Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Annotation
Правдивые заметки лукоморского царского библиотечного Дионисия о виденном, наипаче же слышанном в то время, когда он сопровождал боярина Никодима Труворовича и графа Петра Рассобачинского, отправленных послами государя Василия XII ко двору властителей Шахрайского эмирата для переговоров о дружбе и торговых отношениях между двумя народами, составленные в шестнадцати главах с присовокуплением девяти схолий и собственноручных зарисовок, выполненных большей частью карандашом, меньшей же частью – акварелью.
Вступление
Ч а с т ь 1 Шахрайский посол в Лукоморье
Ч а с т ь 2 В землях сабрумайских
Схолия первая. О шахрайской сотовой связи
Ч а с т ь 3 На караканских границах
Ч а с т ь 4 Почётный эскорт
Схолия вторая. О географии Шахристана
Ч а с т ь 5 Въезжая в Шахристан
Схолия третья. О шахрайской армии
Схолия четвертая. О шахрайской семье
Ч а с т ь 6 Шахрайская столица
Схолия пятая. Об управлении Шахрайским эмиратом
Ч а с т ь 7 Петушиные бои
Схолия шестая. О шахристанских шахматах
Ч а с т ь 8 Шахрайские эмиры
Ч а с т ь 9 Государственная библиотека
Схолия седьмая. О шахрайской истории
Ч а с т ь 10 Ширин-Алтын
Схолия восьмая. О финансовой системе Шахристана
Ч а с т ь 11 В посольском квартале
Схолия девятая. О внешней политике Шахристана
Ч а с т ь 12 В гостях у шаха
Ч а с т ь 13 Шахрайские зрелища
Ч а с т ь 14 Нежданные ссоры
Ч а с т ь 15 Варварское гостеприимство
Ч а с т ь 16 В плену у улюмцев
ЭПИЛОГ
Примечания
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
ПУТЕШЕСТВИЕ В ШАХРИСТАН
Вступление
Правдивые заметки лукоморского царского библиотечного Дионисия о виденном, наипаче же слышанном в то время, когда он сопровождал боярина Никодима Труворовича и графа Петра Рассобачинского, отправленных послами государя Василия XII ко двору властителей Шахрайского эмирата для переговоров о дружбе и торговых отношениях между двумя народами, составленные в шестнадцати главах с присовокуплением девяти схолий и собственноручных зарисовок, выполненных большей частью карандашом, меньшей же частью – акварелью
После того, как поистине чудесным образом Лукоморскому государству удалось избежать войны с Песчаным блоком, царь Василий постановил отстаивать интересы славного лукоморского купечества в оных диких краях не силой оружия, но ловкостью дипломатии. По сему поводу вскоре было открыто обсуждение, кого отправить полномочным послом к народам Бусурманской равнины, да и к какому именно из сих народов. Ведь караканцы, хотя многочисленны, воинственны и хорошо известны лукоморцам, но собственной торговли почти не имеют, а ремёсла их весьма неразвиты. Равным образом и улюмцы, хотя и расселены в обширных степях на востоке, но торговлей отнюдь не прославлены.....
Ч а с т ь 1 Шахрайский посол в Лукоморье
В разгар сего обсуждения и явился к лукоморскому двору посол Шахрайского эмирата, тем самым благополучно разрешив наш спор об адресате будущего посольства. Шахрайцы до той поры представлялись нам народом малочисленным, а потому незначительным, расселённым где-то в сердце степей за тысячи миль от Лукоморска; однако же вскоре мы вспомнили, что именно сей малоизвестный нам народ был душой степного заговора против лукоморской торговли и науськивал степняков закрыть границы для всех иностранных купцов, дабы лишь шахраи снабжали Лукоморье и сопредельные с оным страны товарами Вамаяси, Бхайпура и иных отдалённых восточных земель. Сам посол не оспаривал сего факта, но медоточиво заверял нас, что все недоразумения ныне в прошлом и он уполномочен шахрайским Государственным Советом засвидетельствовать всяческое расположение своего народа к нашей великой державе.
