Текст книги "Путешествие в Шахристан"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

             В центре каждого из восьми секторов, между малым и средним бульварными кольцами, расположены дворцы, служащие символом и средоточием различных учреждений шахрайской власти. Сии восемь дворцов суть: дворец шаха, дворец Правосудия, дворец Совета Простолюдинов, дворец Совета Сильных, дворец Совета Мудрых^[15], дворец эмиров вкупе со зданием Государственного Дивана. Седьмым дворцом является палата первой купеческой гильдии Шахристана (палаты младших купеческих гильдий и гильдий иных профессий расположены в Ширин-Алтыне). Восьмым же дворцом, не без удовольствия должен заметить, является огромная библиотека, служащая символом, славою и вместилищем шахрайских знаний.

             Ворота, через которые мы въехали, открывали проспект, пролегающий как раз между гильдией и библиотекой, так что я имел возможность любоваться этим зданием из окон нашей гостиницы, располагавшейся здесь же, близ городских ворот. Была она похожа на ту, в которой мы остановились в день нашего прибытия в Шахристан, только была роскошнее и обширнее, так что колонны по периметру внутреннего двора были мраморные, а сам внутренний двор был похож на небольшой сад, в центре которого, разумеется, располагался непременный фонтан.

             Шахский дворец, как рассказал нам Нибельмес-ага, располагался на противоположном конце города, однако именно туда, по словам нашего проводника, нам и предстояло направиться в первую очередь:

 – По протоколу первый приём послам великой державы даёт шах...

 – Пра патаколу превый принём... – попробовал повторить Никодим и сдался. – Это такая дипломатическая скороговорка или проверка на трезвость?

 – Я хотел сказать, по правилам придворного вежества и приёма послов из великой державы... – перевёл мудрёный термин Нибельмес-ага.

 – А если послы не из великой державы? – заинтересовался я.

 – Тогда их принимает только один из эмиров. Или даже визирь, если это какое-нибудь мелкое бхайпурское княжество. Но в честь Лукоморья шах даст аудиенцию в большом тронном зале дворца. Не то, чтобы Его Величество вправе был самостоятельно обсуждать внешнеторговые вопросы... Но аудиенция у шаха – это традиция!

 – А с кем мы будем обсуждать-то эти... вопросы-то? – уточнил Никодим.

 – С эмирами.

 – С двумя?

 – С двумя, вы же послы великой державы. Но после этого, скорее всего, будет ещё одна встреча с шахом – уже как с представителем первой гильдии купечества.

             В вопросах организации власти в Шахрайском эмирате нам ещё только предстояло разобраться...

Схолия пятая. Об управлении Шахрайским эмиратом  

 Управление в Шахрайском государстве основывается на сочетании монархических и республиканских установлений, причём черты республики в эмирате явно превалируют, хотя главой государства и считается шах.

 Каждый шахрайский город управляется назначаемым городским головой, который отвечает за повседневное решение вопросов обустройства города. Кроме головы в городе постоянно работает Городская сотня – совет, избираемый из уважаемых людей всеми свободными горожанами, причём каждый год четверть сотни переизбирается. Сотня ставит перед головой задачи, выделяет ему деньги на их решение и спрашивает с него за трату этих денег. Если сотня недовольна головой, то он может лишиться своей должности. Кроме сотни, в городах по временам собирается толковище, на котором все горожане толкуют о самых важных, по их мнению, делах. Однако этот арахичный орган народной вольницы крайне неэффективен, поскольку способен лишь одобрить или не одобрить планируемое сотней решение, да и мнение толковища выражается более криками, чем голосованием.

 Город представляет собой центр маленькой области, в которой на расстоянии до половины дневного пути от городских стен расположены хутора и усадьбы, окружённые обширными полями и садами. Сделано это для того, чтобы в мирное время крестьяне могли возделывать угодья вблизи своего поселения, в случае же нападения врагов не замедлили оказаться под защитой городских стен. Стенами окружен каждый шахрайский город, порубежные же города представляют собой настоящие крепости, защищённые высокими фортами, башнями, а сверх того естественными и искусственными водными преградами.

 Ничего похожего на провинции в Шахрайском государстве я не обнаружил, ибо все городские головы назначаются непосредственно эмирами и ими же освобождаются от должности по жалобам городских сотен. Сделано это потому, что шахраи опасаются сепаратизма местных властителей, да и размеры Шахрайского эмирата позволяют, пусть и с трудом, управлять всеми городами напрямую из столицы.

