Текст книги "Путешествие в Шахристан"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

 – Ты храбр и человеколюбив, Нибельмес-ага, – уважительно покачал головой Пётр Семёнович, пока боярин Никодим с криками 'у-у-у, изуверы!' отыскивал в горе конфискованных у нас вещей свой сундучок. Приоткрыв его и заглянув внутрь, он быстро и с видимым облегчением захлопнул крышку.

 – Я обязан был сохранить ваши жизни, – развёл руками Нибельмес-ага. – Из-за моего недосмотра, боюсь, ваше впечатление от пребывания в Шахристане и так уже безнадёжно испорчено... – шахрай вопросительно взглянул на графа, затем на боярина.

 – Не боись, никому не скажем, – подмигнул Нибельмесу понятливый и великодушный Рассобачинский.

 – Нормальное впечатление! – улыбнулся Никодим, снова прижимая к себе свой любимый ларец.

 Однако когда мы вышли во внутренний двор и увидели выстроенных в два ряда степняков, бывших нашими тюремщиками, ярость закипела в боярине с новой силой. Вид улюмцев, похожих сейчас на выводок огромных и чрезвычайно смущённых тушканчиков, стоящих по стойке 'смирно' и опустивших очи долу, отнюдь не успокаивал Труворовича.

 – И всё же, Нибельмес, как шахрай ты меня должен понять: за такое свинство по отношению к своим послам Лукоморье имеет полное право объявить этим извергам войну! – бушевал боярин, проходя мимо улюмцев.

 – Как шахрай я понимаю и разделяю ваше возмущение, но объявлять войну не советую.

 – Что же мы, всё должны так оставить?!

 – Зачем? Но вот только наказать вашего обидчика можно и без войны. Я уже позаботился об этом: улюмскому кагану направлена депеша с подробным описанием того, как Абдурезак обошёлся с гостями эмирата, и теперь ему самому грозит зиндан. И это в лучшем для него случае...

 – Кстати, а где сейчас этот мерзавец?

 – Не знаю, – развёл руками шахрай. – Он мог уехать сразу после вашего пленения или сбежать под шумок во время штурма: как бы то ни было, в этом караван-сарае я его не заметил. Но далеко ему не убежать. Улюмцы найдут его, а если не справятся, то мы поможем.

 – Неужели улюмские законы так строго карают непочтительность к гостям эмирата? – испугался отходчивый граф и даже перестал прикладывать компресс к шишке.

 – Ваше сиятельство, забудьте про законы, мы же в Улюме! – засмеялся Нибельмес. – Закона на такой случай, разумеется, нет. Но за каждым степным князьком числится немало прегрешений, и за каждое из них можно надолго угодить в зиндан. А можно и не угодить. Это уж как каган решит. Но на всякий случай у кагана имеется картотека на каждого вельможу. Для Абудрезака такой случай, думаю, настал.

 – Ой, чует моя душа, что не без вашей шахрайской помощи он эту картотеку ведет! – покачал головой Никодим.

 – Не без нашей, – не стал отпираться Нибельмес.

 – И чего же он их сразу в зиндан не сажает, раз есть за что?

 – Каган считает, что раз они беи, то и преступления их незначительны...

 – А простолюдину, небось, за такое незначительное преступление сразу голову снёс бы! – покачал собственной головой граф.

 – Снес бы. Но дело в том, что каган и беи... как бы так сказать... из одного клана, что ли, если вообще шахрайское понимание клана можно применить к варварским отношениям. В любом случае, для беев действует степной принцип 'мерин мерину глаз не выклюет'. Кроме того, если начать каждого вельможу наказывать за любое преступление – как это делаем мы, например, – то очень скоро выяснится, что и у самого кагана, выражаясь языком улюмских метафор, 'сбруя в пуху'.

 – Да разве ж каган зиндана боится?!