Вообще, к удивлению всего Лукоморска, посол сей внешностью отнюдь не был похож на степняка, а более напоминал стеллиандра или атлана, только очень смуглого. Явился он в Лукоморск в сопровождении личной охраны: сотни конных мордоворотов, вооружённых до зубов и закованных в превосходную броню, причём и оружие, и доспехи были – новое удивление! – весьма близки лукоморским образцам. Среди сих мордоворотов также преобладали смуглые воины с внешностью стеллиандров; впрочем, встречались в отряде и такие, в которых виднелась и примесь степняцкой крови, но они были в меньшинстве. Должен отметить, что вели себя они сдержанно, в городе почти не появлялись, в разговоры с местными жителями не вступали, приказам же посла повиновались неукоснительно.
Очевидно, более моего на личную охрану посла обратил внимание только князь Грановитый, по настоянию которого шахраи вскоре после прибытия были размещены на проживание за пределами городских стен Лукоморска. Сей инициативой князь заслужил общую благодарность всей лукоморской аристократии, ибо за несколько дней пребывания посольства во дворце частота визита в оный дворец боярышень превысила годовую норму.
Лукоморское боярство просит князя Митрофана Гавриловича 'удалить от двора смуглочуждую напасть в бесстыжем лице шахрайского посла и оного посла головорезов'
Впрочем, и на выселках шахрайцы скоро обустроились с максимально возможным комфортом: послом была щедро оплачена работа лучших лукоморских плотников [1], после чего он сам, его свита и охрана получили в распоряжение обширный, пахнущий свежими досками и неизменно вкусным ужином посольский двор. Продукты посольский повар закупал в Лукоморске исключительно местные, но при этом, судя по доносившимся со стороны посольства запахам, изрядно сдабривал их восточными приправами.
Не только шахрайский повар, но и сам посол часто посещал город. Князь Митрофан Гаврилович, поначалу относившийся к таким визитам подозрительно, вскоре перестал возражать против них, поскольку шахраи к военным объектам отнюдь не приближались, а бывали всё больше на ярмарках и во всяческих ремесленных мастерских, откуда неизменно выходили с многочисленными покупками – к вящей радости лукоморцев. Кроме того, посла заинтересовал мастер-класс Данилы Гвоздева 'Мотивация персонала как ключевой фактор повышения производительности труда', который по просьбам подрядчиков и купечества регулярно проводится на площади у городских стен, оставшейся на месте приснопамятной ямы[2].Данилу Гвоздева посол слушал дважды, оба раза задавая вопросы и делая пометки в блокноте.
Надо сказать, что шахрайский посол был равно любезен как с государем и боярами, так и с лукоморскими обывателями, однако при этом от обсуждения торгового договора между нашими странами неизменно с немалым искусством уклонялся, ссылаясь на то, что подобные переговоры вести не уполномочен, а послан лишь нести мир и удостоверение в почтении на будущие времена. Поэтому пришлось нам всё же снаряжать собственную миссию к шахрайскому двору, благо шахрайцы подробно описали нам дорогу и даже снабдили нас не только картами, но и верительными и подорожными грамотами с затейливой подписью и печатью посла.
– Зачем послам подорожная грамота? – удивился государь Василий Симеонович.
– Пригодится, – уклончиво ответил посол. – Ведь благородным послам Вашего Величества предстоит путь через земли дикие и неустроенные. В таких местах рекомендация бывает важнее денег и чина...
Боярин Никодим Труворович на парадном портрете в боярском имении
Послом к шахраям назначили после долгих прений боярина Никодима Труворовича – как самого благородного. Однако позже пронырливость шахрайская в торговых делах понудила Его Величество отправить с посольством и графа Рассобачинского как самого сведущего в коммерции из всего лукоморского боярства. Начавшиеся же сразу после этого решения споры о достоинстве и титулах были разрешены тем, что и графу был присвоен статус посла.
Такое посольство не только не удивило, но даже обрадовало шахрайского представителя, который всячески заверил нас, что двойное посольство будет в два раза лучше. Сговорчивость эта пробудила и без того не дремавшую бдительность Митрофана Грановитого, который приписал к посольству в качестве эскорта отборную сотню дружинников и, не успокоившись на этом, стал продумывать дополнительные средства обезопасить лукоморцев, отправляющихся в далёкий и коварный эмират.
Мне неведомы пути мысли гениального стратега, однако к моему неописуемому смущению князь решил, что лучшим способом обезопасить всю делегацию от шахрайской злокозненности будет аварийный способ эвакуации Путём Книги. Красочно описав моё скромное участие в памятном деле лукоморского сопротивления перед Его Величеством, князь Грановитый настоял и на моём участии в посольстве. Робкие возражения мои – ибо я отнюдь не был уверен в том, что могу перемещать десятки человек на столь большие расстояния – были отметены, причём князь при этом почему-то говорил, что я просто скромничаю.