 Кроме городского самоуправления в Шахристане существует и гильдейское самоуправление. Гильдии объединяют представителей одной профессии, причём для каждой профессии, как правило, существует третья, вторая и – самая почётная – первая гильдия. Третья гильдия предназначена для начинающих мастеров, работающих в одиночку или с помощью сыновей; во вторую гильдию поступают те, кто расширил своё дело до известных границ и обзавёлся подмастерьями и наёмными работниками; наконец, первая гильдия объединяет владельцев крупных мануфактур и торговых предприятий.

 В задачи гильдии входит забота о высоком профессионализме своих членов и об их благосостоянии: так, нечистый на руку купец отвечает не только перед законом, но и перед гильдией, однако гильдия же помогает разорившемуся торговцу отдать долги и не пойти по миру. Гильдия следит за уровнем дохода своих членов и устанавливает для них профессиональные стандарты и ограничения: например, купцу третьей гильдии разрешено водить караваны не более чем из десяти верблюдов, караван в тридцать верблюдов может позволить себе купец второй гильдии, а огромные караваны из полусотни верблюдов разрешены лишь первогильдейным купцам. Желающему же организовать грандиозный караван в сотню вьючных животных гильдия рекомендует объединиться с другими купцами, ибо в задачи гильдейского самоуправления входит и пресечение монополизации в профессии.

 Дворцы всех гильдий, кроме первой гильдии купечества, располагаются в Ширин-Алтыне. Если в обычном городе проживает много членов гильдии, то эта гильдия открывает там своё представительство. При этом некоторым профессиям иметь гильдии запрещено: это может быть связано с запретом самой профессии (так, нет гильдий у дурманщиков и черонкнижников) или с шахрайскими традициями (по этой причине в Шахристане запрещены какие бы то ни было гильдейские объединения для военных и чиновников).

 Делами каждой гильдии управляет гильдейский совет под руководством главы гильдии. Главы гильдий по традиции утверждаются в своих должностях эмирами, но избираются самими гильдейцами.

 Эмиры, являющиеся руководителями Шахрайского государства, избираются тремя Советами ежегодно – один в день летнего, а другой в день зимнего солнцестояния. Ими по согласию формируется правительство визирей, которое на сулейманский манер зовётся Диваном. Диван отчитывается перед эмирами, эмиры же – перед Советом Простолюдинов.

 Своё неказистое название Совет Простолюдинов носит оттого, что в древности представлял лишь интересы городского плебса. Однако со временем, забирая всё более власти у шаха и Совета Сильных, сей институт стал избираться всеми свободными шахраями подобно тому, как городская сотня избирается всеми свободным горожанами. Подобно же городской сотне, каждый год происходит переизбрание четверти Совета Простолюдинов. Он распоряжается государственной казной, принимает законы и может требовать от эмиров отставки того или иного визиря.

 По традиции, принятый Советом Простолюдинов закон должен получить утверждение Совета Сильных, который первоначально и был главным законодательным институтом Шахристана. Позже за Советом Сильных осталось лишь право вето: сперва, дабы отклонить неугодный закон, сильным достаточно было просто большинства голосов, позже этот порог увеличили до двух третей, сейчас же лишь единогласным решением Совета Сильных может быть отклонён закон, принятый Советом Простолюдинов. Совет Сильных объединяет глав или представителей влиятельнейших аристократических и купеческих фамилий Шахристана.

 Наконец, третий из шахрайских Советов – Совет Мудрых – состоит из уважаемых представителей гильдий, единодушно рекомендованных гильдейцами в качестве сведущих и прославленных разумом старцев. Совет Мудрых сам законы не принимает, однако обсуждает каждый из них и докладывает результаты сего обсуждения перед решающим голосованием в Совете Простолюдинов. Таким же образом Совет Мудрых выносит рекомендации по важнейшим вопросам для визирей, их Дивана и для самих эмиров. При этом, если последние намерены пренебречь рекомендацией Совета Мудрых, они обязаны подробно и убедительно объяснить свой отказ перед Советом Простолюдинов.

 Подписывать закон, принятый Советом Простолюдинов, по традиции обязан шах как глава государства. Кроме того, шах как глава первенствующего аристократического рода Шахристана исполняет обязанности председателя Совета Сильных. Он же формально производит в должности эмиров. Этими тремя функциями политическая роль шаха в настоящая время ограничивается, что оставляет ему немало времени для успехов на поприще коммерции.

