Текст книги "Путешествие в Шахристан"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
– А сокращённо не получается. Мы не любим аббревиатуры, они убивают душу слов, как нам кажется. А Высшая Школа – наша гордость. По всем городам открыты школы для обучения подрастающих шахраев грамоте и ремёслам, но здесь, в этом месте, созданном по настоянию сабрумайских учёных, соседствуют все науки. Здесь же, после дарования школам самоуправления, располагается научная администрация эмирата. Казна не скупится на содержание местных исследователей, но больше им всё же перепадает от купцов, которым хочется продавать что-то этакое, ещё никем не придуманное. Такое, за что в чужедальних землях можно заломить немалую цену...
– Уважаете вы науку, – почтительно покачал головой боярин Никодим, обзирая сквозь кованный забор сады Высшей Школы, в которых по дорожкам разгуливали учёные. Было их множество, были они всех возрастов, внешность имели частью сабрумайскую, частью же шахрайскую. Те, кто помоложе, что-то сосредоточенно бормотали себе под нос, мерно прохаживаясь меж деревьями, и траектория их движения изредка совпадала с выложенными камнем дорожками. Те, кто постарше, как правило, бежали – то ли из желания освежиться, то ли в стремлении как можно скорее вернуться в кабинет и записать гениальную мысль.
Между теми и другими метался старик, одетый в полотенце, и что-то выкрикивал.
– Кто это?.. – изумленно остановились мы, готовые услышать очередную историю о величии шахрайской науки.
Наш проводник смутился, будто это его застали носящимся по парку в неглиже, и уклончиво повел плечами:
– Исаак Охримед. Великий ученый.
Мы с сомнением посмотрели на Нибельмеса, потом снова перевели взгляд на старика. Судя по тому, что он остановился за кустами и принялся яростно подпрыгивать и дергать плечами, его полотенце за что-то зацепилось. Вырвавшись из плена кустарника, Охримед просветлел лицом, торжествующе вскинул руки, снова проорал что-то... и тут ему на голову упало яблоко.
С кипариса.
– С дуба падали листья ясеня... – присвистнул боярин.
Охримед свел глаза в кучку и рухнул в траву. Тотчас же, откуда ни возьмись, прибежали двое слуг, подхватили старика и его полотенце и споро потащили в дом.
– И что... он... изобрел? – полюбопытствовал граф, с трудом отводя глаза от исчезающей в дверях костлявой фигуры.
– Никто не знает, – развел руками шахрай. Как показалось нам, с облегчением. – Рассказывают, что однажды он налил полную ванну воды, но только плюхнулся в нее, как почти всё вылилось. И тут его осенила какая-то идея, он выскочил, выбежал на улицу, в нетерпении поделиться с Белым Светом своим изобретением... или что он там придумал... и тут на голову ему упало яблоко.
– И что?
Шахрай вздохнул.
– И он забыл, что изобрел. И поэтому, пытаясь вспомнить, он уже сорок лет каждый день точно так же, как тогда, наливает полную ванну, плюхается в нее...
– И вспоминает?
Шахрай снова пожал плечами.
– Может быть. Судя по тому, что мы видели...
– А отчего вы говорите с такой неприязнью? – удивился я. – Может, это было какое-то выдающееся изобретение!.. Может, его потеря – трагедия для всего человечества!
Нибельмес нехорошо покосился на меня, но промолчал.
– Он не помнит, хотя бы чего оно касалось? – спросил Никодим.
– Он забыл всё, кроме того, что это было изобретение, которое перевернуло бы наше представление о Белом Свете.
– Вместе с ним? Как Большой Эксперимент? – уточнил Рассобачинский.
– Может быть, – странно глянув на нас, проговорил Нибельмес-ага. – А... отчего вы так решили?
Никодим напустил на себя важный и таинственный вид:
– Есть многое такое, брат Нибельмес...