Граф Пётр Рассобачинский на парадном портрете в графском особняке
Я пытался возражать, что библиотечный физически не может существовать без своей библиотеки, что он связан со своей библиотекой, как банный со своей баней, как рыба со своей рекой, как собака со своей будкой. .. Но князь быстро припомнил мне и неосторожные перемещения мои в дни узурпатора Чернослова, и последующие визиты в загородное имение самого князя, совершенные как в карете Его светлости, так и посредством Пути Книги, пролегающего между царской библиотекой и библиотекой княжеской, сформированной большей частью из остававшихся невостребованными во дворце трудов великих полководцев древности.
Немедля после того, как все возражения мои были исчерпаны, из царской библиотеки каждому ратнику из нашего сопровождения выдали по экземпляру Устава караульной службы, а командующему ими сотнику Герасиму – томик Карто-Бито из библиотеки князя. боя рин выбрал в дорогу книгу 'О вкусной и здоровой пище'. Граф долго копался на разных полках, после чего покинул книгохранилище, зажимая под мышкой увесистый вондерландский фолиант 'Первый том предисловия к исследованию о причинах и следствиях успехов негоциантов в Вондерландской державе и у окрестных диких народов с предварительными выводами общего характера'.
Я, с грустью отложив 'Страноведение' и 'Справочник купца', почти ничего не повествующие о шахрайцах, по некотором размышлении решил захватить с собой незаконченное произведение Лючинды Карамелли, надеясь за время дороги снабдить его продолжением. Ему предназначено было в минималистском жанре повести выйти за пределы обычного романтического повествования и не только показать катарсис протагониста, но и преподнести в лёгкой и увлекательной форме дельные советы, касающиеся жизни как личной, так и общественной... Впрочем, всё это не важно. Кроме того, я захватил с собой изрядный запас бумаги, чернил, карандашей, угля и акварели, надеясь по мере возможности не только записывать, но и зарисовывать всё, могущее представлять интерес для государя, Её Высочества и князя Митрофана Гавриловича.
Неожиданное затруднение возникло у нас с выбором подарка шахрайскому монарху. Мы уже приготовили роскошное собрание тканей и мехов, но после случайного разговора с послом эмирата выяснилось: везти эти товары в Шахристан всё равно, что 'ехать на Восток со своими кальяном', как изволил выразиться шахраец. Зная о его соплеменниках, что они сведущи в торговле и, судя по охране посла, воинственны, мы решили польстить их грубым нравам преподнесением изящного музыкального инструмента. Подходящий белый рояль внушительных размеров, некогда купленный в Шантони Симеоном, тогда ещё царевичем, для любезной супруги своей Ефросиньи, давно уже пылился в одной из зал дворца.
Для транспортировки рояля пришлось снабдить посольский обоз ещё одной громоздкой телегой в дополнение к походной кухне и карете для боярина Никодима. На предложение снарядить обозные телеги для дружинников те ответили отказом, уверяя, что всё необходимое способны возить в седельных сумках. 'Ну!' – подтвердил сотник Герасим.
Не знаю, из желания ли произвести ещё большее впечатление на шахраев или стремясь пресечь мои дальнейшие возражения, но по предложению князя Митрофана для транспортировки подарков была снаряжена ещё одна повозка. С книгами. 'Поедешь, светоч просвещения, с библиотекой, раз уж ты без неё существовать не можешь' – с торжествующей улыбкой заявил он мне и заказал в типографии графа Рассобачинского печать обширнейшего собрания популярных сочинений по истории Лукоморья, дабы шахраи имели наглядное представление о том, что имеют дело с издревле славным и отважным народом. Каждое из сих сочинений было отпечатано в дюжине экземпляров – половина для царской библиотеки, половина для шахраев – и расфасовано по сундукам, чему я, к ужасу своему, был свидетелем. К счастью, я убедил всех в необходимости проложить сундуки изнутри и укрыть снаружи непромокаемою тканью, а сверх того переложить внутренности сундуков соломой.