 Все три Совета, собираясь на совместное заседание с Диваном, образуют Государственный Совет, который созывается для решения важнейших вопросов под тройственным руководством эмиров и шаха. Здесь замечу, что окрестные кочевые народы, не в силах уразуметь всех нюансов сложного шахрайского управления, как бы в насмешку зовут эмират 'Страной Советов'.

 Судебная система Шахристана делится на три уровня. Первый составляют городские судебные коллегии, каждая из которых специализируется на гражданских либо коммерческих спорах или же на уголовных разбирательствах. Обжаловать решения городских судей можно у присутствующих в городе государственных судей, каждый из которых специализируется на определённом виде дел. Решения государственных судей оспариваются в столице, в специализированной палате Государственного суда, заседающего во Дворце правосудия. Для решения самых важных дел этот суд собирается в полном составе, который и представляет собой высшую инстанцию шахрайского судопроизводства.

             От нашей гостиницы к шахскому дворцу вела широкая улица. Деревьев на ней мало, зато в обилии представлены галереи, похожие на тарабарские. Зайдя в эту галерею, дабы укрыться от палящего солнца, путник оказывается перед рядом многочисленных магазинов и чайных, разнообразие товаров, яств и напитков в которых столь велико, а вывески столь привлекательны, что нам лишь чудом удалось миновать их, не оставив там все свои деньги.

                          

 Нибельмес-ага в одежде забугорского покроя – совершенно не похож на себя!

             Чудо сие, в обычно плутоватом и умном лице нашего шахрайского проводника^[16], всякий раз уверяло нас, что такие замечательные, просто необходимые товары можно будет приобрести и на обратном пути, а пока ни к чему обременять себя лишней ношей. И, отойдя от манящих вывесок и витрин, мы и сами, как по волшебству, начинали понимать, что без всех этих покупок – даже без разнообразных фолиантов из лавок местных книготорговцев! – вполне можно и обойтись.

             Многочисленные заведения, в которых можно оставить деньги, предназначались не столько для чиновников, составляющих половину населения столицы, сколько для прибывших по торговым и служебным делам гостей, составляющих вторую половину оной. Признаться, с самых берегов Рахата мы не видели такого разнообразия лиц и костюмов!

             Обитатели столицы выглядели зажиточнее шахраев, виденных мною в провинции, хотя и последние в основной своей массе, как мне показалось, отнюдь не бедствовали. Дома столичных обитателей несколько обширнее и украшены роскошнее, но главным отличием столичного шахрая от провинциального является одежда: если в обычных шахрайских городах предпочитали восточные фасоны, то в столице чаще можно было увидеть костюмы забугорского покроя, которые шахрабадцы носили то ли по долгу службы, то ли в качестве дани моде.

                 

 Типажи, виденные мной на улицах Шахрабада: обыватели, прогуливающиеся со своими супругами, и купец, делающий некий заказ сабрумайскому учёному

             Одеждами столичная самобытность не ограничивалась. Видимо, дабы произвести впечатление на зарубежных гостей и приезжающих из провинции, местные улицы, проложенные с геометрической точностью, блистали особенной, неестественной даже для Шахристана чистотой: казалось, упавший на них мусор или даже неосторожно осевшая пыль тут же отскакивает от мостовой и с неимоверной скоростью уносится куда-то вдаль...

 – Магией улицы чистите? – спросил изумлённый не меньше моего граф, который по случаю визита к шаху также облачился в лучшую свою бекешу, от чего стал похожим на собственный парадный портрет.

 – Магией? – удивился Нибельмес-ага. – Если честно, мы относимся к этой отрасли знания скептически, хотя в Ширин-Алтынской школе магии и трудятся волхователи из Шантони и Узамбара. Но улицы приводят в порядок обычные дворники.

 – Так уж и обычные? – не поверил боярин.

 – Совершенно обычные... просто у них самые хорошие на Белом Свете инструменты и жалование, – лукаво добавил Нибельмес-ага и тут же спросил с явной гордостью: – Здорово получается, правда?

 – Да куда уж лучше!

 – И не жалко на дворников-то разоряться? – боярин казался чем-то уязвлённым. – У нас, в Лукоморье, говорят: чисто не там, где метут, а там, где не сорят.