Тот нервно хихикнул:
– Ну если вам всё известно... то я могу говорить более свободно. Этот Охримед работал уединенно над каким-то странным, пугающим проектом, основанным на уцелевших записях Белых Магов, купленных им у ученых Сабрумайского княжества. Мы все знаем, что их эксперименты тысячу лет назад закончились Большим Взрывом. Чем закончились бы эксперименты Охримеда – я даже подумать боюсь, потому что он действительно гениален... Но лишать ученого возможности заниматься наукой – всё равно, что запруживать Рахат в половодье, и поэтому директор Школы пошел против правил и прибег к магии. И теперь каждый раз, когда Охримед с криками 'Эрика!' – это имя директора Школы сорок лет назад – выбегает во двор, заклинание реагирует, и на голову ему падает яблоко.
– Но так вы никогда не узнаете, что он придумал! – возбужденный загадкой и неизвестностью, воскликнул я.
– Иногда для человечества лучше не знать, что придумали отдельные его экземпляры, – граф покривил в улыбке губы, и шахрай согласно кивнул.
– А еще этот Охренет... или как там... служит примером остальным ученым, так? – проявил необычную проницательность боярин.
Проводник молча ему поклонился. После этого наша компания двинулась дальше и незаметно вернулась к старой теме разговора.
– Нибельмес-ага, – прокачал головой я, но всё же решился предупредить шахрая, -Вы говорили, что хотели бы видеть Агафона.... Сабрумайского... эмиром?
– Почетным эмиром, – уточнил шахрай.
– Ну да. А ведь он, хотя и сабрумай, но ученых... того... не сильно жалует. Если он согласиться стать в Шахристане эмиром, то может и разогнать их.
– Почетным эмиром, – мягко уточнил Нибельмес. И столь же мягко добавил: – Не думаю, что к ведению принца будут отнесены наши научные учреждения. Ведь почетный эмир – это синекура для Его высочества, символ нашей дружбы с братским сабрумайским народом и дань памяти пресекшийся династии его монархов. А государственные дела, тем более такие важные как наука и образование, должны делать профессионалы. Чтобы заведовать наукой, чиновник сам должен сперва не один год проработать ученым, добиться признанных всеми результатов, иметь уважаемых учеников. Вообще мы уверены, что лучших результатов можно добиться лишь на стыке знаний, соединяя достижения ученых с достижениями магов...
– И как, удаётся ли? – спросил я, предчувствуя ответ.
– Если честно, не очень. Хотя нам почти удалось сделать так, чтобы ученые и маги работали в соседних зданиях и не устраивали перепалки и потасовки после работы и в обеденный перерыв... Впрочем, есть одно исключение! И это очень показательное исключение!
– И какое же? – заинтересовался я, ожидая услышать про какую-то экзотическую, может быть ещё не известную мне область знания.
– Медицина! – торжествующе воскликнул шахрай. – Чародеи-врачеватели не считают знахарей учеными, а медики не считают своих коллег-магов фокусниками. А потому, если больному нужна операция, то маги вводят его в особый транс, дабы он не чувствовал боли, когда за дело возьмутся хирурги. Маги усиливают действенность снадобий, составленных аптекарями. Лечебный сон быстрее приносит выздоровление, если к приготовленному знахарем отвару добавить немного магии.
– А остальные чародеи?
– Остальные чародеи селятся на противоположном конце Ширин-Алтына, – вздохнул Нибельмес-ага. – Здание Шахрайской Высшей Школы Магии выстроено было нарочито в точности таким же, как это. Надеемся, что хотя бы работа в похожих стенах сблизит учёных и магов. И тогда перед эмиратом откроются новые перспективы!
За разговором о будущем научно-магического сотрудничества мы обошли здание Шахрайской Высшей Школы и вскоре, следуя по прямому бульвару, оказались на обширном открытом пространстве площадью никак не менее нескольких десятин, которое Нибельмес-ага отрекомендовал нам как центр Ширина-Алтына.