Нашему посольству предстоял путь в южные земли, а потому отправиться решили зимой, дабы избежать иссушающего зноя тех мест. Это нам удалось, однако сборы несколько затянулись, а потому в путь мы выступили лишь на исходе зимы, когда со дня на день грозила появиться оттепель, а вместе с ней и лукоморская распутица, делающая всякое путешествие невозможным. К счастью, зима выдалась долгой, а окончание её было бесснежным, и все лукоморские земли мы проехали по замёрзшим, свободным от сугробов дорогам, что единодушно было сочтено за счастливое предзнаменование для всего предприятия.
Лукоморские леса сменились перелесками, а затем и привольными равнинами, дранка и щепа на кровлях изб незаметно уступили место соломе, и на исходе второй недели пути мы добрались, наконец, до сабрумайских границ. Белокурые лукоморские ратники в кольчугах и островерхих шлемах взяли на караул, а белобрысые сабрумайские солдаты в островерхих шлемах и кольчугах отодвинули в сторону раскрашенное красным и белом бревно, лежавшее поперек начавшей раскисать дороги.
Ч а с т ь 2 В землях сабрумайских
Сколь промозгла бывает оттаивающая равнина поздней весной! Ветер, ещё не превратившийся из зимнего в весенний, не находя преград на своём пути, развивает неподобающие скорости и с разбегу налетает на путника – будь то боярин, витязь или библиотечный – и норовит забраться под одежду, заморозить и унести с собой самые остатки тепла. В Лукоморье мы с графом избегали по некоторым причинам путешествия в карете, однако теперь вынуждены были присоединиться к боярину Никодиму и радовались толстой войлочной обшивке нашего транспортного средства, удивляясь вместе с тем беспримерной выносливости лукоморских дружинников, согревавшихся лишь одетыми под доспехи ватниками. 'Ну-ну!' – подбадривал своих подчиненных сотник, обещая скорую оттепель.
И оттепель не заставила себя ждать, хотя и не принесла долгожданного тепла. Но уже на третий день пути по полям и на самой дороге стали явственно проступать лужи, и мы, даже забыв про холод, с ужасом ожидали наступления распутицы, уравнивающей аристократа и его кучера, ибо в такое время все в равной мере становятся пленниками знаменитых лукоморских 'пробок': увязшую карету извлечь из дорожной грязи сложнее, чем пробку из бутылки.
Стали выходить из берегов ручьи и речушки, раскисли поля вдоль дороги, самое небо, кажется, приобрело некий грязно-серый оттенок, поминутно грозя обрушиться дождём на и без того полную влагой землю. Однако, сверившись на очередном повороте с картой и инструкциями шахрайского посла, мы с изумлением обнаружили себя на тракте, возвышенном над окружающим пейзажем и укреплённом песком и гравием, так что вода стекала с него, нимало не задерживаясь! Не только распутица, но и даже сколь-нибудь заметные лужи не встречались нам на этой дороге, так что оставалось лишь гадать, кому во времена холодного междоусобия пришла в голову благословенная мысль проложить дорогу через все сабрумайские земли – ведь очевидно, что сделано это было много позже трагической гибели последнего великого князя.
Вообще, сабрумайские пейзажи мало отличались от видов южного Лукоморья, разве что крепкие дома, крытые не соломой, а черепицей, попадались в сабрумайских селениях чаще. Из разговоров с местными жителями не удалось доподлинно выяснить, стало ли таких домов после распада единого государства больше или же меньше.
Должен заметить, что, судя по всему, сабрумайские княжества уже были совсем не той страной, которую мы помним по первым годам безвластия. Так, границы между боярскими владениями уже никто не охранял, а будки у шлагбаумов были давно покинуты караульными, так что всякий раз нашим дружинникам самим приходилось поднимать и опускать полосатые брёвна, дабы продолжить движение по изумлявшей своим качеством дороге.
Сабрумайский трактир
Постоялые же дворы и всяческие трактиры, напротив, попадались по мере нашего движения всё чаще, и у разговорчивого хозяина одного из таких заведений, донельзя обрадованного при виде желающей сытно поесть сотни дружинников, удалось выяснить происхождение нового сабрумайского тракта.
– А, так это, небось, для посла построили! – радостно сообщил он в ответ на наш вопрос. – Полезная штука, скажу я вам. Раньше-то, бывало, клиента и не дождёшься, закрываться даже думал. А сейчас постоянно кто-то туда-сюда шастает. Вы, вот, зашли – и правильно, чего не зайти, не закусить с дороги! Местные тоже всё куда-то едут – то на ярмарку, то с ярмарки, то по гостям, то на посев к соседнему боярину, то в отход, то...