 – Не в обиду будь сказано благородному послу, – как-то совсем в духе сабрумайских рестораторов начал Нибельмес-ага, – но состоящие на службе у эмирата учёные из братской Сабрумайской земли полагают, что ваша формула противоречит некоему принципу неизвестной мне науки термодинамики. Не знаю, что это такое, но у меня нет основания не доверять учёным. Я лично считаю, что слова 'чисто там, где не сорят' придумали те, кому жалко платить деньги дворникам.

 – Это ты сейчас на лукоморцев намекаешь?! – боярин явно готов был взорваться от возмущения.

 – Что вы, мне такое и в голову не приходило!!! Уверяю, я намекал на асхатов. Это они предпочитают жить в хаосе и мусоре. Видели бы вы горы отходов, окружающие их города!

 – Видели, – подтвердил я, вспоминая рассказы князя Грановитого об асхатской кампании и о том, как лукоморская смекалка пригодилась в преодолении асхатских мусорных баррикад. – Мы думали, они специально к нашему приходу накидали.

 – Нет, у них всегда так. Хотя асхаты уверяют не без гордости, что 'грязь – стены отечества'. И ещё говорят, что чем беднее и грязнее живут люди, тем больше в их жизни морали.

 – А как грязь связна с моралью?

 – Судя по всему, у нас с вами схожий образ мыслей: мы, шахраи, тоже этого совершенно не понимаем. А вот асхаты, представьте себе, искренне гордятся своим рабским образом жизни и неустроенностью своей страны! Асхатское бездорожье, говорят они, лучше всяких стен защищает их страну от завоевателей. А то, что оно разоряет самих асхатов хуже всяких завоевателей – на это им наплевать...

 – Ну с дорогами и в Лукоморском государстве, прямо скажем, не очень... – признался Никодим и едва заметно покраснел.

 – И вы этим гордитесь? – ужаснулся шахрай.

 – Чем тут гордится-то? – не понял Никодим.

 – Стыдимся мы этого... – честно уточнил граф.

 – Тогда не всё так плохо. То, что вы видите проблему и признаёте её, даёт надежду на решение этой проблемы! Безнадёжна ситуация, когда проблемы не понимают или считают, что так и надо. Так что построите вы дороги, я уверен! Думаете, когда наши предки пришли в эти земли, здесь уже были мощёные камнем трассы с путевыми указателями? Да здесь была дикая степь! Поколения за поколением трудились, прежде чем обустроить эту страну. И знаете, чем больше мы работаем, тем заметнее, что предстоит ещё много чего сделать. Не меньше, если не больше, чем сделали наши предки. А если почивать на лаврах, то скоро ничего кроме лаврушки не останется – и винить не кого...

 – Да кого уж тут винить, если сам ничего не делаешь!

 – Ну, асхаты вот склонны приписывать свои неудачи не неправильной организации труда, а проискам врагов...

 – Да как будто нужны они кому! – фыркнул боярин.

 – Вот именно за такие слова у них последнее время, насколько я слышал, модно обвинять во всех бедах Лукоморский обком, – улыбнулся Нибельмес-ага.

 – Наш обком?! – в один голос воскликнули мы трое, так что даже подивились своему единодушию, а Нибельмес перестал улыбаться.

 – Лукоморский обком, к нашей радости, уже давно распущен, – начал граф, словно дивясь нелепости подозрений. – Да и созывали его совсем против другого врага, пострашнее асхатов...

 – Когда мы создавали обком, то ни я, ни царица Елена, ни князь – тогда ещё никакой не князь – про асхатов и слыхом не слыхивали! – мне было до слез обидно за такой поклёп на наше героическое, не побоюсь этого слова, предприятие недавних грозных дней.

 – Да и обком – он же того... оборонное командование! А не нападальное... нападательное... нападывательное... тьфу на них... Я же правильно понимаю? – почесал украшенной перстнями дланью в затылке боярин, и даже Пётр Семёнович указал на него как на последний аргумент неопровержимой логики.

 – Уважаемые лукоморцы, до этой минуты, признаюсь, я вообще не слышал ни про какой Лукоморский обком. Про очередное асхатское суеверие я хотел рассказать в качестве шутки...

 – Хороши шутки – на честных лукоморцев напраслину возводить!

