное расстояние, прохожие начинали вслушиваться в его слова, причём если огромный вондерландец только молча улыбался в усы, то темпераментная свита сулейманского посла откровенно хохотала и улюлюкала. Асхат, впрочем, не обращал на них никакого внимания. Увы, внимание он обратил на нас и, недобро зыркнув, с новой энергией начал вещать в пространство: 'Вот припёрлись мерзотные лукоморцы. А чего припёрлись? Вот у асхатов сейчас неурожай. Казалось бы, причём здесь лукоморцы? Однако Лукоморье уже давно зарится на асхатские безбрежные нивы и с помощью шпионов и пятой колонны...'

 – Что такое 'пятая колонна', Ваше сиятельство? – обратился я к шантоньскому графу.

 – А, не обращайте внимания, мсье Дионисий! Асхатский фольклор. Дело в том, что трон асхатского правителя поддерживают четыре известняковые колонны – раньше они были мраморными, только мраморные пропили. Но, по аборигенским поверьям, есть ещё и невидимая пятая колонна. Эта невидимая колонна суть живое и злобное существо, живущее лишь для того, чтобы подтачивать остальные четыре колонны. По официальной версии, кстати, именно она подменила некогда мраморные колонны на известняк.

 – Какая причудливая легенда! Да простит меня Ваше сиятельство, но моему ограниченному уму кажется, что это похоже на бред...

 – Бред и есть! Но вся асхатская идеология такова. Самим асхатам нравится. Кстати, должен признать, что и правда в некоторых умеренных количествах в речи Драбадана встречается – асхаты вообще порой удивительно точно указывают на чужие пороки! Но даже правду я бы побрезговал слушать из их уст...

 – От чего же? – удивился я. – Правду слышать надо всегда!

 – Хм, мсье Дионисий, это Вы правы, а я, пожалуй, погорячился... Но посудите сами: обличая пороки других народов, сами асхаты вытворяют такое, чего постыдился бы последний душегуб! Я видел смерть, мсье Дионисий, но звериная жестокость вызывает негодование даже у меня. Причём, знаете, бывает жестокость льва и бывает жестокость шакала: так вот, современные асхаты по большей части жестоки именно шакальей жестокостью. Избить и убить бездомного, надругаться над сиротой, насмехаться над калекой, ограбить неимущего – все эти мерзости порой творятся в каждой стране, и в нашей, увы нам... Но остатков нашей совести хватает по крайней мере на то, чтобы стыдиться этого – а асхаты творят всё это ежедневно, во множестве, как должное, едва ли не с гордостью! Я уже не говорю об асхатском распутстве, слухи о котором заставляют краснеть даже нас, видавших виды шантоньцев. Не удивительно, что асхатами правят чудовища – других правителей этот упивающийся мерзостями народец и не заслуживает...

             Между тем, Драбадан закончил свою филиппику и вопросительно уставился на нас.

 – Денег хочет, – пояснил Ан дю Буа.

 – Денег? – возмутился граф Рассобачинский. – Да ему бы за такие слова в морду!

 – 'В морду', как изволило выразиться Ваше сиятельство, он в своей стране получить привык, – расхохотался шантонец. – А денег он надеется получить от вас за то, чтобы далее не бесчестить вашу державу. Поверите ли, раньше все новички попадались на эту удочку! Драбадан приехал в Ширин-Алтын оборванцем, как обычный асхат, а теперь, как вы можете видеть, носит дорогие шелка, хотя по прежнему и сохраняет в одежде верность асхатскому стилю.

 – Денег?.. – прищурился боярин, усмехнулся и сделал шаг к послу.

 – Труворович, ты чего? – забеспокоился граф, но было поздно.

 – Ба, кого я вижу, асхат правду-маткулюбивый!.. – бородатая физиономия Никодима расплылась в хищной улыбке.

 Ожидавший или денег или в морду Драбадан растерянно застыл, а боярин, словно пиранья^[26], почуявшая запах шантоньских духов на неосторожной купальщице, устремился в атаку. Слова, громкие и хлесткие, как град в грозу, посыпались на асхата, обличая его, его родителей и детей его родичей, его правителей, его страну и всех ее обитателей, включая коз, кошек и мышей с тараканами, во всех недостатках, изъянах и пороках, какие только могли записать юристы и выдумать жрецы всего Белого Света. Посол замахнулся было на Никодима, но быстро обнаружил, что имеет дело с человеком не только массивнее, но и сильнее себя. Попробовал возражать – но это было всё равно, что перекрикивать камнепад. Бежать – но боярин последовал за ним, осыпая всё новыми обличениями.

 Ненароком оказавшись в тупике, Драбадан прижался к стене, закрыл голову руками и провыл единственное волшебное слово, способное запрудить поток красноречия боярина, закаленного в родовых междоусобицах и склоках:

 – Сколько?!..

 – А сколько есть? – подобно автоматону, остановился на полуслове и заинтересованно склонил голову Никодим.

 Асхат вытащил кошелек. Боярин, не дожидаясь инвентаризации, забрал его из рук и продолжил.

 – Но я... – посол возмущенно открыл рот.

 – Маловато будет, – не сбиваясь с дыхания, сообщил лукоморец, и генерал стащил с пальцев два перстня.

 Боярин приподнял брови, ввернул особо едкий комментарий про налоговую систему асхатов, и оставшиеся два перстня последовали за первыми.

 – И брошку, – Никодим взором собственника окинул наряд посла.

 – Это орден! – возмутился асхат.

 – За что?

 – За то, что шантоньского посла жабуляком бородавочным бесхребетным обозвал.

 – И за это тебе дали орден?! – изумился даже Никодим.

 – Ага. Он и дал. Свой. Чтобы я отстал, – мрачно процедил сквозь зубы Драбадан.

 – А что дашь ты, чтобы отстал я? – недобро усмехнулся боярин. – Я еще про вашу мораль ничего не говорил, а много чего могу. И про стражу. И про знахарей. И про порядки в школах. И про...

 – Да подавись чужим добром! – рявкнул асхат, вырвал с клоком парчи изумрудный листок речной лилии, усыпанный бриллиантами, и швырнул под ноги своему мучителю. И только тот наклонился, чтобы поднять, как в приступе пьяной отваги посол проревел: 'А-а-а-а-а-а!!!'... и рванулся мимо нас к выходу в переулок.

 Там он остановился, схватил цветочный горшок с парапета, ограждающего палисад... аккуратно поставил на место и заспешил прочь, оглядываясь и ускоряя шаг.

 – Кого это он так испугался?