– Постой, – прервал поток сабрумайского красноречия граф. – Для кого, ты сказал, дорогу построили? Для посла?! Что-то я никогда про таких послов не слышал, чтобы для них – да вдруг целый тракт...
– А, да то ж не обычный посол! Не в обиду, конечно, будь вам сказано, Ваше сиятельство. Нет, мы Лукоморье всячески уважаем, вы не подумайте. Великий сосед и всё такое... Но только лукоморцы дороги не особо уважают, не в обиду будь вам сказано. Опять же. Всё еще, в смысле. А эти как приехали, так дороги стали строить и кучу всего другого: нам работа, боярам занятие, хоть не грызутся таперича друг с дружкою! Ну а кто из них сызнова начинает соседей задирать – тех посол этот, говорят, быстро утихомиривает. Вот невзлюбили мы его сперва, а со всех сторон полезный мужик оказался!
– Да что за мужик-то? – несколько раздражённо спросил граф.
– Посол. Шахрайский. А разве ж я не сказал?
– Шахрайский? – безмерное изумление графа стало почти осязаемым. – Они-то что здесь забыли?!
– Так кто ж их разберёт, – улыбнулся трактирщик. – Приезжают, вот, ведут себя уважительно, мудрёным словом 'кузен' нас именуют – восточная родня, стало быть...
– А по тебе и не скажешь, что ты с Востока...
– Да не мне, а всем сабрумаям родня! Ну, они сами так говорят...
– Родня, значит. Шахраям, значит. В пень их через коромысло!
От удара графского кулака по столу трактирщик и кубок подпрыгнули. Ттрактирщик приземлился задом на пол. Кубку повезло меньше. Перевернувшись в воздухе три раза и обрызгав остатками вина гостей, он шлепнулся на маслёнку. Маслёнка, за время трапезы обляпанная своим содержимым со всех сторон, с преизрядной резвостью отскочила в сторону. В оной стороне стояла пустая уже супница, которая и была опрокинута маслёнкою на края соседствующих блюд с осетриной и пирогами...
Стоически дождавшись окончания цепной реакции[3] и недрогнувшим оком обозрев погром на одном отдельно взятом столе, трактирщик незаметно дал половому знак убрать то, что дальнейшему съедению не подлежало, и осторожно приблизился к нашему столу, держа в руках кувшин замечательного, как потом уверял граф, шантоньского вина.
– Комплимент от заведения, – пояснил он так, что даже захмелевший боярин понял: халява! Я всё ещё взирал на мастерски опрокинутую посуду и разбросанные яства – разнообразно, изобильно было здешнее меню, чего уж там! – а потому слова сабрумая показались мне несколько двусмысленными. Но Пётр Семёнович заметно подобрел.
– Не серчайте, Ваше сиятельство, – осторожно обратился к нему трактирщик. – Может, и брешут шахраи. Вы на ночлег-то оставаться изволите?
– А ведь в дорогу пора уже, – спохватился граф и обернулся к сотнику.
– Ну! – подтвердил тот.
– Так ведь вечереет уже! Почти, – попытался удержать ускользающую оптовую партию постояльцев сабрумай. – А впереди на день пути ни одного села не сыщется, способного принять на постой такую ораву... в смысле, такую дружину!
– Значит, ночевать в чистом поле придется?
– Ну, заночевать можно в шестерёнке... – нехотя признал трактирщик.
– Где?
– Ну, изба такая... С башней... – сабрумай пытался изобразить жестами некое строение, без сомнения внушительных размеров. – Приспособа такая шахрайская. Полезная. Там всё есть. И постоялый двор тоже есть.
– И где нам искать эту твою... гайку?
– Шуруп...
– Шайбу...
– Нет, шайба – это на границе Великого княжества Чухонского, по дороге к отрягам... Там ещё рыба отменная, а вот бутерброд с мясом, наоборот, похож на кусок ветоши между двумя обрезками старых сапог...
– Шестерёнку, – пряча улыбку в рыжую бороду, любезно подсказал трактирщик. – Если прямо по дороге ехать будете, то не проедете. У вас ближе к вечеру по левую руку роща должна быть, так вот как рощу минуете, так впереди на холме она и будет.
– Роща?
– Шестерёнка!