Место это было не похоже ни на что, виденное мной ранее. То была круглая площадь, с трех сторон ограниченная двойной колоннадой. С четвертой стороны располагалось круглый пруд, причём между крайними колоннами и прудом оставалось значительное пустое пространство. В центре пруда на острове в форме восьмилучевой звезды располагался уже виденный нами герб – восемь слонов, поддерживающих белую башню. Но, в отличие от виденного нами в шахском дворце, этот герб был ещё и фонтаном: все восемь хоботов извергали струи воды. В центре же круглой площади возвышался огромный, высочайший из виденных мной даже на картинках, обелиск. Он был восьмигранным, а основание его было покрыто ровной вязью множества слов, выполненных рукой каллиграфа. У каждой из граней обелиска стоял в почётном карауле всадник, одетый в вызолоченные доспехи, похожие на доспехи шахрайского порубежника. Доспехи, как принято в местной тяжелой кавалерии, были и на коне.
Наш проводник нас не торопил, а потому мы остановились на берегу пруда в тени фонтана и стали осматривать площадь и гуляющих по ней обывателей. Однако вскоре до нас донесся звук трубы, барабанов и литавр. Звуки приближались и складывались в торжественную маршевую мелодию, и наконец, с противоположного конца площади между колонн въехали восемь всадников, исполнявших марш, а за ними восемь всадников в вызолоченных доспехах. Возглавлял всю процессию всадник в шлеме с султаном – офицер.
Поравнявшись со стелой, вновь прибывшие разделились, а музыканты заиграли новую мелодию. Тогда, с торжественной неспешностью и исполнением необходимых парадных приемов, каждый из восьми новоприбывших всадников в доспехах поменялся местами с теми, кто уже окружал стелу. Последним объехал вокруг стелы офицер. Как только церемония смены караула завершилась, на ближайшей башне пробили колокола, знаменуя наступления нового часа. Музыканты, в очередной раз заиграв новую мелодию, стали покидать площадь вслед за офицером и восьмеркой сменившихся караульных.
– За всю историю Шахрайского государства враги неоднократно переходили наши границы, – заговорил Нибельмес-ага, молча наблюдавший это действо. – Но лишь единожды они смогли преодолеть стены пограничной крепости. Это была крепость Наот-Шибе, построенная в отдалённом месте, у впадения реки Кляузы в Рахат. Улюмская армия была огромна, а среди наёмников явно присутствовали вамаясьские мастера по осаде крепостей: ведь сами улюмцы осадных машин строить не умеют до сих пор, а во время той осады машины у них были. После нескольких вражеских атак стало ясно, что следующий штурм будет последним. Жителям города необходимо было срочно покинуть обреченную крепость. На такой случай во всех крепостях есть подземный ход, уводящий на несколько миль от крепости и построенный так, чтобы выход из него не был заметен со стороны самого города. В тот раз посланная по подземному ходу разведка вернулась с добрыми вестями: проход был свободен. Тогда немедленно, прямо в ночи началась эвакуация жителей – и одновременно начался штурм. Враги не смогли застать защитников крепости врасплох, а потому их надежды на быструю победу не сбылись; но нашим казалось, что это злой рок словно бы в насмешку обрекает город на медленное и мучительное умирание. И вот тогда-то добровольцы из числа городского гарнизона вызвались задержать врага, дабы остальные могли уйти, и уничтожить вход под землю, дабы враг не догадался о подземной артерии. Так они и сделали: все жители благополучно покинули город и добрались до соседней крепости. Защитники же подожгли город и сражались с врагами в свете зарева до тех пор, пока не погибли все. В честь них и сооружена эта стела и эта площадь. Именно их имена высечены на памятнике.
– А колоннада вокруг площади?
– Это площадь Павших героев. Видите в основании каждой колонны куб? На каждой из граней этого куба высечено имя погибшего за Родину воина, его родовое имя, его клан, родной город и сражение, в котором он погиб. Здесь имена всех воинов, погибших с того рокового дня, о котором я вам только что рассказал. Колонны – это символ того, что Шахристан опирается на мужество своих граждан. Кстати, чаще других вы можете заметить на основаниях колонн упоминание о клане Порубежников из известной вам Сарыни. Порубежники из Сарыни носят почетный титул Клана Героев.