 – Каган боится другого. В зиндан его, конечно, никто не посадит, и даже в глаза ему про это сказать не посмеет. Но вот аргументов другим претендентам на престол это прибавит.

 – Разве каган правит не пожизненно?

 – Пожизненно, разумеется. Но даже он не застрахован от свержения и от восстания. Могут и просто под благородным предлогом прирезать...

 – Недовольные?

 – Наоборот, довольные. Улюмских правителей обычно убивают те вельможи, которые перед этим громче всех клянутся в верности и чаще всех поднимают здравицы.

 – Ну и союзников вы себе выбираете, Нибельмес, не в обиду тебе будь сказано! -Рассобачинский прикоснулся к шишке и скривился то ли от боли, то ли от услышанного.

 – Граф, а вот представьте: нужно Вам отвезти куда-нибудь – да хотя бы в тот же Лукоморск – некий тяжелый груз. Кого вы для этого выберете? Свободного шахрая, которого нужно уговорить на такую работу, которому нужно заплатить немалые деньги, которым нельзя помыкать, который, в конце концов, может просто отказаться продолжать путешествие и вернуть задаток? Или бессловесного ломовика, которым можно управлять с помщью узды и кнута?

 – Я бы лошадь взял! – честно сказал Никодим, пока граф раздумывал над тем, нет ли в вопросе шахрая какого-нибудь подвоха.

 – Вот и мы, шахраи, так считаем. Кстати, Ля Ляфа-апа, я думаю, уже может направиться обратно в Шахристан? – впервые Нибельмес-ага обратился к нашей спутнице. – Разумеется, наши порубежники будут защищать её в пути до самых границ. Она уже и так натерпелась в этом путешествии!

 – Ляля едет со мной в Лукоморск, – отрезал Рассобачинский.

 – Осмелюсь напомнить, Ваше сиятельство, что она тоже находится под покровительством Шахрайского эмирата... – вкрадчиво и угрожающе проговорил Нибельмес, живо напомнив мне кота, который заподозрил кого-то в притязаниях на свою скумбрию.

 – Я нахожусь под покровительством графа, а потому не нуждаюсь в покровительстве эмирата! – с жаром воскликнула Ля Ляфа, словно выкрикнула в лицо шахраю давно заготовленное оскорбление.

 – Правильно ли я понимаю, что ты намерена прервать... отношения... с Шахристаном? – уточнил Нибельмес таким голосом, каким судья уточняет, что у свидетелей защиты нет доказательств.

 – Да!

 – Ты понимаешь, чем это тебе грозит?

 – Уж не думаешь ли ты угрожать ей, шахрай?! – поднялся со своего места граф и медленно двинулся на Нибельмеса.

 Тот, впрочем, даже не пошевелился, а лишь с усилием рассмеялся:

 – Я имею в виду лишь потерю жалования, видов на шахрайское гражданство и, соответственно, хорошей пенсии. Да, и возможности впредь въезжать в нашу страну тоже. Только это и больше ничего. Больше ничего. Разумеется, при условии, что уважаемая Ля Ляфа-апа будет... сдержанна в речах? – Нибельмес пристально посмотрел на певицу.

 – Не беспокойся, я с радостью забуду всё, что должна забыть! И с ещё большей радостью я забуду вашу жестокую, самовлюблённую страну, в которой на всех чужаков смотрят как на домашних животных!

 – Забывайте, воля Ваша, – с деланным безразличием пожал плечами Нибельмес. – Но я бы очень просил господ послов следовать далее в Ур-Каган в сопровождении охраны. Всех трёх сотен.

 Пока мы были погружены в дипломатические препирательства... то есть, прения, Герасим поскреб по сусекам, помел по амбарам караван-сарая и наскреб транспортное средство, отдалённо напоминающее лукоморскую карету, а также пару тяжеловозов для неё. Всё это было конфисковано для нужд посольства ('Ваше сиятельство, забудьте про собственность, мы же в Улюме!') и приспособлено для перевозки нашего багажа и нас самих.