 – Но, Ваше сиятельство, согласитесь, возвести напраслину на кого-нибудь большого, сильного и чужеземного куда проще, чем расписаться в собственном безделье и бездарности.

 – Вообще-то честно и по совести было бы признать свое неумение...

 – А если бесчестно и бессовестно?

             За таковым разговором мы дошли до очередного перекрёстка, оформленного, как и большинство столичных перекрёстков,  в виде небольшой круглой площади, в центре которой на аккуратной клумбочке возвышался памятник очередному героическому шахраю^[17] и устроенной у его ног караулкой. Хотя за время пребывания в Шахристане я уже начал привыкать к обилию стражи на улицах города, но всё же в столице вооружённых патрулей было особенно много.

 – На каждом перекрёстке, смотрю, у вас солдатики стоят, – приметил караулку и боярин Никодим. – Словно врага какого ждёте...

 – Врагов мы предпочитаем ждать на границе, а не в столице, – деликатно улыбнулся Нибельмес-ага, так что ему почти удалось скрыть сквозившие в реплике нотки превосходства. – А на городских улицах стража призвана услаждать взор обывателей и вселять в них ощущение безопасности.

 – Безопасности? – не понял боярин. – Так стражники ж не на цепи! А раз не на цепи – значит опасны.

 – Не знаю, как у иных народов, – деликатность шахрая явно трещала по швам, – а шахрай видит опасность в разбойниках и хулиганах. В стражниках он видит защиту.

 – Не сомневаюсь, что ожидания шахрайцев всегда оправдываются, в отличие от улюмцев, караканцев и прочих ваших соседей, о которых я имел возможность читать вслух нашим уважаемым послам, пока мы ехали, – поспешил вставить я примирительную реплику.

 – Не всегда, увы, – сокрушённо покачал головой Нибельмес-ага. – Наша стража всё ещё далека от совершенства... Но мы для того им деньги – немалые, кстати! – платим и за то с них по всей строгости непременно спрашиваем, дабы они как надо работать учились. А вот, кстати, нам как по заказу маленький пример работы городских стражников! – воскликнул наш проводник, указывая на потасовку на противоположной стороне проспекта. Приглядевшись, мы увидели, что стражники повалили наземь и охаживают дубинками разбойничьего вида субъекта. Субъект вырывался, изрыгал проклятия и угрозы, но за каждой новой репликой следовал новый удар дубинкой, так что он вскоре угомонился. К нашему удивлению, Нибельмес-ага без предупреждения кинулся к стражникам с самым неожиданным вопросом:

 – Что это вы делаете, офицер-ага?

 – Задерживаем правонарушителя, оказавшего сопротивление, гражданин-ага, – несколько устало, словно в последние полдня занимался исключительно тем, что отвечал на этот вопрос, проговорил, по очевидности, командир отряда дубинконосцев.

 – А дубинкой его за что? – не унимался наш шахрай.

 – За то, что этот... правонарушитель в пьяном виде пытался выломать дверь лавки, а потом не только не подчинился законным требованиям городской стражи прекратить взлом и дать объяснения, но и стал всячески оскорблять стражников, чем свидетели эти уважаемые граждане, – офицер указал на прохожих, ожидавших поблизости, и те степенно закивали.

 Наш проводник, вежливо поблагодарив за ответы, вернулся к нам, благо мы последовали за ним к месту задержания и сейчас стояли подле прохожих, вызвавшихся быть свидетелями.

 – А и смел ты, Нибельмес, – уважительно покачал голов граф Рассобачинский. – Я думал, сейчас они и тебя дубинкой огреют под горячую руку. Потому что лезешь. Под горячую руку.

 – А у него, небось, одежда чиновничья, вот его тронуть и не посмели! – догадался боярин Никодим.

 – Одежда у меня самая обыкновенная, – улыбнулся наш проводник, – к тому же шахрайские чиновники имеют не так много преимуществ перед обычными гражданами, хотя я понимаю, что вам, должно быть, это непривычно. Так что задавал вопросы я как обычный гражданин. И как обычный гражданин получил бы дубинкой, если бы продолжил приставать к офицеру после ответа на положенные вопросы и не послушался бы предупреждения не мешать работе стражников...

 – Только чудно они у вас говоря: 'гражданин-ага', 'офицер-ага', 'правонарушитель'... Язык сломаешь, пока объяснишься!

 – Это церемониальные формулы. Они сложны, но так выражаться велит традиция.