– И давно ли сооружен этот достохвальный комплекс? – заинтересовался я, примерно подсчитав число колонн.
– Роковая шибинская осада произошла сто семьдесят четыре года назад. Тогда же начали сооружать колоннаду в память тех героев, которые пали в других сражениях.
– Вероятно, за последние сто семьдесят четыре года ваша страна почти не воевала?
– Мы действительно не любим воевать. Нашим предкам вполне хватило ужасной битвы в Домашней Степи, погибших в которой мы оплакиваем по сей день. Но если уважаемого Дионисия интересует относительно немногочисленное число колонн, то дело здесь не только в миролюбивом шахрайском характере. Есть народы, которые не считают убитых. Они воюют по принципу 'мы за ценой не постоим'. И даже складывают об этом песни. Таковы, например, асхаты. Такое впечатление, будто после очередной войны весь Белый Свет обрушится в тартарары и шансы на спасение имеют лишь жители страны-победительницы! А это не так. После войны и для победителей, и для побежденных наступает мир. И именно тогда становится ясно, кому ликовать, а кому оплакивать злой рок. Выиграть мир сложнее и нужнее, чем выиграть войну. Для этого одного героизма мало, здесь нужен упорный труд многих поколений граждан. Живых граждан. А потому мы, шахраи, считаем гибель даже одного воина большими потерями, а по-настоящему радуемся лишь бескровным победам. Бескровным для шахраев, разумеется. Наши полководцы без колебаний уничтожат любой вражеский город со всеми его жителями, если это поможет спасти жизнь хотя бы одному шахраю. За это нас называют жестокими – но мы считаем, что ещё более жестоко покупать жизни варваров ценой жизни сограждан. Кроме того, это глупо. Ведь гибель каждого гражданина на самом деле тяжелая потеря для страны. А те страны, которые этого не понимают, сами обречены на гибель. Вы знаете, когда один камень выпадет из стены, то стена не рухнет – но если постоянно разбрасывать камни, то стена рухнет неизбежно.
– И много врагов за эти годы извели миролюбивые шахраи? – зло спросил боярин Никодим.
– А вот убитых врагов мы никогда не считаем. Нам это не интересно.
Мы бродили между колоннами, и я с удивлением вчитывался в надписи. На них не было шахрайских имен! 'Аркадий из семейства Седоватых, клан Старших Медников из Баш-на-Баш, пал 37 лет от роду при защите родного города от караканцев в девяносто восьмой год эпохи Возобновления', 'Геннадий из семейства Находчивых, клан Краснодеревщиков из Бели-Берды...', 'Арсений и семейства Умнейших...'.
– Нибельмес-ага? – не удержался я от вопроса, указывая на очередное имя героического шахрайца. – В вашем государстве недавно произошла радикальная реформа имен?
– Реформа имён? – искренне удивился наш проводник. – Никогда о такой не слышал!
– Разумеется, мы совсем недавно в Шахрайском эмирате... Но мы ни разу не слышали в вашей замечательной стране имён, подобных именам на этих колоннах. Это, скорее, сабрумайские или лукоморские имена!
– На улицах их и не услышать, – рассмеялся Нибельмес. – Это ведь настоящие имена. Вы вправду думали, что дурацкие восточные прозвища, с которыми мы обращаемся друг к другу, это и есть те самые имена, которые дали нам наши родители? Нет уж, эти прозвища даются нам в отрочестве. Иногда, достигнув совершеннолетия, мы их меняем.
– Вы сами их себе выбираете? – заинтересовался граф.