 Дальнейшее путешествие по негостеприимной улюмской земле производило на меня впечатление успокаивающее и угнетающее одновременно. Вооружённые до зубов витязи, окружавшие нас, вселяли чувство безопасности и сообщали деятельное радушие и гостеприимство встречающимися нам улюмцам, однако меня не оставляли мысли о том, что сделали бы с нами эти же степняки, окажись мы здесь одни и без оружия. Кроме того, даже всё степное старание не помогало сглаживать разительный контраст между шахрайским комфортом и варварской неустроенностью.

 Контраст этот, очевидно, был заметен и моим спутникам:

 – Когда мы только в Шахристан приехали, то ты, Нибельмес, распинался, что помощь-де слабым для шахрая почётна...

 – Помощь слабым – достоинство сильного, – уточнил Нибельмес.

 – Так чего ж вы соседям своим, слабым мозгом, не поможете?

 – И в чём же мы должны им помогать?

 – Из дикости выбраться. Хоть бы дороги им, как сабрумаям, нормальные наладили, а то аж в карете ехать больно!

 – Я имел в виду взаимопомощь граждан. С улюмцев же довольно и того, что они у самых своих границ имеют пример наилучшим образом организованного общества: вот и пусть учатся; если им это не помогает, то уже ничто не поможет. А для шахрая забирать деньги у граждан с тем, чтобы отдать их дикарям – это преступление. Или даже хуже.

 – Хуже?

 – Да, даже хуже чем преступление – это ошибка. Не подобает тратить шахрайские деньги на варваров. Нет, иногда эмирам приходится подкупать дикарских царьков, даже наших союзничков. Но за каждую такую трату эмиры должны отчитываться перед Государственным Советом. И если эмиры не убедят Совет, что малым подкупом варвара сэкономили Шахристану большие деньги, то не видать им ни переизбрания, ни почётного отдыха.

 – А на сабрумаев, значит, деньги тратить не жалко?

 – Как бы вам объяснить... Вы когда-нибудь задумывались, в чём разница между колонией и доминионом?

 – Э-э-э....

 – Не берите в голову, – улыбнулся Нибельмес-ага. – Проще говоря, сабрумаи нам не просто союзники. Они – братья.

 Некоторое время мы ехали молча, прежде чем я всё же решился возразить шахраю на те слова из его объяснений, которые меня смутили:

 – Вы рассуждаете об устроении стран и народов так, словно бы шахраи изобрели единственно верный и совершенный способ общественного устроения. Меж тем, сколь бы ни была интересна для меня поездка по вашей стране, но во многом из увиденного я узнавал воплощение идей древних мыслителей, творивших задолго до основания Шахристана. Вы воплотили их способом, наиболее подходящим для вашего климата и вашего темперамента. Но, думаю, те же самые совершенства в другой местности могут быть воплощены и иным образом, не похожим на шахрайский. Я не считаю, что для превосходного устроения своей жизни каждый народ должен буквально подражать вам.

 – Думаю, что мы говорим об одном и том же разными словами, – дипломатично уклонился от спора Нибельмес-ага. – Разумеется, я не умаляю достижений мыслителей, описавших некогда шахрайский... то есть, я хотел сказать, наилучший способ общественного устройства. Я лишь полагаю, что у нас есть чему поучиться.

 Через несколько дней мы прибыли в Ур-Каган. Дворец степного владыки оказался столь же пышен, сколь и безвкусен, и отдельного описания, на мой взгляд, не заслуживает. Вероятно, улюмцы гордятся тем впечатлением, которое производит роскошь дворца кагана после нищеты обывателей каганата, но для меня это впечатление было глубоко отвратительным.

 Церемония утверждения лукоморско-шахрайского договора каганом прошла в торжественной обстановке с присовокуплением многих речей о том, что именно Улюм является лидером всего Песчаного блока и могущественнейшей державой степи. При этом, как и обещал нам Нибельмес, каган не посмел ни уклониться от утверждения договора, ни изменить хотя бы одни из его пунктов.