Подобревший после обильной и сытной трапезы и шантоньского полусладкого боярин смачно зевнул и пожаловал трактирщику золотой на водку. 'Благодарствую, господин боярин', – учтиво поклонился тот, принимая чаевые – 'только водки я не пью, и домашним своим строго запрещаю. Где водка – там никаких путных дел не сделаешь. Тем более что водки на золотой выпить – никакого здоровья не хватит. Так что денежка ваша будет детям на гостинцы. А потому благодарствую сугубо!'.
С этими словами трактирщик степенно удалился, оставив нас удивляться переменам в нравах сабрумайских.
В своих описаниях трактирщик оказался точен, и на ночлег мы остановились в причудливом здании, впервые увиденном нами именно у сабрумаев и бывшем, вне всякого сомнения, той самой обещанной нам 'шестерёнкой'. Представляло оно собой шесть обширных соединённых между собой деревянных срубов, вкупе образовывавших шестиугольник, в плане похожий, вероятно, на соту из пчелиного улья. У каждого из шести корпусов было своё предназначение: в одном из них первый уровень занимала обширная конюшня, а второй – не менее обширная голубятня, из одних окон которой периодически вылетали птицы, а в другие окна столь же часто влетали; рядом располагалась почтовая служба с лавками писарей и каких-то других умельцев; далее шел постоялый двор с трактиром, магазин всяческих товаров – от провианта до одежды. Один из корпусов, очевидно, был предназначен для проживания работников сего полезного комплекса. Наконец, шестой корпус был закрыт для посетителей, и о назначении его мне никто не сказал; над этим-то корпусом и возвышалась башня, венчавшая всю постройку. В каменных подвалах всех шести корпусов, вероятно, размещались склады.
Над въездом во внутренний двор помещалось вырезанное из дерева изображение пчелы. 'Символ трудолюбия, – охотно пояснил нам символику вышедший встречать нас конюх. – Очень полезное создание. А ещё, говорят, пчела всегда сможет найти дорогу к своему улью'.
Хозяин сего причудливого заведения в самых деликатных выражениях отказался пустить на ночлег наших дружинников, ссылаясь на то, что номеров у него мало и при всём желании места найдутся только для офицеров. 'Ну-ну...' – горестно посетовал Герасим и покидать своих солдат отказался, да и десятникам делать это запретил, велев разбивать лагерь рядом с бревенчатыми стенами на специально отведённой для этого поляне. К нашей радости, гостиничник не только снабдил солдат продуктами и кизяком для костра, но и выдал не лишние в это время года палатки и одеяла на всю сотню.
Схолия первая. О шахрайской сотовой связи
Шестёренки, которые сами шахраи именуют сотами, расположены на возвышенностях вдоль дорог на расстоянии около половины дневного пути одна от другой. Устраиваются они так, чтобы огонь или дым с сигнальной башни одной соты был виден на другой. Дымы эти, воскуриваемые для передачи важнейших сигналов, окрашивают в различные цвета в зависимости от содержания сигнала. Ночью же горящий костер время от времени закрывают специальным щитом и чередованием вспышек передают сигнал. Для отправки и получения писем в каждой соте содержится обширная голубятня, а сверх того и конюшня со свежими лошадьми для гонцов. Кроме основной роли почтовой станции, сота служит путникам ещё и постоялым двором, трактиром, магазином... Говорят, в штате каждой соты имеется лекарь – впрочем, даже этим едва ли можно объяснить то обстоятельство, что и за пределами Шахристана в каждой из сот я видел многочисленных шахраев. Ведь сии сооружения можно увидеть не только в их стране, но и в сабрумайских, и в караканских, и в улюмских землях вдоль главных трактов, ведущих в Шахристан. Все они, как я слышал, образуют единую сеть, которая предназначена для того, чтобы снабжать шахраев вестями из дальних стран. Хотя услуги её и не дёшевы, но через почту эту отправляются и государственные депеши, и письма обывателей, ибо и те, и другие уверены не только в скорой доставке своих посланий, но и в полной сохранности оных.
Следуя по превосходному тракту через сабрумайские земли, мы не переставали удивляться тому, что внутренние границы между владениями многочисленных местных бояр и князей существовали уже, кажется, только на бумаге. Пограничные будки, попадавшиеся по дороге, были всё так же пусты, а шлагбаумы чем дальше, тем чаще либо стояли поднятыми, либо вовсе были сложены аккуратными обломками рядом с полосатой будкой. По временам над засеянными полями, уже покрывшимися первой зеленью нежных ростков, показывались башни шахрайских сот, а поодаль от дороги на фоне всё ещё пасмурного неба были различимы силуэты шахрайских селений, отнюдь не производивших впечатление запущенности или разрухи.