– Можно выбрать и самому, но это считается дурным тоном. Лучше уж иметь два прозвища, так шахраи иногда делают. Помните Чебур-бека Дастар-хана? Обычно прозвища дают родители или сверстники, которые замечают в шахрае какую-то особенно ярко выраженную черту характера. Имя эмира Мудрагеля, например, означает 'наимудрейший' – он ведь с юности проявлял недюжинные интеллектуальные способности и тогда же научился прекрасно разбираться в людях. Такое завидное прозвище служит для нас стимулом развивать свои сильные стороны. Насмешливое же прозвище, наоборот, служит стимулом работать над своими слабостями...
– А почему по именам-то обращаться друг к другу нельзя, как все нормальные люди? – силился постигнуть хитрости шахрайской ономастики Никодим.
– Мы считаем, что ни к чему всем подряд знать настоящее имя человека. Настоящее имя знают только самые близкие. Родители знают имена детей. Супруги знают имена друг друга. Благовоспитанные дети знают имена родителей. Именно близкие после смерти шахрая сообщают его имя всем остальным. На надгробиях и памятниках наши настоящие имена.
– А если близких не осталось, то никто настоящее имя и не узнает?
– Если после смерти шахрая некому вспомнить его настоящее имя, то это означает, что при жизни он был... не очень счастлив. Увы, бывает и такое. Тогда его помнят по прозвищу. Даже в этой колоннаде, насколько мне известно, некоторые герои увековечены не под своими настоящими именами.
– Без имени, значит, вы умирать не хотите, а имя говорить боитесь? – не унимался боярин.
– Боимся, – не стал спорить шахрай. – Это может навредить человеку. Лучше, если при жизни его будут знать под псевдонимом или прозвищем. Представителей правящей династии, если вы заметили, тоже все знают по родовому псевдониму – причём имена наших монархов держатся в секрете даже после их смерти, ведь так правящую династию сложнее сглазить. То есть сейчас династия уже больше царствующая, а не правящая, но всё равно... К городам, кстати, это тоже относится. Собственно, и название Ширин-Алтын, как вы уже наверняка догадались, это псевдоним нашего главного города. Причем придуман он не самими шахраями, а какими-то работниками с Запада, может быть даже из Лукоморья, которые в своё время во множестве приезжали в этот город на заработки. В их собственной стране был неурожай, так вот они и подались за 'длинным рублём', как они сами это называли. От этого словосочетания и возник псевдоним.
– И как, прижились у вас наши работники?
– Ну... Для самых старательных, разумеется, подряды нашлись. Но мне неизвестны случаи предоставления гражданства иноземным работникам в те годы. Вероятно, после выполнения подрядов и получения расчета они всё же вернулись домой.
За рассказами о несостоявшейся лукоморской диаспоре в Шахристане мы огибали площадь Героев в тени колоннады. Между колоннами виднелось то место, близ которого мы вышли на площадь, и пруд с геральдическим фонтаном.
– А почему фонтан располагается в одной линии с колоннами? – удивился я особенности шахрайского городского дизайна. – Ведь если придётся продолжить колоннаду, то фонтан нужно будет снести, потому что он ей помешает.
– Дело в том... Одним словом, фонтан как раз и должен помешать завершить строительство колоннады. Среди шахраев распространено поверье, что когда круг колонн по периметру площади Павших Героев замкнётся, то это будет означать скорую гибель Шахрайского эмирата. Помните мою метафору про стену и камни?
Метафора Нибельмеса мне лично запомнилась. Но ещё я подумал и о том, что сколько бы шахраи ни пытались отмежеваться от родства с асхатами, но суеверия им изжить так и не удалось...
Ч а с т ь 11 В посольском квартале
По завершении ознакомительной прогулки по городу Нибельмес обещал проводить нас в посольский квартал, который шахраи устроили не в столице, а именно в Ширин-Алтыне как центре деловой активности страны. Однако любезное намерение нашего гида натолкнулось на неожиданное препятствие ещё на пути к сему кварталу.
– Не желают ли благородные господа выделить субсидию фонду поддержки нуждающихся Ширин-Алтына? – вежливо вопросил у нас человек в опрятной, но несколько поношенной одежде. Он, вместе с тремя похожими на него спутниками, появился перед нами неожиданно и словно бы из ниоткуда.