 – А если вдруг они вырязятся не по традиции? – не удержался  граф.

 Нибельмес закусил губу.

 – Тогда, если свидетели это подтвердят, то законники, представляющие интересы преступника в суде, смогут опротестовать правильность задержания, потому что традиция была нарушена.

 – И что? – не понимая проблемы, хмыкнул Никодим.

 – И суд будет вынужден отпустить бандита и оштрафовать стражу.

 – Ерунда какая... – фыркнул боярин.

 – Не ерунда, а закон, – насупился наш проводник.

 – Закон – ерунда, но это закон! – нашел консенсус Расобачинский и поучительно продолжил: – Замечательный стимул к вежливости и соблюдению традиций!

 – Можно сказать и так, – невольно улыбнулся чиновник.

 – То есть работа стражников – это задержание таких вот дебоширов? – спросил я, глядя, как скрученного взломщика уводят по направлению к караулке у следующего перекрёстка.

 – Прежде всего. Стражники ведь должны обеспечивать покой обывателей. А в столицу, как и в другие крупные шахрайские города, приезжает много... гостей. Издалека. И не все из них ведут себя подобающе. То, что приезжают гости – это выгодно. Но если при этом они будут мешать гражданами, то это будет...

 – Невыгодно? – догадался граф.

 – Именно! Так что следить за надлежащим поведением гостей, усмирять приезжих и местных дебоширов, пресекать кражи и тому подобные бесчинства – сегодня это и есть основная работа городских стражников. За это они, как я уже сказал, получают хорошее жалование, а их семьи – уважение сограждан...

 – Не жалко деньжищи-то такой уйме стражников платить? – перебил шахрая Никодим. – Собирали бы они с купцов деньги, они же их охраняют!

 – Жалко. Но не платить – невыгодно. Ведь безопасность дорог, улиц и самой торговли служит необходимым условием процветания государства. А охраняют стражники не только купцов, но и всех граждан. Если же разрешить вооруженным людям брать поборы с купечества, то вся торговля вскоре сойдёт на нет, потому что большая часть негоциантов разбежится, а меньшая станет не просто платить поборы, а прямо подкупать стражников и натравливать их на своих конкурентов. А это уже почти неотличимо от разбоя. Нам это не нужно. Во времена наших дедов отряды стражников уже воевали с бандами разбойников, которые тогда держали в страхе граждан и были порухой коммерции. Но, к счастью, прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как мы их повывели...

 – Казнили! – догадался боярин.

 – Продали, – уточнил шахрай.

 – И почем кило разбойника? – гыгыкнул Рассобачинский.

 – Да пока покупателя на такой товар найдешь – проще того... этого... – боярин живописно изобразил затягивающуюся петлю со всеми последствиями.

 – Разве можно казнить гражданина Шахристана! – сделал большие глаза проводник. – Наши мыслители давно обосновали очевидный факт, что казни развращают нравы общества и при этом отнюдь не помогают бороться с преступностью. Так что казнить шахристанского гражданина по нашим законам нельзя... а вот продать можно, если на то будет приговор Государственного суда. За здорового, образованного раба кочевники дают хорошие деньги. Конечно, чтобы выручить приличную сумму, часто приходилось организовывать предпродажную подготовку – обучать грамоте, ремеслу, в отдельных случаях – основам коммерции или искусств... Право, даже продавать жалко было. Такие бандиты нужны самому, как говорится.

 – Но закон суров... – напомнил граф, Нибельмес согласился и продолжил:

 – Кроме того, закоренелым убийцам и прочим сквернавцам смертная казнь может быть слишком мягким наказанием – а конфискация имущества и потеря свободы для шахрая хуже потери жизни. Кстати, имущество приговоренного к высшей мере целиком достаётся пострадавшим, а потому государство не заинтересовано в вынесении подобных приговоров, разве что действительно в крайних случаях.

 – Почему не заинтересовано? – заинтересовался я. – Разве это не справедливо?

 – Конечно, справедливо! – развел руками наш гид. – Но если учесть, что имущество разбойника, не приговоренного к высшей мере, достается государству... Ну и, кроме того, в случае судебной ошибки смертную казнь исправить нельзя, а вот выкупить человека из рабства – можно. Судейские чиновники обязаны тщательно отслеживать судьбу проданных в рабство по приговору...

 – А были и судебные ошибки? – спросил я.