Сами сабрумаи, встречавшиеся нам в городах и сёлах, отличались повышенной разговорчивостью и охотно вступали в диалог на любые темы, однако не могли удовлетворить нашего любопытства о причинах таковых перемен в жизни их страны, ибо одни приписывали их собственному трудолюбию, другие – внешнему влиянию, третьи же – удачному стечению обстоятельств. Бояре, радушно принимавшие нас на постой в своих имениях, казались с головой ушедшими в науку, а потому в ответ на таковое наше любопытство обычно ссылались на некий таинственный 'комплексный фактор'.
Сабрумайский боярин Просвещенцев
Специализировавшийся на социальных науках боярин Просвещенцев, потчуя нас перед дальней дорогой чаем, дополненным на лукоморский манер печатными пряниками, вишневым вареньем, персиковым джемом, пирогами с брусникой, расстегаями с осетриной, заломом, тушёной с овощами белорыбицей, вяленой кабаниной, жареной телятиной, копчёной бараниной, шашлыком из таинственных 'лампочек', пирогом с начинкой из почек, тремя видами наливок, пятью видами настоек и множеством иных лакомств[4],выразился по поводу сабрумайских перемен несколько более определённо: 'Статус доминиона, при некотором внешнем сходстве, всё же по сути радикально отличается от статуса колонии'. Лукоморские аристократы, как мне показалось, не вполне уловили нюансы боярской мысли, а у меня почему-то спрашивать не стали...
Имение Просвещенцева оказалось последним из встреченных нами до самой границы. Далее, если следовать прямо, располагался Заповедный лес. Одни говорили, что в этом самом лесу будто бы находится то ли свалка волшебных артефактов или же просто место аномальной активности магического поля, в котором любое слово становится заклинанием. Иные утверждают, что лес этот не что иное, как вход в некие совсем уж неведомые земли. Наконец, возможно, именно в этом лесу обитает легендарный Жи-хан, которого сабрумаи боятся, степняки ненавидят, а лукоморцы предпочитают делать вид, что забыли о его существовании. Хотя никто не мог бы упрекнуть его в жестокости, он могуч и по-своему мудр, но при этом склонен порой обидно пошутить. Как бы то ни было, прямоезжей дороги через лес нет.
Пришлось следовать в объезд леса по довольно безлюдной местности, где, за неимением городов и пригодных для постоя столь крупного отряда селений, мы останавливались на ночлег лишь в сотах, и так достигли, наконец, пределов Караканского ханства.
Ч а с т ь 3 На караканских границах
Ни в одной из книг не читал я, а потому и не мог представить себе, что ставшая уже привычной дорога может пропасть столь стремительно. Вот только ехали мы по превосходному тракту – и вдруг, в мгновение ока, словно по волшебству очутились на степном просёлке.
Караканское ханство началось.
Впечатление от новых реалий было несколько смягчено тем, что пограничные виселицы ханства были свободны от своей ужасной ноши. Это придавало открывающимся пред нами землям вид несколько более приветливый по сравнению с обычным – казалось, словно бы караканцы решили проявить толику дружелюбия в честь нашего приезда[5].
Как ни сноровист был наш кучер, но даже он не успел адаптироваться к новой дороге. Привык ли он за много дней к ровному и прямому тракту, был ли он незнаком с движением по степи, но как бы то ни было, уже в первый час пребывания на караканской земле карета наша подскочила на каком-то незаметном в траве камне, и левое заднее колесо у неё отвалилось. Я возрадовался тому, что успел пересесть на пони, любезно приобретённого для меня графом Петром в первой встреченной нами соте, и теперь ехал подле Его светлости.
А вот боярин Никодим ехал в карете.
Ехал, если быть точным, до момента её поломки. После самопроизвольного удаления левого заднего колеса боярин покинул карету через внезапно открывшуюся дверцу под отличавшийся редкостным богатством смысловых оттенков аккомпанемент лукоморского идиоматического фольклора, который был несколько заглушён накрывшими боярина кафтаном и шубой. Очевидно, он выбирал, что из них послужит ему одеждой в течение всё более тёплых дневных часов – по крайней мере, в момент падения сам боярин был облачён лишь в рубаху и порты.