– Стыдись, Прощалы-ага, перед тобой гости с Запада! – мягко укорил его Нибельмес.
– С Запада... Так они, небось, и не дадуть ничего! – сокрушенного протянул один из спутников Прощалы-аги, в то время как сам он, казалось, потерял дар речи, а красочно изображенное его мимикой разочарование можно было черпать ложками. Наконец, он совладал с собой и столь же вежливо откланялся:
– В таком случае прошу прощения за беспокойство... паны?.. синьоры?.. судари? К сожалению, не могу знать названия вашей далёкой родины!
-Звиняйте... – нестройно поддержали его остальные.
– К моему удивлению, именно лукоморцы более остальных западных народов походят внешностью на сабрумаев, – словно извиняясь, пожал плечами Нибельмес, когда Прощалы-ага со своими спутниками удалился. – Вероятно, вас приняли за представителей какого-нибудь из наших аристократических родов.
– А ничего, что мы одеты не по-вашему? – подозрительно прищурился Никодим.
– О, как раз одежда не имеет никакого значения, – улыбнулся Нибельмес. – В Шахристане каждый может одеваться, как ему заблагорассудится. Вы сами видели, что костюмы столичных жителей совсем не похожи на одежду, принятую в остальных городах. А аристократы и вовсе любят щеголять в костюмах далеких держав. Хотя обычному шахраю, такому как я, всё же милее одежда по сезону: чалма, кафтан, шаровары, короткие сапоги. Просто и удобно.
– А чего ж ты их ни с чем отослал? – укоряюще покачал головой добросердечный граф. – Может, люди и вправду нуждаются?
– Что-то уж больно хорошо одеты они для нуждающихся! – возразил боярин.
– Нет-нет, Прощалы-ага и его спутники действительно относятся к беднейшим шахраям. Но не беспокойтесь: как верно заметил Никодим-ага, у них есть приличная одежда, пусть и не много. Есть у них и кусок хлеба, кусок сыра и даже мяса, жилище, пусть и весьма скромное, баня, пусть и самая простая... Обо всём этом беспокоится шахрайское государство!
– Тебя послушать, так у вас никто не окажется у вас на улице и без пропитания! А если у человека ни гроша за душой?!
– Я знаю, что в других странах именно так и рассуждают: если ты нищий, значит ты никто. Но мы слишком уважаем себя, чтобы позволять гражданину Шахристана умирать под забором от голода. От заботы о бедных ещё ни одна государственная казна не опустела. Я имею в виду приличные государства, разумеется.
– По-моему лучше на казённые деньги купить что-то приличное, чем спускать их на нищебродов! – не унимался боярин Никодим.
– Купить злобу людей, Вы имеете в виду? – сухо уточнил Нибельмес. – Наша страна не настолько богата, чтобы позволить себе роскошь озлоблять тех, кто может заняться созиданием её славы.
– Что-то этот твой Прощалы-ага не больно-то созидает!
– Это верно, – не стал спорить Нибельмес. – Не все хотят работать, кому-то проще просить. Но вообще просить для шахрая считается занятием постыдным. Так что у нас обычно даже самые бедные, получая за казенный счет минимально потребное для жизни, ищут себе работу в надежде со временем выбиться в класс средних.
– И как, получается?
– Не за один год, конечно, но обычно получается.
– Но ведь человек может не работать не потому, что ленив, а потому, что болен или увечен, – заинтересовался шахрайским человеколюбием граф.
– В таком случае гражданин находится на государственном содержании вплоть до самого излечения. Либо до тех пор, пока для него не найдётся работа по его здоровью.
– А у вас есть сердце, шахраи! – умилился Рассобачинский. – Только не говори мне снова, что вы делаете это, потому что выгодно.
– У нас есть сердце, граф, – улыбнулся польщённый Нибельмес. – Но ещё у нас есть мозги. И мы заботимся о бедных и больных в том числе и потому, что это выгодно. Лучше поддержать человека, нуждающегося в поддержке, чем сэкономить несколько золотых и оставить без работника семью, оставить без работника страну.