 Признаюсь, после тягостного пребывания в Ур-Кагане я испытал немалое воодушевление в тот день, когда мы покинули улюмскую столицу! Нибельмес-ага счёл очень символичным, что мы отправляемся в Лукоморск вместе с большим караваном, идущим на запад^[32] . Караван-баши счёл подарком фортуны то, что всю дорогу до лукоморских границ его будут бесплатно сопровождать три сотни вооружённых всадников и влиятельный шахрайский чиновник. Ля Ляфа-апа сочла, что от шахраев можно было бы отделаться и пораньше, о чём и не преминула сказать графу, однако тот сумел убедить её, что всё складывается к лучшему. Боярин Никодим счёл, что путешествовать даже по степи в карете куда лучше, чем путешествовать по степи на верблюде. 'Я понял теперь, почему верблюдов называют кораблями пустыни. На них так же укачивает!' – ворчал он, слезая во время первого же привала с двугорбой спины и забираясь в наше четырёхколёсное транспортное средство.

 Я же изначально решил не испытывать судьбу восседанием на немалой для меня верблюжьей высоте, а потому молча смотрел в окно кареты на бесконечный степной пейзж, который постоянно перетекал сам в себя час за часом нашего движения на запад, на огромное, но всё же неуловимо упорядоченное скопление людей и всадников, на бескрайнее небо над степью, и время от времени с улыбкой вспоминал слышанные в Ур-Кагане весёлые крики погонщика: 'Внимание! Объявляется посадка на караван, следующий рейсом Ур-Каган-Шахрабад, если не заблудимся, конечно! Нумерация верблюдов с хвоста каравана. Предъявлять билеты погонщикам, морковку – верблюдам, и не перепутайте! Безбилетные пассажиры будут выброшены в первый же бархан. Горячий чай и горячий песок в еде включены в стоимость поездки. Каравановожатый – караван-баши Сулейман-ибн-ишак.'

ЭПИЛОГ

 Завершая сии скромные заметки, я понял, что не могу не написать ещё несколько строк о событиях, ставших мне известными за год, в течение которого я переносил на бумагу впечатления от путешествия в Шахристан.

 Мудрагеля переизбрали эмиром на очередной год.

 Пахлава-апа была судима Государственным Советом за 'недостаточно активную позицию по Лукоморскому вопросу', однако вины её доказать не смогли, а потому и взысканию не подвергли. Впрочем, завершив год своего эмирства, на высшую государственную должность претендовать вторично она не рискнула.

 Нибельмес женился на некоей юной представительнице угасающей сабрумайской аристократической фамилии, по службе его прочат в новые визири внешних сношений, а то и в послы первого ранга для сабрумайских земель.

 Среди шахраев в моду вошли не только свадьбы в лукоморском стиле, для устроения которых множество наших потешников получило приглашение в эмират, но и лукоморские квас и меды, которые наши купцы в тёплое время года продают в неимоверных количествах. Некоторые аристократы, говорят, стали дополнять традиционные хамамы и термы при своих особняках также и лукоморской баней – по крайней мере, не один десяток подвод с лукоморскими плотниками и срубами отправился к шахрайским границам. Шахраи, со своей стороны, с немалым успехом продают лукоморцам, в особенности ремесленникам и промышленникам, всяческие полезные сабрумайские приспособы. Вообще наши купцы оказались весьма охочи до поездок в Шахристан, а шахрайские – до торговли с Лукоморьем.

 Ля Ляфа стала примой в театре, открытом в Лукоморске на деньги графа Рассобачинского, с которым мы, благодаря любезности Его сиятельства, стали весьма дружны. Жаль, что я не могу поведать об иных новостях из жизни Петра Семёновича, ибо, с одной стороны, считаю себя не в праве распространяться от столь личных обстоятельствах, а, с другой стороны, лукоморским обывателям они прекрасно известны и без моего свидетельства.