 – Были, – вздохнул шахрай. – Это позорные пятна на репутации нашей судебной системы, хотя в обоих случаях невинно приговоренных выкупили у караканцев, после чего казна возместила им стоимость конфискованного имущества и неполученных за годы рабства доходов. Вдвое большую сумму реабилитированные шахраи получили от казны в качестве компенсации за бесчестье.

 – Я смотрю, честь шахрая дорого стоит, – удивился граф.

 – Честь шахрая бесценна! Но это не освобождает того, кто на неё посягнул, от финансовых обязательств... Так что да, честь шахрая действительно дорого стоит.

 – А они были женаты? – решился задать я тот вопрос, который возник у меня при первых словах шахрая про судебные ошибки древности.

 – А вот здесь, Дионисий-ага, вы нашил слабое место нашей судебной системы, – признал шахрай после минутного раздумья. – Они не были женаты, а потому вину государства перед ними оказалось возможным по большей части загладить деньгами. Но ведь честь семьи это средоточие, главная составляющая чести шахрая, этот ущерб деньгами не компенсируешь! А жена приговоренного к высшей мере наказания – рабству – считается свободной и имеет право снова выйти замуж, не будучи порицаема согражданами. А если такой приговор был несправедлив... Нда... Сраму не оберешься...

 – Эка невидаль – несправедливый приговор! – усмехнулся боярин Никодим. – Да долго ли судью подкупить, если нужно?

 – Наши судьи взяток не берут...

 – Ага, так я и поверил! – расхохотался уже и граф Рассобачинский. – Ты искренне считаешь своих судей альтруистами и бессребрениками?!

 – Вообще-то я считаю их жадными крючкотворами, к тому же эгоистами, каких мало. Если бы вы с ними имели дело, то вы бы поняли, что так оно и есть. Но именно поэтому они взяток не берут.

 – Это как так?!

 – Невыгодно. Сколь бы ни была велика взятка, но она никогда не сможет компенсировать судье неизбежную потерю обильного жалования и щедрой пенсии. А взяточник потеряет их непременно. При малейшем подозрении в несправедливом или просто бесчеловечном приговоре судья отвечает перед городской сотней или Советом Простолюдинов. И если он не сможет доказать своей невиновности, то ему обеспечена позорная отставка, немалый штраф и общественное порицание. Иными словами, ни на одно приличное место ни в одной гильдии он рассчитывать уже не может.

 – А почему одни отчитываются перед сотней, а другие – перед Советом? – заинтересовался я.

 – Это зависит от статуса судьи. Перед городской сотней отчитываются городские судьи. Таким судьей может стать гражданин не моложе сорока и не старше пятидесяти лет, имеющий безупречную репутацию и засвидетельствованный от своей гильдии как опытный специалист. После получения такой характеристики претендент на должность судьи несколько лет изучает законы и служит в суде в качестве секретаря или поверенного. В случае успешной сдачи экзаменов на него вторично собираются характеристики в гильдии и в городской сотне, причём если семья будущего судьи промышляет сомнительными сделками, то он практически не имеет шансов получить должность. Если же все вторично свидетельствуют о его безупречной репутации и о его принадлежности к достойной семье и достойному клану, то судья начинает работу в одной из коллегий городских судей. Лучшие городские судьи получают статус государственных судей, которые рассматривают жалобы на решения городских судей. Государственные судьи сменяются в каждом из городов один раз в год и, таким образом, постоянно переезжают с места на место. Вершина же карьеры для судьи – переехать в столицу на должность судьи Государственного суда.

             Я внимательно слушал повествование шахрая о местном судопроизводстве, а потому не заметил как проспект закончился и начался центральный парк. Устройство парка было подчинено восьмигранному устройству города и базировалось на сложном узоре аллей и дорожек, на пересечении которых были устроены клумбы и фонтаны, а по периметру виднелись несколько искусственных водоёмов, окружённых плотной стеной зелени. Вероятно, с высоты птичьего полёта парк должен был напоминать причудливую паутину паука-эстета, протянувшего от углов творения своего нити главных улиц до самых городских стен и дальше, к соседним городам... 'А потом и к соседним странам и угодившим в эту паутину народам' – почему-то подумалось мне, но развивать эту мысль я не стал, поскольку счел её несколько поспешной.

              

 Центральный парк Шахрабада. Предполагаю, что именно так выглядид с высоты птичьего полёта одна из его окраин.