На ближайшей часовой башне пробило два пополудни.
– Вам не нужно вернуться за чем-нибудь? – встрепенулся вдруг Нибельмес-ага. – Может быть, вы забыли что-то в одном из виденных нами сегодня мест? Два часа – самое лучшее время для того, чтобы вернуться! Даже если вы пока что не вполне ясно понимаете, зачем нужно возвращаться...
– Почему именно два часа дня? – не поняли мы.
– Потому что сказано в непонятной песне: 'Стрелки – ровно на два часа. Назад!'. Неблагоразумно пренебрегать столь явным предупреждением...
– Ну вы, шахраи, даёте! – рассмеялся Пётр Семёнович. – На каждый чих примета, всё равно, что асхаты!
– Не путайте, Ваше сиятельство, – насупился шахрай. – У асхатов почти все приметы – либо дурные, либо глупые. А у нас наоборот – либо хорошие, либо поучительные. А если примета хорошая, то что в ней плохого? Ибо сказано в весёлой песне: 'Я просто шёл по улице – возможно, в этом был знак'.
Я, признаю, не уловил существенной разницы между суевериями двух некогда родственных народов, но счёл за лучшее промолчать. Но Нибельмеса сравнение с асхатами явно задело.
– Мы не боимся думать и принимать решения – отличие от асхатов, чтобы вам было известно. Мы не считаем свободу пороком. Мы не считаем пороком собственное мнение. Наши различия с асхатами ещё несколько столетий назад стали столь заметны, что нашим предкам пришлось покинуть свои дома, как бы они ни были к ним привязаны, и уехать в Вамаяси. Наши предки желали работать и пожинать плоды своих трудов, жить без страха за своё будущее и будущее своих детей, исправлять то, что кажется недостойным, и обустраивать свою жизнь с максимальным удобством. Асхаты же в те годы посчитали всё это ненужным, и считают так до сих пор. С упорством сквернавца они видят всю свою радость единственно в подчинении силе. Они называют это патриотизмом.
– А по-твоему, раз асхат, так и не может чувствовать патриотизма? – надулся за асхатов Рассобачинский.
– Позвольте осведомиться, а что такое патриотизм?
– Ну... любовь к Отечеству...
– Итак, патриотизм подразумевает наличие Отечества?
– А асхат, значит, свою страну называть Отечеством не может?! – граф понял, куда клонит Нибельмес.
– Называть Отечеством страну, которой наплевать на него персонально и на всех асхатов скопом? Страну, в которой люди дохнут как мухи в том возрасте, когда у нормального шахрая только начинается вторая жизнь? Страну, в которой он живёт в нищете и бесправии, находясь на положении раба не только по отношению к тирану, но и по отношению к любому пришлому дикарю?
– Отечество нужно любить не только за что-то, но и вопреки... – попытался возразить я.
– Да? Ну представьте, вы страстно влюблены в некую красавицу. А она проводит всё своё время с другим и, находясь с ним, смеётся над вами. И так продолжается изо дня в день, из года в год. И всё это время вы будете твердить 'я всё равно верю, что она моя жена'? Всё это время вы будете считать себя обязанным отдать за неё жизнь? Нет, в такой любви, конечно, есть что-то от героизма! Но, по-моему, есть в этом и что-то от идиотизма.
– На мой взгляд, любовь к Родине уместнее сравнивать с любовью к матери, – не согласился я. – Даже если это мать асхата.
– Не знаю как у вас в Лукоморье, а у нас в Шахристане такую мать лишили бы родительских прав...
– В Шахристане ребенок может остаться беспризорным сиротой только из-за беспутства родителей?! – ужаснулся я.
– Беспризорным сиротой?! – не менее моего ужаснулся шахрай. – Нет уж, Дионисий-ага, это был бы для нас позор!
– Позор для Шахристана?