 Боярин Никодим Труворович, по многочисленным просьбам шахраев, отправлен постоянным лукоморским представителем в эмират, где, как говорят, уже обзавёлся усадьбою.

 Я же, расширив и обустроив наилучшим образом царскую библиотеку, время от времени не только возвращался мыслями к нашей поездке в Шахристан, но и размышлял о судьбах путешественников всех времён и народов. Я думал о том, зачем они отправлялись в свои долгие плавания и походы, о том, что было самым ценным из найденного ими в чужедальних землях... И теперь я с чистой совестью могу завершить это повествование теми словами, которыми и хотел: тот, кто действительно обошёл весь мир, вернулся домой.

 КОНЕЦ

Примечания

1

Лишь невзначай посол посетовал на то, что, судя по сумме в графе 'на чай', наша славная столица остро нуждается в прямых поставках чайных листьев из Вамаяси

2

Имеются в виду события, описанные в 3 части романа 'И стали они жить-поживать'.

3

Которое было ознаменовано падением шмата сала в ополовиненный бочонок с пивом.

4

Гуманитарные исследования боярина, судя по всему, высоко ценились неизвестным нам заказчиком.

5

Как мы выяснили много позже, именно так всё и обстояло на самом деле.

6

'Се жест, достойный истинного аристократа, ибо от предков наших получили мы заповедь о том, чтобы неприличным почитать выказывание титула и богатства своего, ведь и то и другое у достойного заметно естественным образом'. Никодим в ответ поулыбался, покивал, будто слова сии были сказаны исключительно про него, и дал себе зарок при первом удобном случае найти сборник цитат, коими Нибельмес сыпал по каждому случаю, как мальчишка горохом, и огреть им агу. С разбегу. Много раз.

7

Не в последнюю очередь потому, что так и не сумел ни слова вставить в семейные хроники Никодима, дорвавшегося до демонстрации родовитости своей и многочисленной родни, словно голодный – до окорока.

8

'В слободке нашей всякое бывало, особенно вечерами, вот я и привык из дому-то неподготовленным не выходить' – несколько смущённо объяснял граф нам после.

9

Один из шахрайских военачальников предлагал пристраивать такие дома не с внутренней части стены, а с наружной, чтобы у воинства были серьезные основания не доводить дело до осады, и даже выбил деньги и начал работы. Но после того как загадочным образом ему на голову упал кирпич (загадочным – потому, что дело было в степи, в полусотне метров от крепостной стены), строительство было прекращено. Основание – вывод проводившего расследование чиновника (совершенно случайно родом из армейской семьи), что кирпич сдуло на голову попутным ветром с крыши строящегося военного дома. После этого строительство с внешней стороны укрепления было запрещено как вредное для здоровья высшего командного состава армии эмирата.

10

'Три этажа иметь неприлично, если только ты не аристократ и не владелец благотворительного учреждения' – пояснил Нибельмес-ага

11

'Даже если ты очень богат, неприлично иметь в услужении более двух человек' – пояснил Нибельмес-ага – 'В виде привилегии эмирам дозволено иметь трёх слуг, а шаху – целых четырёх'.

12

'Наличие собственной, пусть даже небольшой комнаты с младых ногтей приучает шахрая быть хозяином' – прокомментировал этот обычай наш проводник – 'Но большую часть времени, даже находясь дома, шахрай проводит в общих комнатах, что приучает его уважать других хозяев и воспитывает дух сотрудничества и взаимовыручки'.

13

'Оружие – признак совершеннолетия шахрайского гражданина' – пояснил потом Нибельмес.

14

'По достижении пятилетнего возраста каждый шахрай начнает изучать грамоту, а затем и науки, что является неотъемлемым достоинством полноценного свободного гражданина' – узнали мы от нашей ходячей энциклопедии.