– Позор для нации, – уточнил Нибельмес. – Несчастье сироты – позор для нации. У нас, если ребенок остается без родителей по причине их беспутства или волею злого рока, то первейшей необходимостью считается подобрать в его клане семью, способную воспитать такого ребенка как собственного. На крайний случай, конечно, есть и сиропитательные дома, вы уже видели такой в Ширин-Алтыне, но всё же лучше, если ребёнок воспитывается в семье.
– Да уж, тяжело ребенку без семьи, – вздохнул Пётр Семёнович.
– Ваше сиятельство, Вы совершенно правы, – согласился шахрай. – Но вместе с тем мы считаем, что временное пребывание вдали от семьи в кругу сверстников закаляет характер юного шахрая. Такое воспитание позволяет ему лучше понять один из наших национальных девизов: 'Каждый сам за себя и все друг за дружку'.
– Оксюморон? – вежливо уточнил я, пока лукоморские послы пытались вникнуть в суть одного из шахрайских национальных девизов.
– Парадокс, – уважительно констатировал граф.
– Что за чешуя?! – боярин оставил попытки проникнуть в глубинный смысл шахрайского парадокса.
– Ну почему же... парадокс? – Нибельмес-ага решил проигнорировать боярскую реплику. – Просто каждый шахрай с отрочества приучается быть самостоятельным и решать свои проблемы без посторонней помощи. По принципу 'каждый сам за себя'. Но некоторые проблемы в одиночку не решить, и в этом случае действует вторая часть девиза: 'все друг за дружку'. Собственно, чтобы усвоить всё это, каждый шахрай по достижении двенадцатилетнего возраста пять дней в неделю проводит в стенах школы и лишь два – дома. После пятнадцати лет из каждых трех месяцев на посещение дома отводится лишь две недели. Наконец, если шахрай поступает в Высшую Школу и желает продолжать обучение и после достижения восемнадцатилетия – а таких с каждым годом становится всё больше и больше – то он должен быть готов к тому, что до конца учебы девять месяцев в году он будет проводить в стенах своего учебного заведения в условиях весьма строгой дисциплины, обеспечиваемой специальным штатом надзирателей. Эх, хорошее это было время... – взгляд шахрая на некоторое время затуманился, лицо осветилось улыбкой, и некоторое время даже боярин Никодим не решался возвращать его из мира воспоминаний о годах студенческой юности.
А потому к посольскому кварталу мы подошли в молчании.
Вамаясьское посольство в Ширин-Алтыне
Посольский квартал Ширин-Алтына представлял собой яркий образчик архитектурной эклектики, свойственной для городов эмирата, в которых отделанный по сабрумайской моде дворец может скрываться за совершенно сулейманским фасадом. Именно таким дворцом и был Дворец Дружбы, как именовали шахраи место общего собрания иноземных послов и торговых представителей, прибывших в Ширин-Алтын. Окружали оный дворец собственно посольства различных народов, в совокупности и составляющие посольский квартал.
Каждое из посольств было выстроено в архитектурных традициях того государства, которое представлял посол, а потому сама по себе прогулка по кварталу была познавательна, ибо позволяла насладиться созерцанием эстетических представлений чуть ли ни половины народов Белого Света. Степняцкие послы были довольны выстроенными для них громоздкими безвкусными особняками, а вот значимые для шахраев державы получали в Ширин-Алтыне обширные наделы и строились с размахом и со вкусом. Вамаясьское посольство возвышалось над кварталом подобно некой особо эстетичной скале.
Сулейманские дипломаты располагались в узнаваемом здании, выстроенном со сдержанной роскошью, по соседству с которым посольство атланов, похожее на крепость из красного камня, смотрелось особенно сурово. Располагающееся ближе других к центру сабрумайское представительство заставило нас серьёзно задуматься о том, как устроить посольство нашей державы так, чтобы нас не путали с сабрумаями. Хотя в Шахристане, пожалуй, такая путаница могла бы иметь для нас свои преимущества...