15

Услышав сии наименования из уст нашего проводника, граф хмыкнул: 'Так у вас, поди, еще и Совет Богатых, Совет Энергичных, Совет Красивых, Совет Хромых, Совет Веселых и Находчивых и Совет Тех, Кому Нечем Больше Заняться существуют?' Нибельмес обиделся: 'Давно уже нет! И не вижу ничего смешного в экспериментах молодого государства с собственным устройством!'

16

В тот день, очевидно, в честь ожидавшей нас высочайшей аудиенции, Нибельмес-ага сменил своё дорожное платье на вондерландского вида одежды – от чего вся внешность его приобрела нетипичный для Нибельмеса оттенок инфантилизма и рефлексии.

17

На этот раз с ретортой и змеевиком в руках, 'первому самогонщику', как прозвал его втихомолку граф.

18

Или, по крайней мере, находился на момент отбытия посольства, дотошно добавил граф.

19

'Самый пространный из наших государственных девизов' – пояснил Нибельмес-ага.

20

Надо сказать, что шахраи не любят срезать или рвать цветы, зато в обилии насаждают их как на клумбах в своих городах, так и в специальных горшках в пределах своих жилищ.

21

Скудный, разумеется, не по меркам лукоморского крестьянина, а по сравнению с обычным графским завтраком из пяти-шести блюд.

22

'И даже дионисийские мистерии для – посвящение в таинство книги' – внутренний голос развил мою мысль.

23

'Лучше берет', – подсказал мне внутренний голос, с которым я не видел смысла спорить. – 'Так экспрессии больше!'

24

'Метр с беретом и в огромных очках' – внутренний голос уже откровенно хихикал.

25

При всём разнообразии шахрайской архитектуры были, были у местных зодчих, судя по всему, некоторые общепринятые, излюбленные всеми приёмы!

26

Близкая родственница простой пираньи, но с внешностью золотой рыбки после похода по модным лавкам и салонам красоты всех столиц мира, и с таким аппетитом, что ее кузина по сравнению могла показаться заевшимся капризным снобом на диете. В отличие от своей родственницы, реагирует только на запах дорогой косметики, вина и продуктов, но так, что уже через мгновение знакомства жертва горько сожалеет (если успеет) о том, что не прожила жизнь в нищете.

27

Предпочитая не замечать ни намеков в словах Петра Семеновича, ни фальшиво намурлыканного Труворовичем хита всех времен и народов 'Ой, ноблесс, ноблесс, не оближь меня'.

28

Боярин Никодим стал подозрительно посапывать ещё где-то в области 'инвестиционной привлекательности', хотя при этом и не закрывал глаз.

29

Или, в случае боярина Никодима, исподтишка бросить в них огрызком яблока. Ничего личного, как сказал бы шах. Просто выражение отношения к шахрайской государственности.

30

Половину из которых успели растащить близнецы – юные наследники лукоморского престола.

31

'Это наёмники, – пояснил мне позже Нибельмес-ага, произнося это слово с некоторой брезгливостью. – Вообще-то они лучшие солдаты со всего Белого Света, но – наёмники. Поскольку иностранцам запрещено носить в Шахристане оружие, они квартируют в заграничных пригородах крупнейших крепостей, в том числе и в том пригороде Сарыни, в котором вы столь несчастливо познакомились с Абдурезаком. Наёмники предназначены для быстрых карательных операций – Государственный Совет считает, что не подобает шахрайскому солдату мараться в таких рейдах. А Шахрайскому государству услугами наёмников мараться, значит, подобает! Но военный визирь говорит, что потраченные на наёмников деньги позволяют не рисковать понапрасну жизнями шахрайских воинов, и против этого решающего аргумента даже мне возразить нечего.'

32

'Да и день для отправления в путь благоприятный', – заметил, сверившись с календарём и картой, шахрай, суеверный, как все шахраи.